Короткий метр

Руки связаны над головой — не пошевелить даже, только подергать. Но смысла рыпаться нет, как нет и возможности заорать, чтобы кто-то пришел и вызволил жертву несостоявшегося разврата: рот заклеен скотчем, а нынешнее положение мешает в полной мере оценить обстановку, потому что для остроты сюжета еще и глаза завязали шарфом, чтобы наверняка. Чэн даже собирался карандаш достать для полного морального удовлетворения, чтобы применить его совсем не по назначению, но невовремя вернувшиеся родственники умерили пыл подростка, который, пообещав вернуться совсем скоро, свалил. Свалил, сука! Минут пятнадцать прошло. Не меньше. Би остается лишь прислушиваться к голосам, доносящимся из-за двери, не имея возможности даже спрятать себя, полуголого, подальше от любопытных глаз. Естественно, комнату Чэн закрыл на ключ, но… Но вдруг эта сволочь забудет, что в его комнате еще остался живой человек? Которому вообще-то сегодня домой возвращаться, а завтра вновь переться в школу. В следующий раз… нахер! Не будет следующего раза. Не в этой блядь жизни! Би ерзает, пытаясь найти более или менее удобное положение для своего тела, которое уже изнывает от нетерпения хоть как-то проявить себя, а не лежать половиком на чужой постели. Выходит все равно неудобно, непривычно, и хочется материться. И вариантов развития событий уйма. Вот что он скажет, если отец Чэна вдруг вздумает заглянуть в комнату сына? Или Чэн свалит с семейством на пару дней? Или в комнату заберется вор-насильник-извращенец? Впрочем, стоит ли об этом заморачиваться, если на данный момент он в ответ только замычать и сможет? А если этот вор еще и убийца? Когда Чэн вернется, Би лично его отдубасит так, что лица из-за синяков не видно станет! Если Чэн вернется сегодня. Да блядь! Би чувствует, как начинает закипать от этих сраных мыслей, дергает руками, пытаясь хоть сколько-нибудь ослабить узел, но попытки вырваться приводят лишь к усталости и очередному потоку раздражения. Да чтоб этот ублюдок на месяц импотентом стал! А потом начинает чесаться нос. И если с этой гребаной проблемой можно хоть сколько-нибудь справиться, то чешущаяся от явного назревающего нервяка поясница дело лишь усугубляет. Би ненавидит Чэна. Ненавидит его долбаное семейство, которое прискакало не к месту. Ненавидит себя. Да весь мир ненавидит! Сука, чтоб ему разлететься на куски и не собраться больше! В следующий раз он сам привяжет Хэ к кровати. Обвяжет веревками, как мумию, и пусть попробует протестовать! И кляп ему. Из ленты скотча, скатанной в липкий шарик. И заставить смотреть порнушку. А самому свалить часа на два-три, чтобы ублюдок запомнил! Но не проходит и часа, как Би засыпает, утомленный и своим положением, и навязчивыми мыслями, и мрачной неудовлетворенностью естественных потребностей. Ему снится танцпол, где Чэн танцует полностью обнаженный и с кляпом во рту. В руках у того плетка, сам же Би прикован к пилону, причем так искусно, что даже пошевелиться не может. А на них смотрят люди — толпа разношерстных придурков, которые кричат и хлопают в ладоши, и попахивает данное действо сумасшествием. А спустя мгновение его самого уже ставят на колени, дергая за волосы, пинают в живот (куда делся шест, мать вашу? что происходит?), а вместо толпы — Хэ Чэн. Одетый и даже какой-то прилизанный, невозмутимо смотрит, похлопывая плеткой по руке и явно примеряясь применить ту на самом Би. И это заебись как не смешно. — А сейчас я буду тебя пытать, — шепчет Чэн, подойдя ближе. — Где ты прячешь пиастры?.. — …пиастры! — доносится словно из-под земли, а когда его вновь пинают в живот, Би дергается, наконец приходя в себя. Несколько мгновений, чтобы понять. Понять, что он все еще связан. Что он все так же нем и слеп по вине одного ублюдка, зато кто-то резво скачет на его животе. И это тоже капец как не смешно. Потому что сам парень понимает, что лежит он в одних штанах, и, если вспомнить получше, то и с расстегнутой ширинкой. Что чудовище, прыгающее на нем, зовется Тянь, и вообще-то здесь ему вроде как быть не полагается. Где эта сволочь? Свалил? Подох? Самокастрировался? — Где! Ты! Прячешь! Пиастры! — с каждым выкрикиваемым словом и сопровождающим его прыгом жить Би хочется все больше. И посмотреть уже в глаза паразиту. А маленький садюга будто издевается, не собираясь дать жертве выговориться. Хуа стоически терпит эту уменьшенную копию Чэна, выявляя в себе мученика, когда спиногрыз все-таки вспоминает, что для разговора другому человеку важен рот, потому без сожаления сдирает кляп с его лица, наверняка преображаясь от стонов муки пойманного в плен… пирата? — Свали, мелкий, — зло шепчет Би, с наслаждением двигая нижней челюстью и мысленно костеря своего любовника по всем фронтам. — Нет! — упрямо заявляет тот. — Чэн сказал, что ты похитил сундук с сокровищами, где были пиастры, и он захватил тебя в плен, только узнать, где они спрятаны, не успел. Они с папой уехали, а я должен тебя пытать! А когда братик вернется, то он продолжит тебя пытать! И с наслаждением вновь плюхается на Би. Ничего, пусть этот ублюдок только вернется. Белобрысый покажет ему, какие пиастры и в чью жопу следует засунуть, чтобы жизнь раем не казалась!