Хищ, который научился бояться

Поверьте, это было ужасно! Это было отвратительно! Гадко! Фу! Стоило этому гаду оклематься, как через два дня после этого у меня сначала тягуче заныл живот, а потом стало тоскливо, неуютно и заодно очень неудобно идти. К моему стыду, Шершень оказался гораздо более проницательным, нежели я сама, поэтому, принюхавшись, спросил: — Это от тебя кровью несет? — А? — Не поняла я. — Кровью! Которая вообще-то должна внутри течь, знаешь, красненькая такая! Ты где поранилась, дурында? — Я не… — И до меня дошло. Я покраснела, Шерш что-то у себя в голове сложил и принялся хохотать. — Что? Тяжело без прививки? — Чтоб ты знал, это первые в моей жизни! — Серьезно?! — Кажется, я таки умудрилась повергнуть в шок этого циника. Он задумчиво помолчал, потом уточнил. — А до шестнадцати у тебя не было? — Нет! — Капризно всхлипнула я. — Я была мелкая, тощая и голодная! У меня сиськи отросли только на армейской пайке! — Н-да, хорошо вас там кормят… — Присмотрелся к моей груди Шершень, тут же словил от меня затрещину и начал неприлично ржать. — Да расслабься, это нормально! — Я знаю, что нормально, но болит же! — Пожаловалась я, принимая обезболивающее и демонстративно уходя в кусты. Шерш понимающе отвернулся и фыркнул: — Прививки — счастье? — Не говори так, — мрачно ответила я, кое-как приведя себя в порядок — хорошо, что запас бинтов имеется. — Три часа непередаваемой боли, пока по твоим мышцам растекается смесь химикатов, а после — полное отупение, ты словно выключаешься из реальности на день. Вроде что-то делаешь, а потом не можешь вспомнить, что. Чувствительность никогда не возвращается полностью. Удары чувствуются слабее, от алкоголя выворачивает наизнанку и прикосновения других людей неприятны. — Прости, — помолчав пару секунд, произнес Шерш. — Ты не знал, — отмахнулась я, поеживаясь. — Пошли! Несколько часов мы топали молча, потом Шершень, который вообще был на редкость задумчив последние дни и даже смеялся без своей особой изюминки, видимо, таки решился тоже «отлить душу». Он пристроился ко мне сбоку и спросил: — Слушай, я же ни разу не был на Земле, только слышал про нее. А это одно из национальных угодий яутжа… — До двадцать второго века! — Ехидно напомнила я. Шерш фыркнул и продолжил, заглядывая мне в глаза: — Какая она? — Тебе бы не понравилось, — отмахнулась я. — Ну, а всё-таки? — С непонятным мне упорством и какой-то напряжённой тоскливостью спросил он. — Грязно. Душно. Деревьев нет, город покрыл всю планету. Нужно носить противогаз, либо у тебя быстро начинается чахоточный кашель. С таким кашлем не живут больше, чем до тридцати… Я подумала о маме. Забавно. Я даже не помню, как она выглядела. Помню только, что она была такая тоненькая, хрупкая, словно из хрусталя — тронь ее и сломается. И она кашляла. Всегда. Сдавленно, прижимая кулачок к губам. А волосы белые-белые, наполовину от природы, наполовину седые. А ей было тридцать два, когда я сбежала. Через месяц я узнала, что она умерла. Как же ее звали? То ли Барбоска, то ли Бродяжка… Мама не хотела давать мне кличку. Помню её тонкие руки и шепот: «Ты сама себе имя выбери, не слушай, как тебя будут звать здесь!». Я моргнула и продолжила: — Дома — до самого неба, а в небе — таком сером, с красными искрами — сеть спутников, чтобы никто посторонний не приземлился. И ещё люди… Там два яруса для ходьбы. По стеклянному, верхнему, ходят богачи. Там полупусто, они гуляют туда-сюда и посматривают вниз. А внизу, по земле бегают рабы. Их много, целые кучи. Толкотня, грязь, все кашляют, иногда дерутся… Шершень молчал. Я даже не могла понять, о чем он думает — сейчас он был в маске и не спешил ее снимать. Он глухо проворчал: — На всех цивилизованных планетах рабство запрещено. Я всегда знал, что люди — дикари. — Эй, я вообще-то тоже человек! — Усмехнулась я и Шершня неожиданно прорвало: — И ради ТАКОГО ты сражаешься?! — Что? — Я непонимающе нахмурилась. — Ты о чем? — Ты уничтожаешь целые планеты, убивая их экосистемы! Чтобы все планеты стали похожи на вашу чёртову Землю?! Ты… Ты… — Шершень захлебнулся словами и вдруг резко развернувшись, одним прыжком заскочил на дерево и пошел вперёд по ветвям. Я пожала плечами и двинулась следом. И зачем спрашивал, раз так болезненно реагирует?