Месяц август

Утро встречает Арсения ярким солнцем и блестящими, не успевшими высохнуть каплями дождя повсюду. Сияние дня выглядело насмешкой, ведь грядущие события должны стать грустными. Вставать не хотелось, апатия подползла к Арсению, за несколько минут захватывая весь контроль над телом. Он лениво зевнул и даже не потрудился позвать слугу. Стрелка на часах неспешно продолжала пробегать по кругу. Может, это смена погоды влияла так на некоторых людей, не сказываясь на других, а может дело только в настрое, но Антон, проснувшись, тут же бросился завершать дела. Солнце словно разогнало дурные мысли-тучи в его голове, даже сожаления об упущенных возможностях уступили место лёгкой насмешки над собой. Предаваться грустным настроениям не было времени — до поездки осталось всего ничего. Отец Антона не скрывал радостного расположения духа, ведь сын наконец-то должен перейти под начальство важных генералов, увидеть настоящую офицерскую службу, а не праздное просиживание в компании молодёжи и уже ослабевших стариков. Раньше такого же мнения придерживался и Антон, но последние дни мысли всё больше уводили его от карьеры к светскому, а точнее к Арсению. Было ясно, что граф не вернётся на военную службу, ведь даже угроза грядущей войны не заставила его интересоваться положением армии и возможностью к ней приобщиться. Он бежал, не только от службы, но и от самого себя. И Антон, наверное, впервые с лет своей юности, не мог и не хотел презирать такое поведение. Размышляя о Попове, Антон убирал последние, самые важные бумаги и проверял лошадей. Хотелось, чтобы мучительно тянущееся прощание закончилось как можно скорее, пусть покидать дом в этот раз было труднее, чем раньше. Даже к отцу проснулась незнакомая ему ранее тоска разлуки. А чистое небо только подгоняло вперёд, будя надежду на более спокойное завтра. Уже пробило полдень, но в графском доме было слишком тихо: слуги привыкли, что во времена хозяйской меланхолии ничего не должно служить источником раздражения. Арсений, привыкнувший с детства к такому поведению, сейчас был немного недоволен — из-за тишины желание подниматься с кровати уходило ещё дальше. Однако единый шорох иногда может кардинально изменить человеческие намерения. Что-то упало во дворе, и Арсений подорвался с кровати, на ходу скидывая на кровать все важные вещи. Сумасшедшая, резкая мысль в мгновение смахнула его оцепенение. — Иван! Иван, готовь вещи! — разлетелся по всему дому голос уже выбежавшего из комнаты Арсения. — Куда ж, государь ты мой? — В Петербург! Старик схватился за сердце и понёсся на кухню, тихо шепча: «Обезумел, совсем обезумел», недвижимый дом вмиг превратился в карнавал, где три бегающих человека создавали иллюзию целой шумной деревни. Через полчаса Арсений уже вскочил на коня, нетерпеливо отмахиваясь рукой от ругающегося Ивана. Чуждые ему, почти юношеские мечтания вдруг объявились и неумолимо тянули за собой. Арсений с расстояния наблюдал за тем, как Антон выезжает с усадьбы, тепло прощается с отцом, смешно подпрыгивает в седле, срывая с ветки яблоко. На самом деле он не думал, что Шастун поедет верхом, разве отпускают налегке сыновей непонятно куда и насколько? А может, так правильнее, сравнивать как-то не с чем. Арсений дождался, пока старик уйдёт в дом, терпел до того, пока Антон не въехал в рощицу, а потом пустился во весь опор, не волнуясь, что его планы тут же раскроют. — А ты не торопишься, — он не может сдержать лучезарной улыбки. Антон оглядывает его фигуры, снова мысленно удивляясь его импульсивности. — Арсений. Антон говорит так мягко и улыбается тепло-тепло, маленькие морщинки вокруг глаз разбегаются в разные стороны, он не смотрит вперёд, только на него, только так, как один умеет смотреть. И у Арсения внутри что-то громко падает и не собирается подниматься на место. — Вы, — он на секунду теряется, спеша отвести тему от края своей пропасти, — Вы один и без багажа? — Всё было отослано заранее. Кажется ли Арсению или в голосе офицера он слышит легкий оттенок сожаления? Сожаления о том, что позволил привязаться, заранее зная даже число, в которое покинет его. А то, что Арсений привязался скрывать уже глупо — взять хотя бы то, что он сейчас догнал его на дороге без каких бы то ни было разумных причин. Однако он благодарен Антону за тактичное молчание. Арсений не знает, что ответить. Тут он ловит на себе чужой любопытный взгляд и отчаянно встряхивает головой. Поздно сожалеть и погружаться в думы, что сделано, то сделано. Улыбается счастливее, позволяя себе чувствовать то, что имеет.

***

Первые полчаса у Белкиных Арсений чувствует себя неловко, они ведь ждали только одного гостя. — Вы всегда останавливаетесь у друзей? — успевает спросить он Антона, пока их ведут в гостиную. — Нет, напротив. Просто Вы так удачно попали. Вскоре граф вливается в семейный круг даже больше, чем ранее знакомый с Белкиными Антон. Семья эта образованна, а разговоры о политике затрагивают лишь родину, но никак не границы и прочие страны. Арсений крутится между детьми и родителями, не забывает согласно кивнуть важной бабушке и заминает собою все зачатки неловкости, что могли бы вообще прорасти. У Антона еле-еле получается намекнуть на ранний подъем и дальнюю дорогу. Утром их провожает лишь старших Белкин. Крупные капли росы мочат его ночной халат, так что Попову быстро удаётся уговорить его вернуться в дом. Когда они выехали за ворота, солнце ещё и не отрывалось от земли. Туман прячет в себе не только его первые лучи, но и малейшее тепло. Антона клонит в сон, так что Арсений принимается выпытывать из него все подробности жизни. Тот смеётся, крепко сжимая пальцами поводья, чтобы, не дай Бог, не удариться о лошадь лбом в порыве чувств. Стоит туману немного рассеяться — и они перешли на рысь. Лучше сменить лошадей, чем потратить множество дней на дорогу. *** Петербург неожиданно встретил их солнцем. Люди вздыхали, что это последние дни тепла, и Арсений, и Антон чувствовали то же самое, но дело было отнюдь не в погоде. Через две недели Антон должен будет встретиться со знакомым отца, генералом, и с ним же отправиться в полк. Арсений не стал слушать никаких возражений и поселил Антона в своей Петербургской квартире. Она была на удивление богатой и хорошо обставленной, да и чувствовался вкус и веяния моды, что отличало её от деревенского дома графа. Антону место пришлось по душе. Молодого офицера хотели много где увидеть, в том числе и для того, чтобы передать что-то старшему Шастуну, так что он уходил около обеда, оставляя Арсения одного. Только вот по возвращению почти никогда не находил его дома. Так виделись они лишь утром и вечером, правда ужинали хоть и поздно, но вместе. Антона удивляло, что Арсений возвращался голодным, странно, что его не приглашали за стол те, у кого он пропадал всеми вечерами. Но лезть в чужие дела Антон не привык, к тому же, проводить вечера в компании друга было приятно. Было приятно забывать вести о грядущих сражениях, вспоминать юность и пить шампанское за долгую жизнь. И падать головой на его плечо, устало прикрывая глаза -тоже. А Арсению было приятно слышать искренний смех на каждую свою шутку, забывать о чинах. Приятно, что согревались вечнохолодные руки. Антон уже привычно сидит в кресле у невысокого стола по левую сторону от Арсения. Сегодня они не выпили еще и полбокала шампанского, но взгляд его по-странному блуждающий. Он наклоняется к столу и кладёт на него руки, усилием воли сдерживая себя, чтобы не начать стучать пальцами. Арсений задумчиво смотрит в окно, улица кажется темнее, чем их освещённая свечами комната, пускай время ещё непозднее. Неделя прошла слишком незаметно, день, когда придётся вновь покинуть столицу, всё ближе. — Я так давно не влюблялся. Арсений быстро оборачивается на голос. — Я тоже. Даже слишком. Антон смотрит открыто. Арсений плохо сдерживает улыбку, отчего уголки губ ползут вниз. Одной ладонью он накрывает пальцы Антона и вновь отводит взгляд на окно. Тишина комнаты стала наполненной. На следующий день Антон вновь вернулся в пустую квартиру. Было немного странно то, что у Арсения, до последнего часа не собиравшегося в столицу, вдруг образовалось столько дел. С другой стороны, с его связями, импульсивностью и непонятными планами это было неудивительно. Антон отнёс все бутылки с шампанским в дальнюю комнату и закрыл дверь, обычно они туда не ходят и сегодня ему почему-то не хотелось, чтобы Арсений пошёл. Он попросил наёмных слуг уйти сегодня пораньше, так что теперь сидел у окна в графской привычке и читал книгу. Письма оставались лежать нетронутыми, времени в поездке на них будет предостаточно. Арсений заходит тихо, сначала и не заглядывает в гостиную, а проходит в спальню. Антон слушает, как открываются и хлопают назад ящички старого небольшого письменного стола. Наконец Арсений подходит к Антону, впрочем, также тихо. И улыбается, вглядываясь в название книги. — Не скучаешь? — Арсений подошёл слишком близко, заставляя Антона, пусть неосознанно, неотрывно вглядываться в его черты. — Сам только вернулся, отсылал письма домой и к знакомым. — Что отец? — Живёт как и раньше. Удивляется твоему резкому отъезду. — Вот как, — Арсений сереет и отходит на пару шагов назад, резко оглядывается по сторонам, дабы сориентироваться, где стоит кресло. Садится, точнее почти падает в него тяжело, со вздохом. Антон хмурится, не понимая причину такой перемены, сам встаёт и убирает книгу. — Ужинать будем? — Я сегодня не голоден. Всё ещё отстранённо. Антон решает зажечь свечи. Проходя мимо Арсения, приостанавливается и кладёт руку ему на плечо, ободряюще сжимая. Арсений вдруг расслабляется и, схватив его за запястье, тянет ближе, крепко цепляясь пальцами обоих рук за него. Антон наклоняется вбок, всё ещё без возможности развернуться лицом из-за крепкой хватки, и замирает на минуту, потому как губы Арсения оказываются слишком близко к его шее и покрасневшей, кажется, щеке. — Спасибо, Антон, — на выдохе. Тот только кивает, чувствуя, будто вместе с воздухом и почти касанием губ по телу прогоняют вспышку молнии. Они говорят весь вечер на свои обычные темы, только глаза прячут всё меньше. Арсению кажется, будто его прошлого никогда не было. На следующий день, вернувшись в квартиру, Антон застаёт там разбирающего старые бумаги из шкафа Арсения. Остаётся лишь четыре дня. Антон в шестой или седьмой раз перечитывает оставленный на рабочем столе листок и гадает, забыт он или оставлен специально. Строки неровные, в конце уходящие вверх, но почти ничего не перечёркнуто. Писалось быстро, но уверенно. Антон читает вновь, надеясь запомнить наизусть. «Вблизи тебя с давнишних пор Я всё слыхал в груди огня, Встречал ли твой прекрасный взор — Всё билось сердце у меня. И вот — разлуки первый звук Меня заставил трепетать, Грущу — ведь он предвестник мук, Я так люблю — зачем скрывать? Ещё чуть-чуть, хоть день, хоть час, Желал бы рядом я пробыть, Блеском милых зелёных глаз Души тревоги усмирить» — Антон? Он вздрагивает и, быстро положив лист на место, разворачивается на пятках. Арсений быстро оглядывает его с головы до ног и обратно и отворачивается, никак не прокомментировав увиденное. Кидает свои белые перчатки в прихожей и идёт в столовую. — Ужин уже здесь, — в его голосе слышалось приятное удивление, — Сядем? — Как идут дела? Арсений усмехается тому, что Антон, несмотря на просьбы, всё ещё избегает местоимений. Антон всё ещё чувствует себя неуверенно, быть может, те строки не должны были попасться ему на глаза. На следующий день Арсений вновь пропадает до позднего вечера. Арсений пропадает, хотя прекрасно знает, что через два дня Антон уезжает. Никто не знает, когда он вернётся, войны могут длиться год, а могут десятилетия. Никто не знает, вернётся ли он, потому как сколько бы Арсений не прятался от информации, она из-за этого не исчезала. Город болтал, офицеры уезжали. И Арсений пропадает до позднего вечера. Антон смотрит строго, когда встречает его на улице. Так строго, что Арсений, сначала испугавшийся (они никогда не ждали друг друга снаружи), замедляет шаг и смотрит неуверенно. — Что-то случилось? — Нет, Вас дожидался. Арсений поспешил внутрь. Он не любил встречаться с соседями, те слишком удивлялись, что он, неженатый, владеет квартирой, на которую обычно тратят треть состояния, чтобы жить с семьёй. — Откуда так много дел?  — Приходится много бегать и узнавать, ничего не стабильно из-за этой войны. Арсений почти не произносил это слово, как порой казалось, из трусости. Но сейчас он с такой смешной, будто говорил о кидающихся снежками мальчишках, злостью выплюнул его, что Антону захотелось рассмеяться. Но сначала нужно дознаться. — Так зачем бегать? Что такого происходит, если не грядущая война? — Всё хорошо, Антон, — он вдруг оттаивает, глаза блестят радостью, — Не забивай голову. — Тогда почему ты не можешь отложить свои встречи на пару дней? Именно по интонации, которой Антон выделил последние слова, Арсений догадался до сути странностей вечера. Только расслабиться не получилось, напротив, он крепко сжал губы и задумался. Пока раздевались, неловко топчась вдвоём у двери, оба молчали. Антон первым прошёл в комнаты, сразу же направляясь за бутылкой. — Антон, — Арсений всё никак не усаживался, обходил всю квартиру, перекладывая и поправляя вещи, — Ты будешь писать мне? — Ты из-за этого не можешь успокоиться? Арсений думает слишком долго, с тоской смотрит на сидящего в кресле Антона, чьи глаза передавали неимоверную усталость. — Да. — Хорошо. Непонятное хорошо остаётся висеть в воздухе. Арсений впервые ясно осознает, что хочет поцеловать Антона. Он садится на подлокотник кресла и покачивается всем корпусом, словно маятник часов. Не решается. Накрывает чужую ладонь своей и ещё долго, долго молчит.

***

Антон запрещает провожать. — Пустое, Арсений, мы не прощаемся. Попробую выбить отпуск в следующем году. Петербург ещё нами не насытился. Арсений улыбается и кивает. Несколько раз проверяет форму и документы, игнорируя ворчания Антона. Арсений просит писать, несколько раз просит. Как только Антон скрывается за соседним зданием, Арсений собирает вещи. Ему не нужно было оставаться в Петербурге, а по-хорошему и приезжать бы не следовало. Петербург прощается с ним леденящим ветром и хмурым небом. Солнечные дни закончились.