Броманс

RM — moonchild

Взгляд изучает мужчину, что сейчас сидит за бумагами и самозабвенно их перебирает, изредка делая пометки карандашом, зажатым между пальцами. На некоторых моментах он хмурит тёмные брови, в которых видны серебряные волоски, похожие на тонкие нити. Рубашка на нём гладко выглажена, но верхние пуговицы распахнуты, а галстук откинут в сторону. Этот мужчина даже в своём доме соблюдает дресс-код. Как будто он сейчас не сидит в личном кабинете, который делать в доме оказалось большой ошибкой. Теперь он и дома работает. Дышит работой, живёт работой. Да, он и любит только её. Юнги вот уже двадцать минут сидит напротив этого человека, изучая его, как в первый раз, не понимая, зачем он мог его позвать. Ему пришлось тащиться в другой конец города, где все дома как на подбор, словно сошли со страниц журналов о самых дорогих архитектурных сооружений. Парня душил пафос, что практически витал в воздухе, и, кажется, можно было даже ощутить запах свеженапечатанных денег, которые хрустели под ногами вместо опавших листьев. А мужчина будто бы забыл о существовании Мина, который хотел бы исчезнуть прямо сейчас. — Зачем звал? — спрашивает обманчиво спокойным голосом, желая скрыть недовольство. Не покажет он ни единого чувства этому человеку. Не ему.  — Ты пришёл, — утверждает тот, наконец поднимая глаза на юношу и откладывая бумаги в сторону. Мин удивлённо вскидывает брови. Он серьёзно удостоился такого большого внимания. Видимо, где-то на горе раки не только свистнули, но и поебались. — Как видишь. — Ты не ходишь в университет уже два месяца. Почему? — Юнги крышу срывает от вопроса, он готов с кулаками накинуться на этого человека, разукрасить его лицо парочкой фингалов. — «Почему»?! Ты спрашиваешь: «почему»?! А почему, дорогой отец, я должен туда ходить?! Только из-за того, что эти жирные ублюдки хотят твои сраные деньги и готовы терпеть меня до конца года, лишь бы их карманы были полны этого дерьма! Мне не нужен ни ты, ни университет, ни мнимая забота — избавь меня от этого! А проще отъебись и дай мне пожить спокойно! — поток бранных слов перестал литься из его рта, и он, тяжело дыша, опустился на стул, наконец выплеснув всё. В какой раз Мин срывается уже и сосчитать тяжело, каждый раз обещает, что будет холодным, как айсберг в океане, но нарушает свои же обещания, теряя терпение раз за разом, как видит этого человека. — Всё сказал? — лицо старшего Мина вдруг сделалось строгим и нетерпеливым. — А теперь послушай меня: ты будешь ходить в этот университет, появляйся там хоть раз месяц, хоть раз в год, меня это не касается, — и Юнги действительно видит, что его родителю все равно на это. Гневные триады бессмысленны, сопротивление бесполезно, — но ты закончишь его, потому что я так сказал. В руках Мина старшего силы и власти больше, чем денег. Безразличие. Им он может управлять как хочет, отмахиваясь от сына и всего раздражающего. Юнги смотрит на этого человека, с такой детской обидой, которую никогда признавать не хотел, но она была живее всех живых. Не мог он игнорировать отца просто потому, что понимал: этот суровый мужчина единственное, что у него осталось. Как жаль, что так думает только сын. Мин уходит из кабинета мужчины, не сказав ни слова, не хлопнув дверью, не пыхтя и не злясь, как черт. А просто уходит, с раздирающей внутри обидой и тоской по родительской любви.

***

Чимин как всегда приходит в университет пораньше, гуляя и петляя по коридорам. Хочется потеряться в этом огромном здании и никогда не найти выход, однако Пак сам понимает, что данное невозможно, а ведь так хотелось верить в это. Он забывает, сколько времени прошло с начала прогулки, поэтому слегка теряется, глядя на настенные часы в холле. Как он мог не заметить толпу студентов, что прибывали в университет незадолго до начала пар, а кто-то и после них, равнодушно волочат ноги, не желая находиться здесь. Чимин завидует этим людям, которые имеют планы, цели, стремления, друзей, семью… Пак чувствует, как комок тошноты подкатывает к горлу. Жалость. Опять он себя жалеет, топя себя в этом чувстве, которое вроде не было новым, но с каждым разом настигало его сильнее, чем в предыдущий раз. Он отбрасывает эти мысли и буквально проглатывает мерзкое чувство, спеша на пару. Заходит раньше преподавателя, как всегда садясь за первую парту, где кроме него никто не сидел, раскладывает тетрадки бережно и складывает руки, смотря на доску, как верный ботан, ожидая опоздавшего учителя. Пак мало кого терпел, но именно господина Чхве на дух не переносил, да и вряд ли нашёлся бы человек, даже среди преподавателей, которые добрым словом вспоминает этого заносчивого старикашку. Он отличался мерзким характером, чрезвычайной придирчивостью к студентам и заработать у него «отлично» было практически невозможно. Но Чим смог. Он каждый раз дико радовался, когда Чхве ставил ему высший балл, скрипя зубами, ведь не мог придраться ни к чему. Опаздывать к нему на пару было бы верхом тупости и долбоебизма, поэтому Пак проклинает свою забывчивость из-за которой мог пострадать. Морщинистый гриб прибыл, окинув недовольным взглядом аудиторию и что-то злобно бурча себе под нос, направился к доске. Кинув свое барахло на стол так небрежно и раздражённо, словно все были виноваты в этом мире, кроме него. — Записываем новую тему, — дребезжащий, противный голос разнёсся по аудитории, а затем мел ужасно скрипнул, отчего студенты поморщились, хотя, возможно, виноват голос Чхве. Нудная и скучная пара иногда разбавлялась колкими фразами преподавателя в адрес студентов и его же кашлем. Как в старых добрых сказках: ничего не предвещало беды, как дверь в аудиторию распахнулась (очевидно, с ноги), и в проёме появился самоубийца. Так подумал Пак, когда понял, что студент опоздал на пару к Чхве. Чимин окинул его взглядом, равнодушно скользя по его лицу, не запоминая как всегда ни детали, будто у него вместе с этими липовыми очками включалась функция «размытые лица — секунда — и я уже не помню, как ты выглядел». Но его это даже радовало, не надо было запоминать ненужных людей. Демон внутри Чимина потирал ладошки, радуясь чужому горю и обеспеченным шоу, поэтому запасся попкорном, откинулся на кресло и увлечённо наблюдал. Будет весело. Пак уже видит, как господин Чхве взрывается потоком бранных слов, забывая подбирать выражения и всячески оскорбляя студента, но вместо этого Чхве глубоко вдыхает и открывает рот, но потом смотрит на лицо вошедшего, и его рот также захлопывается, а взгляд начинает дырявить конспект по теме. — Входите. И больше не опаздывайте, — по аудитории разносится шокированный возглас, и Чимин не остаётся в стороне, так же пялясь во все глаза на явно сошедшего с ума Чхве. Некоторые начинают заинтересованно коситься на парня и перешептываться, а в большей мере от женской половины слышны неразборчивые восхищённые шептания. Концерт отменен, лавочка прикрыта. Демон паковский недовольно ворчит, прибирая разбросанный попкорн, и уходит в глубь сознания Чимина. Сероволосый недовольно фыркает, но почти сразу забывает о таком разочаровании, а студент, видимо, не нашедший место позади, приземляется рядом с Чимином. Пак невольно вскидывает глаза, отмечая потёртую куртку, тяжёлые ботинки и отдалённо знакомый морозный запах. Он не придаёт этому значения и теряет интерес к сидящему, поэтому теперь он полностью поглощен скучной и нудной парой. Он не чувствует на себе изучающего взгляда со стороны, что рассматривает его с головы до ног. Юнги рассматривает паренька, что сидит с абсолютно ровной спиной, увлечённо наблюдает и слушает преподавателя. Мин хмыкает на такой поистине доисторический материал: думал, что перевелись такие типичные ботаники, что знают всё, носят очки большие и ужасно заносчивы и надоедливы. Но Юнги не чувствовал к себе ни малейшей эмоции, абсолютно неприступная крепость. Его, кажется, совсем не волновало, что такой «плохиш», как Мин, сел рядом с ним и может пошатнуть его безукоризненную репутацию. Мин практически не видел его лица, только пухлые губы, которых иногда касалась ручка, когда юноша о чём-то задумывался. У Юнги почему-то возникло ощущение, что паренёк чересчур смазливый, а потом в его памяти всплывает размытый эпизод, в котором он уже встречался с очкариком. Это мало что меняло в его восприятии, и он теряет интерес к юноше, погружаясь в мысли ни о чём.