Прощание
15 ноября 2019 г., 17:00
Ученица
Теперь я студентка. Первый курс, журфак. Всё новое: корпуса, люди, запах кофе в столовой вместо школьного чая из пакетиков. Но привычки остались. Я по-прежнему сажусь строго за первую парту, в первом ряду, прямо напротив преподавательского стола. Оттуда лучше всего видно её губы, когда она произносит английские слова. Лучше всего слышно её голос, когда она поправляет произношение. И лучше всего чувствовать, как от одного её взгляда у меня моментально становится мокро между ног. Юлия Викторовна. Ей, наверное, чуть за двадцать восемь. Светлые, почти платиновые волосы до лопаток, которые она иногда собирает в небрежный пучок, и тогда открывается тонкая шея, и я представляю, как оставляю на ней засосы. Глаза цвета летнего неба после дождя: когда она смотрит прямо, кажется, что в них можно утонуть. И фигура… о боже. Узкая талия, грудь, которая идеально ложится в ладонь (я уже прикидываю размер), и бёдра, обтянутые узкими юбками-карандашами. Она всегда в юбках. Никогда в брюках. Я это оценила с первого занятия. С Марией Витальевной я не общалась после экзаменов. Не перестаю думать о том, что она со мной делала. Что мы делали. Может, она тоже чувствует нечто подобное. Я очень скучаю. Кажется, со мной что-то не так. Я изменилась после неё. Раньше я стеснялась даже подумать о чём-то развратном. А теперь сижу на паре и откровенно хочу, чтобы новая преподавательница поставила меня на колени прямо на этом столе. Хочу, чтобы её тонкие пальцы с маникюром цвета нюд запутались в моих волосах и направили моё лицо туда, куда нужно. Хочу услышать, как она произнесёт «good girl» низким, хрипловатым голосом, пока я буду лизать её до дрожи в коленях. Сегодня первая пара — английский. В аудитории душно, окна закрыты, кондиционер сломан уже вторую неделю. Юлия Викторовна заходит последней, в белой блузке с глубоким вырезом (я вижу кружевной край лифчика, и у меня пересыхает во рту). Она ставит бутылку воды на стол, откручивает крышку и делает медленный глоток. Капля воды стекает по подбородку, скатывается вниз, исчезает в ложбинке между грудей. Я сглатываю. Мне тоже хочется пить. Но ещё больше хочется быть этой бутылкой. Она замечает мой взгляд. Не отводит глаз. Улыбается уголком губ и спрашивает что-то про homework. Я, конечно, не сделала. Я вообще не слышала, что она задавала. Я смотрела, как она облизывает губы после воды. Пара заканчивается. Все выходят. Я остаюсь. Кабинет маленький, почти камерный: стол, доска, несколько парт. Дверь закрывается за последним студентом, и мы остаёмся вдвоём. Воздух сразу становится густым. Я подхожу к её столу, опираюсь ладонями о дерево, наклоняюсь чуть ближе, чем нужно. — Извините, — говорю я, и голос выходит ниже, чем обычно. — Кажется, меня по ошибке зачислили в продвинутую группу. Я даже на intermediate не тяну. Она откидывается на спинку стула, скрещивает руки под грудью. — Ваше имя? — Мальцева Александра. — Александра, — произносит она моё имя так, будто пробует его на вкус. — Догоняйте. Я краснею. Моментально. От ушей до груди. — Я… правда ничего не понимаю. Вы так быстро говорите, я не успеваю. Мне нравится, как вы говорите, конечно, — я запинаюсь, потому что она улыбается уже шире. — То есть… я не хотела сказать, что вы плохо объясняете, просто… я… извините, до свидания. Я разворачиваюсь к двери, сердце колотится где-то в горле. Уже одной ногой в коридоре, когда слышу: — Александра. Оборачиваюсь. Она сидит, слегка наклонив голову, и смотрит прямо на мой взгляд, который только что скользнул вниз, по её шее, по вырезу блузки, по тому месту, куда упала капля воды. — Я буду дублировать всё на русском, если нужно, — говорит она тихо. — Вы ещё что-то хотели? Я стою в дверях. Рука на ручке. Могу уйти. Должна уйти. И выхожу в коридор, обронив «спасибо».***
Я вышла из аудитории, ноги сами понесли меня прочь — по коридору, вниз по лестнице, на улицу. Сентябрьский ветер ударил в лицо, но я даже не почувствовала. Просто присела на первую попавшуюся скамейку у входа в корпус, уткнулась лбом в колени и зажмурилась. В голове — каша. Сердце колотится так, будто хочет вырваться и убежать куда подальше от меня самой. Слёзы пришли внезапно, горячие, неудержимые. Я даже не пыталась их вытереть — просто сидела и плакала, как ребёнок, которого бросили. Потому что именно так я себя и чувствовала. Брошенной. Забытой. Ненужной. Что со мной не так? Позвоню. Сейчас же позвоню. Не могу больше. Руки дрожали. Я достала телефон, пальцы скользили по мокрому экрану. Открыла контакты. Там всё ещё было: «Мария Витальевна ♡». Сердце сжалось так больно, что я чуть не выронила телефон. Нажала вызов. Гудок. Второй. Третий. Каждый — как удар по виску. — Саша? — её голос. Тот самый. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, от которой у меня когда-то мурашки бежали по спине. Я открыла рот, но вышло только: — Привет… Как дела? Голос дрожал, ломался, предательски выдавал всё. Я сжала телефон так сильно, что костяшки побелели. — Привет, ты плачешь? Что случилось, милая? Милая. Она сказала «милая». Как тогда, когда шептала мне это на ухо, вжимая в стену своего кабинета. Как будто ничего не изменилось. Как будто не прошло три месяца тишины. Я не смогла ответить. Просто зарыдала в трубку — громко, уродливо, всхлипывая так, что аж икала. Она молчала. Долго. Слышно было, как у неё там, в школе, звенит звонок — тот самый, который когда-то звал меня на её урок. А потом — короткие гудки. Она сбросила. Во мне что-то оборвалось. Я сидела, уставившись в пустоту, пока слёзы не высохли сами. Потом встала, пошла домой. Как робот. Ни мыслей, ни чувств — только пустота. Дома я даже не включала свет. Сбросила куртку на пол, стянула джинсы, свитер, осталась в одном белье и рухнула на кровать. Лежала на спине, глядя в потолок. Часы тикали. Секунды. Минуты. Часы. Хочется умереть. Я часто об этом думаю. Почти каждый день. Представляю, как стою на краю платформы в метро. Один шаг — и всё. Больше не будет этой боли в груди, этого ощущения, что я разорвана пополам. Только машиниста жалко. Он же не виноват. Он будет потом всю жизнь вспоминать, как кто-то прыгнул под поезд. Не хочу ему такого. Может, таблетки? Или вена? Или просто выйти на балкон и… Телефон зазвонил. Я посмотрела на экран. Это она. Сердце остановилось. Потом забилось так, что аж больно стало. Брать? Не брать? Жить или не жить? Взяла на последнем гудке. — …Алло? — Можешь сейчас приехать? — её голос. Тихий. Усталый. Я замерла. — Зачем? — Саш… поговорим. По-хорошему. Я закрыла глаза. Слёзы снова потекли. — Как скажешь. Повесила трубку. Лежала ещё минуту. Две. Потом встала. Ноги не слушались. Всё тело будто налито свинцом. «Не поеду. Не надо. Зачем?» — крутилось в голове. Но я уже натягивала джинсы, свитер, куртку. На автомате. Через час я стояла у подъезда своей бывшей… учительницы. Глаза снова жгло. Я поднялась пешком на восьмой этаж — лифт казался слишком быстрым. Хотела отсрочить. Хотела развернуться и убежать. «Я ребёнок. Ей тридцать пять. Она взрослая. У неё жизнь, работа, репутация. А я — никто. Просто бывшая ученица, которая влюбилась и не может отпустить». Дверь открылась раньше, чем я нажала на звонок. Мария Витальевна стояла в проёме. В коротком красном халате, который едва прикрывал бёдра. Чёрные волосы распущены, чуть влажные — видно, только из душа. Глаза красные. Она тоже плакала? Я шагнула к ней и обняла. Крепко. Уткнулась лицом в её шею. Вдыхала её запах — тот самый, от которого у меня когда-то кружилась голова. — Ты красивая… — прошептала я, и голос сорвался. Женщина обняла меня в ответ. Слабо. Осторожно. — Заходи. Мы сидели на кухне. Пили чай молча. Я смотрела в кружку. Она — на меня. Наконец она заговорила. Голос ровный. Холодный. — Это было ошибкой. Большой ошибкой. Ты можешь разрушить мне жизнь. Тебе даже восемнадцати не было тогда… — она все с тем же каменным лицом осмотрела меня. Слёзы снова покатились по щекам. Я не вытирала. — Прости, — прошептала я. — Не извиняйся. Это я виновата. Я взрослая. Я воспользовалась тобой. Твоим доверием. Твоими чувствами… даже если ты сама этого хотела. Я всхлипнула. — Я… — голос охрип, и я чуть откашлялась, — я люблю тебя. Пожалуйста, не оставляй меня. Она молчала. Почему она молчит, когда я хочу кричать? Она правда меня использовала? — Я кажусь тебе жалкой? — спросила я дрожащим голосом. — Нет, — Мария Витальевна вдруг придвинулась ближе. Забрала у меня кружку, поставила на стол. Её рука легла мне на колено. Тёплая. — Нет, Сашенька… не жалкой. Она посмотрела на меня. В глазах — боль. — Расскажи, как учёба? — спросила она тихо. — Нравится в универе? Слышала, ты в УрФУ поступила… — Нормально… легче, чем в школе, — пробормотала я. Мария Витальевна одёрнула халат — он и так едва держался, открывая вид на грудь, на кружевной край белья. Я сглотнула. Всё тело отозвалось. Она заметила. Увидела, как я смотрю. Ты уходишь от темы. Почему? Ты могла бы не звонить. Не звать меня. Ты могла бы сказать всё по телефону. Но я молчала. Просто смотрела на неё. И понимала: сейчас всё решится. Либо навсегда, либо… либо я больше никогда не увижу её такой — близкой, настоящей, с растрёпанными волосами и красными от слёз глазами. Она придвигается ближе — медленно, будто боится спугнуть момент. Её бедро касается моего, тёплое даже сквозь ткань халата. Ладонь ложится мне на колено — легко, но уверенно, пальцы чуть сжимают кожу над колготками. От этого простого прикосновения по телу прокатывается волна жара: низ живота разливается тяжестью. Я не выдерживаю. Голос выходит хриплый, почти чужой: — Раньше тебя ничего не останавливало… Кусаю нижнюю губу, смотрю ей прямо в глаза и ловко перекидываю ногу — сажусь ей на колени лицом к лицу, раздвинув бёдра так, чтобы плотно прижаться к ней. Мои колени по обе стороны от её бёдер, я ощущаю жар её тела сквозь тонкий халат, ощущаю, как она вздрагивает подо мной. Мария Витальевна не отталкивает. Руки сами обхватывают меня за талию, пальцы впиваются в спину, прижимают сильнее. И целует. Сначала нежно — только губы касаются губ, тёплые, мягкие, с лёгким привкусом чая и чего-то горького, её. Потом глубже — язык скользит по моим губам, просит входа, и я открываю рот, впускаю её, стону ей прямо в поцелуй. Она отвечает — жёстче, голоднее, кусает нижнюю губу, тянет, отпускает. Ещё поцелуй. И ещё. Глубокие, мокрые, с языком, с зубами, с дыханием, которое уже сбивается у обеих. Её руки скользят ниже — по спине, по бокам, под свитер, касаются голой кожи. Горячие ладони ложатся мне на поясницу, прижимают так, что я невольно двигаюсь бёдрами вперёд и чувствую, как трусь о неё — о твёрдую кость её бедра сквозь мою одежду и её халат. Она это тоже чувствует. Я слышу, как Мария Витальевна тихо выдыхает мне в рот. Первый поцелуй после трёх месяцев разлуки — это как удар током. Самый сладкий. Самый нужный. Самый болезненный. Я тону в нём, забываю дышать, цепляюсь пальцами за её плечи, впиваюсь ногтями в кожу через ткань халата. Хочу, чтобы он длился вечно. Но она отстраняется. Медленно. С усилием. Губы влажные, глаза тёмные, зрачки расширены. — Я всё переосмыслила, понимаешь меня? — шепчет она, и в голосе — боль. Глаза печальные, почти мокрые. Я не хочу слышать. Не сейчас. Голова кружится от её вкуса, от её запаха, от того, как она всё ещё держит меня на коленях. — То есть… между нами больше ничего не будет? — спрашиваю тихо, почти не веря. Она молчит. Проводит ладонью по моей спине — медленно, от шеи до поясницы, будто гладит, успокаивает. Её руки всегда такие горячие, обжигают даже через одежду. Я беру её ладонь в свою — моя ледяная, дрожащая — и переплетаю наши пальцы. Становится теплее. Другой рукой я уже сама лезу под её халат, глажу внутреннюю сторону бедра — гладкую, горячую кожу, поднимаюсь выше, выше… пока не касаюсь края кружевных трусиков. Они влажные. Я провожу пальцем по ткани, чуть надавливаю, и она вздрагивает. — У меня сердце разрывается, я не хочу тебя обижать, — шепчет она и внезапно притягивает меня к себе, обнимает так крепко, что я задыхаюсь в её объятиях. Её грудь прижата к моей, я чувствую, как быстро бьётся её сердце — почти так же, как моё. Я — кукла в её руках. Маленькая, послушная, готовая на всё. Почему же тогда она не отпускает? — Мы с тобой никак не связаны, — шепчу я ей в шею, целуя кожу под ухом. — Ты больше меня не учишь… пожалуйста… Пальцы уже под трусиками, скользят по мокрым складочкам, находят клитор, нажимают. Она ахает мне в волосы, бёдра невольно подаются навстречу. — Тебе пора, — шепчет она хрипло, почти умоляюще. Но руки её всё ещё крепко держат меня за талию, не отпускают. Ни на миллиметр. Ты желаешь меня? Скажи да. Просто скажи.
