Броманс

billie eilish — bellyache

Приходит Пак в эту тёмную бездушную квартиру, где всегда холод могильный гуляет, и не помогает ни одежда тёплая, ни чай, которым язык обожёшь при первом глотке. Пак специально выбрал именно это помещение, где окно выходит не на улицу, а на кирпичную стену соседнего здания, где всегда лужи глубокие и сыростью пахнет. Обои здесь лимонные, не новые, но и не обветшалые, только около окна, где более сыро, слегка отклеились. Кровать большая, чересчур большая для одного Пака. В такой кровати он хотел бы в объятьях тёплых лежать, укрываясь коротким одеялом, что не хватает на двоих, но это и не имеет значения. Шкаф старый вместительный, среди полок его потеряться можно. Одежды там столько, что всё это громоздкое мебельное изделие заполняет, но используется и в свет выходит лишь четверть. Подле кровати прибито три полочки, и не понятно, зачем они здесь. На них какое-то барахло, что Чимин скупил просто так, лишь бы пустоту заполнить. На них книги лежат, что ни разу открыты не были, фигурки причудливые, которые при желании даже не разберёшь, мелочь какая-то, вроде ручек и маленького блокнота, который листы девственно-белые имеет, так как Чимин и не помнит о его существовании, сигареты самые дорогие ментоловые. Пачка неоткрытая даже лежит. Не притрагивался к никотиновым наркотикам Чимин, но исправно, каждый месяц, покупал новую, предварительно выкидывая старую, что также, ровно тридцать один день, лежала на полке, собирая пыль. Они хранят нестираемые воспоминания, что лежали на полке его сознания. Он ненавидит ментоловые.

***

Чимин специально свет не включает, по памяти ставя свою обувь в сторонку, скидывает с плеча рюкзак прямо здесь, готовый наконец снять обличие. Умывается холодной водой, капли которой стекают по шее, заползая под высокое горло свитера и холодя неприятно кожу. Входит в гостиную, морщась от того, что свет включать пришлось, дабы не потеряться в темноте. Скидывает с себя одежду, а потом, проклиная себя за неаккуратность, поднимает вещи с пола, складывая на этот раз бережно. Скользит взглядом отрешённым по полкам, останавливаясь на специально выделенной для каждодневного ритуала. Одежда чередуется цветами: то уходя в чёрный, то взрываясь разноцветным фейерверком. Он поддевает пальчиком цветастую кофту, открывающую вид на его острые ключицы, что покрыты синяками: то фиолетовыми, то желтоватыми, которые скрывает вечно под безразмерным свитером с высоким горлом. Сероволосый собирается надеть ещё и брюки кожаные, совсем неудобные и сдавливающие движения, но ахуительно подчёркивающие его задницу и стройные ноги. Раскладывает одежду на кровати, а сам блаженно в ванну идёт и выключает в своей комнате свет, где темнота теперь навалилась гнетущая и пугающая, но Пак терпит. Заходит в ванну и понимает, что без света не обойтись, поэтому обречённо нажимает на включатель, и глаза у него слепнут от этого действа, но зрачки привыкают, и он снова тянется к шкафчику, доставая контейнер с линзами. Бережно снимает эту маскировку, кладёт её в раствор и поднимает глаза. Как и каждый вечер корчится от цвета радужки, что, кажется, хранит всю зелень этого мира, и обречённо вздыхает. Из нижнего шкафчика достаёт потёртую косметичку, которая отличалась большим размером, но маленьким содержимым. Она хранит каждодневные и грустные воспоминания, но он послушно каждый вечер достаёт её и вываливает содержимое, растерянно оглядывая, не зная, с чего начать, словно выбор у него большой был. Прямо как сейчас. Глаза он подчёркивает лишь слегка, чтоб выразительнее казались, хотя, если подумать, куда больше. И так глаза малахитовые сверкают, а слегка подведённые, приковывают взгляды, от которых он часто отмахивался, как от надоедливой мухи. Берёт бесцветный блеск, что тут же покрывает его пухлые губы тонким слоем, пахнущий чем-то сладким. Укладывает серые волосы, что вечно лезут в глаза, с отросшей чёлкой, делая ровный пробор, чтобы лоб открылся, отчего ещё больше малахит сияет. Он так любил волосы свои зачесывать и откидывать рукой назад, а они никак не желали подчиниться Чимину. Это ни капли не раздражало Пака, он мог часами перебирать так свои волосы, не уставая. Привычка. Банальная привычка, которая радовала Чимина до дрожи. Одевается совсем медленно, как-то отрешённо, не забыв взять джинсовку, что совсем не спасала от холода. Закрывает квартиру, мысленно с ней прощаясь, думая, что очередная вылазка может слишком затянуться. Быстро спускается по лестнице, от скорости у него начинает быстро биться сердце, но он уже не понимает: от бега это или от нетерпения. Выходит на морозный воздух, который пробирает до костей, и от которого не спасает тонкая куртка, кажется, сними он её — ничего бы не изменилось. Выдыхает через рот, отчего клубы пара маленькими облаками нависают над его головой, поднимаясь выше и растворяясь в темноте. Он ненадолго застывает, наслаждаясь одиночеством и пустой головой, которую хоть сейчас не мучают тревожные мысли. Но потом он отмирает, думая, что минуты блаженства закончились, и пора идти.

***

Пак находит очередной клуб, в таких всегда битком людей, тут не найдёшь богачей, что предпочитают дорогие напитки, развлечения, окружение. Дорогих людей. Здесь все обычные, здесь всё обычное. Даже наркотики, что некоторые смелые барыги толкают, обычные. И Паку нравилось. В этом пропахшем потом, алкоголем и чей-то блевотой клубе он чувствовал себя комфортно. Он как всегда без проблем проходит в клуб, улыбаясь незнакомому охраннику, что ещё не знает о замыслах этих колдовских глаз. А когда узнает — больше не увидит его никогда. Даже если сам Пак явится на порог клуба — его не пустят. Он не знает, что будет делать, когда клубы, в которых он ещё не внесён в чёрный список посетителей, закончатся в этом городе. Скорее всего, он будет выезжать за город за очередной порцией боли. Он пробирается сквозь толпу танцующих тел к барной стойке, садится на высокий стул, смотря на бармена, что уже, кажется, пришёл в готовность начать задушевный разговор, но Чимину это не нужно. Он сидит так долго, продолжая буравить взглядом окружающее, игнорируя слова бармена, что предлагает выпить, дабы развлечься. Пак развлечётся по-другому. Для этого не надо нажираться в говно, не надо перетягивать жгутом предплечье и даже стрельнуть у кого-нибудь травку. Он сделает по-другому. Спустя время Чимин повернулся к толпе, выискивая себе сегодняшнее развлечение, в нетерпении ёрзая на стуле. Цель обнаружена. Пак спускается и в такт музыке немного покачивает бедрами, отчего рядом стоящие поглядывали на него, но не это ему нужно. По старой отработанной схеме, подходит к парню, что сейчас увлечённо танцует и не видит надвигающегося Пака. — Эй, парень, — кладёт руку на плечо жертве, слегка поворачивая к себе, из-за чего тот немного покачнулся. Видимо, наличие алкоголя, а возможно, травы, в крови взяло своё. Парень заторможенно смотрит на Чимина, что сейчас окликнул его, выдаёт бессвязное «чё», на которое Пак только хмыкает. — Ничё, — отвечает Чимин, и его кулак встречается с лицом парня, который взвыл от боли и потерял координацию от неожиданного удара этого смазливого мальчика, который сейчас довольно улыбался и готов был нанести ещё один удар, но промазал, скорее нарочно, не желая так быстро заканчивать. Парень налетает на Пака с кулаками, желая разбить ему лицо, но промахивается пару раз и не достаёт до головы сероволосого, что так ловко уворачивается от попадания в голову, но нисколько не сопротивляется ударам по телу. Он буквально чувствует, как всё новые и новые синяки появляются на его рёбрах, плечах, ногах. Везде. Боль везде. И Паку это нравится. Как часто бывает в клубах — маленькая драка превращается в побоище, где уже не разберёшь, зачем в драку полез. Действительно, тебя ударили, или ты за компанию, поэтому втянуты оказываются все. У Чимина несколько раз менялся противник и каратель, но каждого он принимал с распростёртыми объятьями, больше никому не нанося удары, только получая их. Особо трепетно относится к синякам на лице и допустить не может, чтобы хоть один красовался на его коже. Их тяжелее убрать. Их не скроет одежда, поэтому это сразу вызовет вопросы от преподавателей и, возможно, один слегка заинтересованный взгляд среди студентов, но и тот быстро потухнет. Чимин уже не понимает, где находится, сколько людей перед ним, сколько ударов он пропустил, а от скольких увернулся, у него в крови только адреналин бушует, а сердце быстро бьётся, отчего его стук отдаётся в ушах. Понимает, что вот она — очередная доза наказания и наслаждения, которую он получает каждую неделю, ненадолго успокаиваясь и не думая о своих внутренних демонах, которые его терзают. Он вываливается на улицу, игнорируя охранника, который хочет самолично ему лицо набить за драку, которая повлекла за собой разбитый алкоголь, что на полках в баре стоял, и сбежавших посетителей, что не хотели оказаться втянутыми в потасовку. Чимина грубо к себе поворачивают, желая привлечь его внимание, но тот не реагирует, потому что ещё не отошёл от побоища и испытывает подобие эйфории, как очередной употребляющий в этом клубе. Когда охранник начинает что-то гневно кричать и размахивать руками, Пак понимает, что дело пахнет жареным, и пора сматываться. Он аккуратно разворачивается и даёт дёру, так шустро, что вначале громила опешил, а потом с гневными ругательствами побежал следом, думая, что точно поймает нарушителя, по вине которого полклуба разъёбано. Но он ошибся, Пак не впервой убегает от погони, поэтому уверенно петляет между домами, желая скинуть хвост. Ей богу, как в ёбанных боевиках, только Чимин нихуя не Тарантино и не знает, когда его поймают. Хотя лучше бы поймали и выбили это дерьмо, что вошло в привычку, из его головы. Когда крики прекращаются, Пак немного замедляется, тяжело дыша, а потом улыбаясь самой искренней улыбкой, что есть у него. Чувствовал себя безумцем, которого забавляет насилие. Отчасти это правда. Только так он может скинуть этот груз с души, только подставляясь под кулаки незнакомых ему людей, он чувствует себя человеком. Он определённо сумасшедший. Чимин посмеивается, что после перерастает в громкий гогот, похожий на смех самого счастливого человека, но это только для окружающих. Не все различают в этом смехе надрывные ноты, когда кажется, что вот-вот случится неминуемо, но этого не происходит. Довольный Пак идёт домой, ступая лёгкой и пружинистой походкой, насвистывая какую-то мелодию, запомнит которую лишь морозная ночь.