Месяц август

Антон отправил три письма и не получил ни одного. Декабрь перевалил за середину. Он успокаивал себя тем, что письма просто не догоняют его полк, всё время переходящий с места на места. Только вот письмо от отца пришло почти без задержки. Товарищи обеспокоенно косились на него. Последние недели Антон места себе не находил, сновал туда-сюда, убегая от обжигающих зимних костров. Прочие ворчали, когда их поднимали с какой-нибудь деревни и вели в глушь, Антон же, казалось, только радовался — идти, идти хоть куда-то. Он часто спешивался с лошади и шёл пешком, отставая, а после еле сдерживал лошадь, чтобы не унести вперёд. Когда Антону передали письмо, хмыкнув «не из дому», он взвинтился сильнее прежнего. «Вы должны меня извинить, мой милый, за то, что я не высылал вам ответа…» Антон так и не нашёл во всём длинном письме причину, по которой Арсений пропал на три месяца, но оно было написано так искусно, что в итоге он забыл, что искал. К тому же взгляд всё время возвращался к ласковому «мой милый». К обращению, написанному без добавления друг, к обращению, написанному по-русски. Осознание, что для Арсения это важно, перекрыло все всплывшие в голове вопросы. Письмо было действительно полное и длинное, отвечающее на все мысли и вопросы из писем Антона, читать его можно было как рассказ из книги. И Антон читал свободными вечерами. Друзья не решились подшучивать над его новой увлечённостью, боясь, как бы он вновь не начал скакать вперёд и назад. Антон повеселел и за службу взялся со старым юношеским азартом. Его подпитывала одна из последних строк письма: «Приложу все усилия, чтобы впредь отвечать Вам скорее».

***

*** Арсений мёрз в своём огромном доме и только фыркал на приглашения соседей прийти на чай. Декабрь выдался по-настоящему холодным, а может это просто Подмосковье слишком занесло снегом, и леденящий ветер застрял между сугробами без возможности бушевать в других местах. Но идти на тело не хотелось — Арсения грызла совесть. На третью неделю декабря ему неожиданно приходит мысль, как похоже его спокойствие после обмана Антона на холодность отца. Портрет Сергея в гостиной смотрит с обыкновенной для него холодной насмешкой. Твёрдо решая для самого себя, что больше скрывать ничего не будет, Арсений собирается навестить кого-нибудь из соседей, растрясти тоску. Выбора, куда отправиться зимой не так уж много, особенно, когда не заводишь лишних крепких знакомств. Арсений морщится на предлагаемые Иваном варианты, даже Позовы уехали на время холодов в город. — Только вы тут, барин, сидите, как медведь в берлоге, а все молодые разъехались. — Ну-ка, найди короб с подарками, — Арсений вспоминает, что еще летом спрашивал Ольгу Николаевну об отъезде, — Поеду к Кузнецовым. — Опять, — сокрушённо тянет старик, — А на что подарки-то? — К Рождеству! — почти радостно восклицает Арсений. — Не ко времени. — А потом если уеду? Иван, воодушевившись приподнятым настроением барина, уходит расталкивать слуг. Арсений, одеваясь, задумывается, хорошо ли его встретят, после того, как он пропал. Твёрдой уверенности в нём не было, однако он надеется, что Ирина примет его так же тепло. Арсений не оригинален, преподнося в подарок комплекты с перчатками, с другой стороны, они не настолько близки, чтобы обмениваться какими-то личными подарками, а перчатки являлись лучшим вариантом на любое торжество. Младшие девочки хоть и завистливо поглазели на перчатки, но всё равно явно довольны петербургским шоколадом. Ольга Николаевна качает головой. — Не стоило, граф. — Не волнуйтесь, я ненадолго заскочил и просто не мог прийти с пустыми руками. Скоро Рождество, так? — он улыбнулся девочкам и те радостно захлопали в ладоши. Несмотря на нежелание вновь застревать в собственном доме, томясь в тоске, Арсений пробыл у Кузнецовых недолго. Зима тиха, никаких сплетен не ходило и ни у кого в комнате ничего значимого не происходит. Арсений, конечно, мог поделиться некоторыми своими думами, но они не для ушей детей, да и их матери тоже. Через час он откланялся. — Ирина, приходите на днях, мне прислали книги, можете позаниматься. Ольга Николаевна втихомолку подозрительно оглядывает их, но расслабляется, видя, как Арсений по-братски целует Ирину в лоб, а та с согласно-отчаянным вздохом прощается. Материнское сердце подсказывает женщине, что нечто важное произошло без её ведома, и для волнений уже поздно. Дома Арсений пишет. Много бессмысленных строк ложатся на бумагу и оказываются перечеркнутыми, только через час письмо складывается, приходится переписывать на новую бумагу. Арсений осматривает каждое слово, ища в собственных мыслях что-то скрытое, привычка врать везде тяжело отходила даже в важных, идущих от сердца делах. Иван качает головой, не решаясь, однако, ничего сказать. Думы барина ему непонятны, но по своей прозорливости он догадывается, что происходит что-то нелёгкое. Прежде чем отправлять письмо, Арсений ещё несколько раз перечитывает горячий и скачущий от мысли к мысли прошлый ответ Антона. — Иван! — слуга тут же подскочил из приоткрытой двери, — Отправь поскорее. — Как же, только завтра можно будет. — Всё равно забери, пусть лежит у тебя. Иван сунул конверт между книжками в гостиной, догадываясь, что барин не хочет знать, где он будет лежать, должно быть из страха передумать отправлять. Арсений боялся другого, руки так и подрагивали переписать письмо, снова добавив пару ласковых, но лживых слов, уверяя в прекрасной и беззаботной жизни. Но он держался, возможно, впервые в жизни.

***

*** С небывалым трепетом вчитывался Антон в строки уже не первый раз. Руки его дрожали чуть ли не сильнее сердца. В этих словах он видел самое искреннее и светлое, что мог бы сейчас дать ему Арсений, в этих словах впервые называл он свои чувства полностью и ясно, не оставляя место недомолвкам или двойному смыслу. Письма их сильно отличались от разговоров, обращением, эпитетами, да и длиною своей во многом превосходили их обычное немногословие. Но это было какое-то смущенное немногословие, а бумага, как известно, не краснеет, потому беззастенчиво собирает в себя все длинные строки. Стихотворение, которым открывалось письмо, Антон уже заучил наизусть упиваясь незнакомым ему до этого восторгом. Да, прошлые строки, что он прочитал в Петербурге, несомненно глубоко его задели, но только в этот раз всё было искренне, не прикрыто страхом и неизвестностью, по крайней мере, друг от друга. Антон с улыбкой переписал стихи в свою тетрадку с походными заметками, чтобы не давать товарищам повода рассуждать о новом письме. «Мы не пьяны, мы, кажется, трезвы. И, вероятно, вправду влюблены, Когда, кропая странные сонеты, Мы говорим друг с другом лишь на «Вы» И вот плоды — сомненья, волнения. И вот плоды: банальный стих… Рискуй, рискуй; безумны поцелуи, Судьба, любовников твоих. Рискуй за мимолетные мгновенья! Зачем и правда, всё-таки, — неправда, Зачем она испытывает нас… И целый мир наш переломит ноги, Чтоб осознать в шестидесятый раз Итоги прожитого, странные итоги» Солнце давно зашло, но света от костра и яркости снега Антону вполне хватало, чтобы последние часы дня провести, сочиняя письмо.