Броманс

Troye Sivan — Fools

Утро обычно приносит облегчение, забирает все тревоги предыдущего дня, освещает своим светом, даря надежду, и проблемы больше не кажутся такими масштабными. Чимин всегда был полностью с этим согласен, хоть и любил тёмное время суток больше, ведь оно обнажало его чувства, и он в хоть какой-то момент чувствовал себя настоящим. Но это утро не принесло ни облегчения, ни озарения, как решить проблемы — оно лишь в очередной раз доказало, что ничего не решено. Захотелось снова забыться мёртвым сном из-за пережитых ночью событий. Отмотать время назад, и скитаться по незнакомым улицам Сеула, и мечтать оказаться дома — в этом Пак видел больше спокойствия, чем сейчас, когда он должен встретиться с проблемой лицом к лицу. И не сбежать ведь. Чимин бледным привидением поплёлся на кухню, где привычно сгорбившись сидел Тэхён и высматривал что-то на дне чашки чая. Если бы там были все ответы на вопросы, Паку было бы однозначно легче, и он бы не отказался взглянуть туда тоже. Чимин чувствовал, как чужой взгляд прожигает ему затылок, и, кажется, слышится даже немой упрёк, мол, ну, давай, расскажи мне, что произошло вчера. А Пак хотел бы сам ответить на этот вопрос, только вот ответа-то нет. Все события кажутся смазанным пятном, и при этом так чётко Чимин ничего не помнил уже давно. Кажется, откроешь рот — и польётся неконтролируемый поток предложений, бессвязных и сбивчивых, а в итоге, ничего толком и не сказав, парень разрыдается. Не это сейчас нужно Паку. Не хочется говорить ровным счётом ничего, но взгляд теперь прожигает не затылок, а лицо Чимина. Не стоило, наверное, покупать стул, теперь не отвертишься от пытливых грустных глаз. — Как себя чувствуешь? — Ким точно светскую беседу ведёт, не хватает только оттопыренного мизинца, чай ведь имеется. — Неважно, — врать теперь точно не в приоритете Чимина. Опять эта звенящая тишина и надоедливые часы, которые слишком громко тикают и будто отсчитывают момент, когда Пак взорвётся. И, кажется, они дождались. — Вчера какой-то мужик, которого я послал недавно в клубе, случайно увидел меня, когда я возвращался домой, — слова сами вылетают непроизвольно, и Чимин даже не противится их остановить. А Ким всё так же смотрит, только теперь мягче, но тревоги в глазах с каждым словом всё больше и больше. Он не торопит, хотя точно видно, как пытается сдержаться и не задать возникший вопрос из тысячи. — Он почувствовал себя оскорблённым из-за того, что я обозвал его член, — кривая усмешка появляется на его лице, а смеяться ведь вообще не хочется, просто скрыть надо весь свой страх былой, который утром накрыл ещё сильнее, когда Пак понял, что могло произойти. — Честно сказать, он хоть и не успел доказать мне, насколько я ошибся в своих словах, но разозлил я его знатно. В глазах напротив неверие, тревога и страх, сродни тому, который Чимин испытал в тот вечер, будто Ким был там и всё видел, а сейчас смотрит так непривычно. Непривычно жалостливо. Ким подсаживается ближе, а ножки стула царапают пол, отчего вся напряжённость немного пропадает. Большая ладонь накрывает руку Пака, успокаивая, а другая — гладит нежно по спине, и Чимин чувствует облегчение, хотя он не льёт слёз. Как Пак мог забыть, какой на самом деле Тэхён. Он не типичный для этого мира, для всей Чиминовой жизни. Настолько нетипичный, что, когда случайно вернулся домой пораньше и увидел Чимина за привычным занятием с лезвием в руках и наполненной ванной, не бросился плакать или ругать сероволосого. Он только сказал: — Я не очень люблю трупы, поэтому не надейся, что я позвоню в скорую или буду тебя перетаскивать. Поэтому советую слить воду, мертвечина отвратительно пахнет, а мокрая вдвойне. И Чимин понял. Понял, что никогда не дождётся от Кима нормального общения, потому что Тэхён никогда и не являлся таковым. У него всё чудно и странно, начиная от мыслей и заканчивая заботой, ведь страх в глазах в тот момент был неподдельным. Ким Тэхён неподдельный. Не сказать, что Чимин взял и бросил всё, чем он занимался до этого — выкинул лезвия и поклялся больше такого не делать — нет. Просто в следующий раз, погружаясь в воду и занося лезвие над запястьем, в душе поселились сомнения в правильности происходящего. Если раньше таковых не было, процесс был автоматическим, без мыслей, каких-то решений и без готовности пройтись по вене — это просто часть жизни Чимина. Но теперь он думает. Думает обо всём, а в голове неприлично много Тэхёна. Он не знает, почему не рассказывает продолжение истории, самую волнительную встречу, которая напугала его больше, чем угроза быть изнасилованным. Почему ему сейчас кажется, что черную машину, дорогую кожу салона и поцелуй, который пропах марихуаной, нужно оставить в секрете. Будто то, что произошло, до ужаса интимное, личное и тайное. Ким больше не просит говорить на эту тему, хотя он и не просил никогда вовсе, и Чимин ему безумно благодарен. Наверное, Пак ненормальный или же извращенец, называйте, как хотите, но в его душе появился такой восторг после того, как Тэхён его пожалел, приобняв и похлопав по спине. Чим почувствовал впервые чью-то заботу и жалость, не ту, в которую он сам зарывается с головой, а исходящую от другого человека. Всегда презирал жалость, но оказался нуждающимся в ней. От этого было тошно, и это чувство смешалось с радостью от случившегося, поэтому Пак натурально ощущал, как его штормит от собственных мыслей. А в голове по прежнему Мин Юнги, который появился так внезапно, когда Пак совсем забыл о его существовании. Ну и что, что в первую их встречу Чимин испытывал неясный даже самому себе трепет и чувствовал капельку вины за нанесённые синяки. Это не важно. Важно лишь то, что случилось вчера или сегодня — Пак полностью потерялся в этих временных рамках, не осознавая, что проспал жалких два часа, а потом по привычке подорвался, ведь учёба не ждёт. Он мог поклясться, что по щекам по-прежнему бьёт ветер, руки так и ощущают всю мягкость кресла, перед глазами размытым пятном пролетают улицы города, а парень рядом спокойно затягивается косяком и при этом выглядит, как, блять, греческий бог. Чимин может хоть двести раз врать самому себе, но единственное, с чем он согласится, — так это с красотой Юнги. Он казался таким недосягаемым и при этом выглядел спокойно: лицо кирпичом, выражающее всю глубину фразы: «И пусть весь мир подождёт». От этого он бесил неимоверно, хоть Пак и видел его дважды за всю жизнь, но ощущение, будто Чим весь его психотип по полочкам уже разложил. Хотя не знает сероволосый в тысячу раз больше, чем смог понять за эту короткую встречу, в которой до конца ещё толком не разобрался. От этого выть хотелось и головой об стену биться, ведь Чимин думал, что это его жизнь, и какого, собственно, хрена, ты врываешься и творишь непонятную дичь, в которой я разобраться не могу. Пак ненавидел не понимать. Даже если это банальная задача — она обязана подчиниться его пониманию, а тут вместо задачи целая прошедшая ночь, которую хоть вверх ногами переверни — не станет яснее. Слишком мало времени осталось, чтобы спокойно размышлять над злой судьбой, поэтому Пак совмещает два самых важных в этот момент действия: одевается и думает. Голова пролезает привычно в высокое горло свитера, линзы давно надеты, а волосы в таком беспорядке, что расчёска не спасает положение никак, и Пак, махнув рукой, бросает это гиблое дело. Очки покоятся на переносице и жутко давят, будто весят целую тонну, а не пару грамм. Пак уже быстрым шагом перемещается по квартире, желая быстрее отыскать потерявшийся телефон, а, когда находит его в коридоре, на секунду подвисает на отражении своего лица. Неестественно бледный, хоть раньше и не блистал бронзовым загаром, но сейчас сойдёт за свеженький труп, от этого розовые губы смотрятся красным пятном. Притронувшись подушечкой пальца к ним, голову простреливают воспоминания, которые были чересчур яркими для пьяного организма. Пак чувствует отпечатки сильных рук на своём теле, холодящий кожу бегунок чёрной кожанки и невероятно горячие губы и язык, который выжигал Чимина изнутри. Поцелуи клеймили, а лёгкие укусы будоражили ещё сильнее — и всё с такой колоссальной уверенностью, будто всю жизнь только этим и занимался. И если пьяное то ли от соприкасаний губ, то ли от алкоголя сознание Чимина не успело запечатлеть лёгкую усмешку в поцелуе, то губы помнили, поэтому сейчас Пак чувствовал, как уши горят, а щёки предательски покраснели. И пусть никто этого не увидел, но от этого не легче. Не прощаюсь, принцесса. Весь из себя такой, блять, уверенный, сквозит равнодушием и титаническим спокойствием, будто знает будущее и поэтому разбрасывается бессмысленными фразами. — Да пошёл ты… — будто он мог услышать твои слова, Чим. И кажется, если бы услышал, то от этого ему ни горячо, ни холодно. — Я ушёл! — бросил он громко, а с кухни высунулась только ладонь, помахавшая на прощание. Чем бы не был занят Тэхён, он явно не может от этого оторваться, либо ему неловко от произошедшего. Улица встретила Пака серым небом и хмурыми тучами, которые вот уже несколько дней висели над городом и словно застыли, не двигаясь ни на метр. Они не находили выход в виде дождя и не исчезли, гонимые ветром, просто остались статичными. А Чимин отчего-то чувствует от этих спокойных, на первый взгляд, туч большую угрозу. С детства знает, что если всё чересчур спокойно — быть беде. Но если беда и придёт сегодня, то она точно будет сморщенным ненавистным Чимином стариком, который точно подрабатывает у Сатаны. Либо заменяет его. Первая пара обещала испортить и так никудышное настроение, поэтому Пак уже практически смирился с грядущей встречей с господином Чхве. Одно только его упоминание в мыслях заставляет передёрнуть плечами, и даже демон Чимина втягивает голову в плечи и протестующе трясёт ею. Почему-то стало жалко несчастное рогатое, но Паку самому не лучше. Метро встречает привычной толкучкой, на которую, честно, уже похуй, поэтому со спокойной душой Чимин придаётся страданиям. С такими «радужными» мыслями он доходит до университета, в котором шумно, как и всегда. Студенты снуют в разные стороны, особо невнимательные и не разлепившие до конца глаза, сталкиваются друг с другом, но не обращают особого внимания на это. Впереди целый коридор, а в конце аудитория, где два потока студентов будут внимать дребезжащему голосу. Видимо, даже декан не терпит в стенах университета Чхве, который появится здесь больше, чем два раза в неделю, поэтому последний курс занимается вместе с группой Чимина. От этого, если честно, ничего не меняется, Пак не помнит ни своих одногруппников, ни, тем более, тех, которых видит раз в неделю. Но одного он всё же знает — Сон Хуонг крутится у дверей запертой аудитории, а, заметив Чимина, посылает ему лёгкий кивок, на что сбитый с толку Пак отзывается немного заторможенным поклоном, а потом в глазах напротив ловит смех, из-за чего краснеет, а улыбка у Сона становится шире, поэтому Чимин спешит слиться со стеной. Удивительно, что сегодня старый гриб не забрал с собой ключи, поэтому прибывшая староста группы поспешила открыть дверь, и в пустую аудиторию ввалились шумные студенты, нарушившие звенящую тишину своими громкими разговорами. Пак привычно сел за первую парту, как обычно оказавшись единственным в первом ряду. Разложил свои принадлежности — ну, натуральный отличник. Пара уже началась, а мухомор по-прежнему опаздывает, студенты, привыкшие к этому, даже после звонка не рассаживаются по местам, прекрасно зная, что Чхве не появится раньше, чем через десять минут. Время, как и принято на паре, тянется отвратительно медленно, особенно сейчас, когда хочется, чтобы ближайшие полтора часа пролетели незаметно. Чимин даже изменяет своей привычке с вечно сложенными на столе руками: подпирает щёку кулаком и скучающе смотрит на доску. Он чувствует, как кто-то плюхается рядом, гремя цепями, а вместе с появлением внезапного соседа в нос ударяет запах сигаретного дыма, который отчего-то кажется смутно знакомым, хоть и в группе, наверное, многие курят. Ведомый неизвестными ему чувствами Пак отнимает глаза от доски и скользит взглядом по новоприбывшему. Массивные ботинки на грубой подошве кажутся невероятно тяжёлыми, наверное, ходить в них очень тяжело. Чёрные потёртые джинсы — не из-за моды на таковые, а, скорее всего, от изношенности брюк. Толстовка, которая не отличилась цветом, а поверх подозрительно знакомая кожанка. Уже сейчас в голову Пака забралось сомнение, но он гнал эти глупые мысли взашей, насмехаясь над ними, но стоило взгляду скользнуть дальше и увидеть сухие губы, изогнутые в надменной усмешке, а потом поймать взгляд чёрных глаз, что просто излучали уверенность, то, кажется, небо обрушилось тут же. Чимин почувствовал весь груз небосвода на собственных плечах, продолжая смотреть в чёрные омуты, забывая, как надо дышать, хотя челюсть его валяется где-то на пыльном полу. А он сидит, закинув ногу на ногу, откинувшись назад со скрещенными руками на груди, и смотрит прямо в душу. И опять этот взгляд превосходства, высмеивающий Чимина, говорящий, мол, знал, что всё произойдёт так, а Пак сидит сейчас слепой, словно котёнок новорождённый, и тычется, куда придётся. — Муха залетит, принцесса, — дотрагивается пальцами до подбородка, поднимая упавшую, как оказалось, челюсть, не зная, что обжигает своим прикосновением бледную кожу Чимина, который отшатывается тут же и даже не старается скрыть страх в глазах. Сейчас важнее вспомнить, как дышать, иначе он отключится из-за кислородного голодания. — Что ты тут делаешь?! — шипит Пак, отчего сидящие сзади девушки переводят заинтересованный взгляд вперёд, но он не цепляется за сероволосого, останавливаясь только на Юнги. — Учусь, — безразлично вещает Мин, а взгляд опять скучающий и ленивый, не такой дурманящий, как секунду назад, когда он увидел Чимина. — Я тебя раньше не видел здесь, — произносит с напускным презрением, старается скрыть волнение за злостью, которой здесь и места нет — только трепыхающееся сердце. Ответной реплики не следует, Юнги увлечённо гипнотизирует стену, не желая отвечать что-либо. Паку совсем не обязательно знать, что сегодня тот редкий случай, когда Мин появляется в стенах этого здания. Да, настолько редкий, что Чонгук, увидевший его, перекрестился, а потом дотронулся до него и с воплем: «Настоящий!», — начал донимать вопросами. Чон, не видевший его практически ни разу в университете, искренне недоумевал, каким образом сам Мин Юнги притащил свою задницу на пары. Поэтому он устроил натуральный допрос с пристрастием, но его встретила только фраза: " Отвянь, мелкий». Гук потом ходил надутый, но быстро забыл о своей обиде и продолжил виснуть на хёне. А хён признаться не мог, что специально притащился на общую пару, чтобы увидеть, как Чимин удивится такому раскладу. И как же его душа ликовала, когда глаза, сейчас скрывающиеся за тёмными линзами, смотрели с изумлением и страхом. Сам не понимает, почему радуется, точно дитя, реакции этого парня, хотя скрывает всё за постной миной. Почему прошлой ночью не проехал мимо, хоть и увидел знакомое лицо, так неестественно скривившееся. Почему силой посадил в свою машину, которая лишний раз напоминает об отце. Почему коснулся этих розовых губ, что притягивали взгляд вместо того, чтобы ударить как следует в отместку за сломанный нос. Не смог. Или не захотел. После этого парня остался странный осадок, смешанный с пошатнувшейся гордостью и лёгкой симпатией к красивым глазам. Не сказать, что возникшее чувство было редкостью, но Пак притягивал к себе своей загадочностью, которая, по сути, таковой и не являлась. Достаточно было копнуть чуть-чуть поглубже, и вся конспирация Чимина полетела к чёрту. Просто люди вокруг чересчур заняты своими проблемами и упускают все нюансы. Юнги испытывал азарт, чувствовал себя хищником, когда дразнился с привлекательной жертвой. А Чимин оказался не только привлекательным, но ещё и острым на язык. Не могло это не подогревать возникший интерес. Чимин сидит и откровенно пялится на своего соседа по парте, и плевать он хотел на все приличия, не тогда, когда у придурка рядом их нет. Не может себе отказать, и показательно отодвигается от Юнги на приличное расстояние, и ловит странный взгляд сбоку, который не смог прочитать. Боги, Пак впервые рад, что Чхве притащил свою задницу в аудиторию, поэтому с большим энтузиазмом встаёт и совершает поклон. Чхве оглядывает аудиторию и спотыкается взглядом о счастливое, сияющее лицо Чимина, поэтому начинает бубнить себе что-то под нос. А Пак на это ещё шире растягивает губы, и сбоку опять кто-то пялится. Он даже знает: кто. Захотелось повернуться и показать язык, а демон внутри оживился и начал ехидно посмеиваться, потирая руки. Впервые Чимин солидарен с этим существом. — Записываем, — Чхве впервые предупредил о том, что надо записывать. Покажите календарь — неужто конец света. Но преподаватель не изменяет своей привычке, и, несмотря на предупреждение, начинает спешно вещать материал, и постоянно прокашливаться. Чимин, готовый записывать, случайно роняет ручку на пол и, в голове матерясь, поднимает предмет. Он пропустил тот момент, когда сбоку стало тепло, и кто-то неприлично близко подсел. Стоило Паку поднят глаза, как его догадки подтвердились. Опять этот… Этот долбоёб. Юнги смотрит всё с той же постной миной на Чимина, но в глазах черти, что точно скачут и играются. С сероволосым играются. Пак пытается вложить во взгляд все свои эмоции на данный момент и испепелить Юнги, чтоб только горстка пепла осталась. Но Мин отражает все гневные взгляды всё с тем же непробиваемым лицом и, подперев щёку, слушает, о чём распинается мухомор. — Да, он издевается! — думает Пак и оказывается недалёким от истины. Хотя нет. Прямо в точку. Решив стойко игнорировать данный субъект, Пак принимается записывать лекцию, поняв, что пропустил очень много, и это ещё больше заставляет беситься на Юнги. Он скребёт ручкой, как и все в аудитории, пока не чувствует, как чужая рука ложится на бедро. Пак поднимает голову со свистом и слишком громко для стоявшей тишины шипит: — Ты что делаешь?! Сзади сидящие смотрят впёред на звук, но не видят ничего из-за того, что Мин прижался к Паку плечом, загораживая весь обзор. Чхве бросает раздраженный взгляд на Чимина, но почему-то помалкивает, только недовольно кривит губы. — Эй, я с тобой разговариваю, — Чимин понижает голос на несколько тонов, поэтому теперь можно сказать, что он агрессивно шепчет. А Юнги сидит, продолжая смотреть вперёд, даже не оборачиваясь в сторону Пака, только рука его, покоящаяся на бедре, скользит вниз к острой коленке Чимина и, легко сжав, возвращается обратно. Ладонь всё гладит, подозрительно часто сжимаясь на бедре, а Пак, вцепившись в неё, не может отодрать от себя. От натуги он покраснел, хотя смутился не меньше, и теперь радовал румянцем на щеках Юнги, который бросал короткие взгляды и сдерживался, чтобы не ухмыльнуться. — Что такое, принцесса? — о, боги, он всё же ответил. Хотя это, скорее, очередная издёвка. — Убери руку, — Чимин не церемонится и продолжает отталкивать руку, при этом царапая её и щипая, думая, что это хоть как-то ускорит процесс. — Зачем? — нет, он точно издевается. А лицо такое невинное и непонимающее состроил, хоть плач. Мин на самом деле не знает, почему сейчас делает это всё, просто Чимин так ярко реагирует, что дразнить хочется ещё больше. — Идиот, — Пак опять непроизвольно повышает голос, а Чхве, видимо, потерял терпение, поэтому перестал говорить и, повернувшись, посмотрел в сторону Чимина. — Что происходит? — голос дребезжащий и противный, а интонация ещё больше вызывает рвоту. Но сероволосый вот уже второй раз за день рад грибу, поэтому сейчас, самодовольно ухмыльнувшись в сторону Юнги, прекратил попытки скинуть его руку. — Господин Чхве, мне мешает подсевший рядом студент, — Пак был уверен, что сейчас Чхве, посмотрит на Мина и гаркнет, чтобы он выметался. Но он перевёл взгляд на Юнги, а потом бросил Чимину: — Если бы вы хотели слушать, то вам бы никто не мешал, студент Пак. Занавес. Чимин смотрел на этого мухомора, а ненависть в нём крепчала, поэтому он только бросил: «Извините», — и перенаправил всю ненависть на довольного, словно объевшегося сметаны кота, Юнги. — Не знал, что ты ябеда, принцесса, — тёплое дыхание опалило ухо, а Мин не сдвинулся ни на миллиметр, только убрал наконец руку, но от этого не легче. — Отъебись, — Чимин не в состоянии на более колкий ответ, когда в шею ему буквально дышат, а нос щекочет запах сигаретного дыма и чего-то древесного. Понятия не имеет, что это — одеколон или запах салона его машины, но он тормозит все мыслительные процессы. До конца пары Юнги больше не донимал Пака, чему последний был бесконечно рад, но было бы лучше, если такое понятие, как личное пространство, всё же было соблюдено. Пара закончилась, поток студентов толпился в дверях, мечтая быстрее выйти, а Чимин не понял, как остался один. Мин Юнги испарился, будто и не было его здесь вовсе, и он, видимо, постоянно выкидывает подобное — появляется и исчезает по щелчку пальцев, как и недавно. Теперь Чимин несказанно этому рад, поэтому спешит в столовую и, может быть, что-то даже купит поесть. Все эти словесные баталии, прошлая ночь ужасно вымотали, настолько, что захотелось есть. Как всегда, в коридоре много студентов, а к столовой поток начинает сгущаться, и уже на лестницах чувствуется давка. Когда последний рубеж, в виде ступеней, был преодолён, Чимин несказанно обрадовался и уже сделал шаг в сторону столовой, как чья-то рука затащила его под лестницу, погруженную в полумрак. Кто же ещё это мог быть. Чимин ни капли не удивился, когда напротив увидел тёмные омуты и такие же пряди, спадавшие на лоб. Над головой слышен топот ног, и вдобавок падает пыль, скопившаяся здесь. Видимо, под лестницы уборщики не заглядывают. — Чего тебе? — Чимин говорит спокойно, не понижая голос, ведь гул стоящий вокруг не располагает к этому. Он явно раздражён, а ещё устал, поэтому практически не волнуется сейчас. — Как невежливо, принцесса, — ещё чуть-чуть, и у Пака задёргается глаз, а пока он предельно спокоен, наконец поняв, что всё это провокация. — Я тебе так помог прошлой ночью, — сказано таким тоном, что, будь у разговора свидетель, он явно бы засомневался, с чем Юнги помог. — Безмерно благодарен, до свидания, — Паку уже толком осточертели все эти игры, поэтому он, совершив сделку с гордостью, как приличный человек поблагодарил и захотел уйти, но у Мина другие планы. Под пыльной лестницей особо не развернуться, и места здесь не так много, но Юнги умудрился каким-то образом подойти ближе и заставить Чимина немного запрокинуть голову, чтобы смотреть подошедшему в глаза. Горячие ладони легли на локти Пака, легко поглаживая, и от этой ласки захотелось расслабиться, а сонный и голодный организм Чимина, вообще отключился, чудом оставив глаза открытыми. — Что? — не знает, почему спрашивает, ведь предельно ясно, когда чужая смуглая ладонь покоится на твоей щеке, а большой палец легко поглаживает, задевая оправу очков. Юнги склоняется медленно, но требовательно наклоняет голову Пака, чему тот не сопротивляется и льнёт к тёплой ладони ближе. Губ касается тёплое дыхание, а потом в лёгком поцелуе Чимина затягивает. Затягивает в чёрные омуты, которые продолжают смотреть всё так же с чертями внутри, но рука всё продолжает нежно гладит щёку, рисует что-то неведомое Паку на коже — по ощущениям невообразимо нежное. Губы Чимина горят, когда другие их сминают по очереди, и всё так медленно и невесомо, что, кажется, сейчас глаза закроются, и сероволосый уснёт прямо тут. Поцелуй не такой, как предыдущий. Без напора и страсти, кажущийся ленивым и чересчур нежным для людей, что видели друг друга пару раз. Так целуются состоявшиеся пары, прожившие вместе долго, поэтому не торопятся в ласках. От этого не менее трепетно и сладко, поэтому Пак, полностью сдавшись, обнимает чужую крепкую шею и, приподнявшись на носочки, льнёт ближе. Топот ног утихает, а, оставшись в тишине, оба отстраняются, сбрасывая оковы наваждения. Чимину не стыдно. Юнги и подавно. То, что произошло, кажется правильным и нисколько не напрягающим, только где-то на задворках у Пака бьётся мысль, что знакомы они от силы пару часов, если сумировать их встречи. Чимин смотрит в глаза напротив и не находит там ни сожаления, ни вины, от этого ему вдвойне спокойнее, но при этом немного неловко. А стоящий напротив перебирает его волосы, видимо, увидев беспорядок на голове Пака, и пытается пригладить топоршащиеся волосы ладонью, отчего хочется потереться об руку, точно коту. Но у Чимина пока остались мозги и капелька самообладания, поэтому он этого не делает. Хотя хочется. Юнги первый нарушает тишину, не сказав ни слова, лишь снова притягивает для лёгкого, словно крылья бабочки, касания губ. — И всё же, почему ты здесь? — Чимина хватает на такое длинное предложение, что вообще удивительно. — Я же сказал: учусь, — отвечает Юнги, а его рука всё так же лежит на талии Пака, не собираясь разрывать контакт. Мин ловит раздражённый взгляд Чимина, прекрасно понимая, о чём именно спрашивают, и решает хоть сейчас не быть задницей. — Не смотри так, принцесса. Да, я знал, что ты учишься со мной, — возмущённый взгляд Чимина служит ему ответом, а сведённые к переносице брови выдают настрой Пака на всё сказанное. — Как давно знал? — на самом деле не это интересует сейчас сероволосую голову: он сконцентрировался на том, чтобы его взгляд не метался к губам Юнги, что, оказывается, очень сложно. — Спустя пару дней после того, как ты разукрасил меня, — Юнги начинает похлопывать себя по карманам, ища заветную пачку, и, нащупав оную, остаётся доволен. Покурит попозже. Весь арсенал вопросов исчерпывается, поэтому Пак собирается в столовую, вспомнив о голоде. Он мягко отстраняется и, увидев в глазах напротив вопрос, даёт ответ: — В столовую, следующая пара через двадцать минут, — кого убедить хочет: себя или Юнги — неясно. Мозг отказывается функционировать, когда рядом находится этот человек со своими пытливыми глазами, в которых утонуть легко. Юнги убирает руку, покоящуюся на талии, и, кивнув, первый выходит из тёмного угла. Спустя пару мгновений, Пак следует его примеру и, не увидев в коридоре широкой спины, убеждается, что у Мина есть телепорт. Стряхнув пыль с волос и одежды, он направляется в столовую, а в голове только произошедшее. Пак Чимин целовался под пыльной лестницей. И да, ему понравилось.