Хаосизм.

Чуя говорит с Богом. Смешно так (для бога), кривит губы. Бог скалится из зеркала и даже не удосуживается посмеяться. Бог разбивает стекла. Бог хочет то ли кровавых жертв, то ли проспать пару сотен веков. Чуя не хочет ничего. Чуя перебирает пальцами виниловые пластинки, будто у него правда есть граммофон. Курит, будто это правда может заглушить пустоту. Носит шляпу, будто это будет значить не просто «как же мне дерьмово», а «я персонаж в нуарном детективе». Второстепенный персонаж собственной жизни. Во второстепенном городе. Во второстепенной организации. Потому что хорошие парни всегда побеждают. Чуя не плохой, в общем-то, но просто так легла карта. Чуя говорит с Богом, но бог его не слушает и даже не помнит имени. Обидно. Совсем чуть-чуть. По улицам мертвого города ходят мертвые люди. У Чуи мерзнут руки и хочется покормить уток хлебом, но это вредно. Он идет домой, доедая на ходу буханку хлеба, как какой-то драный сирота. Подростки, идущие ему навстречу, смеются и обсуждают тусовки в клубах. Чуя невольно улыбается какой-то проходящей мимо девчонке с пирсингом в носу и красными волосами, и завидует. Ему-то хочется только спать. Чуя говорит с Богом, и Бог злится и просит ему не мешать. Чуя говорит, что устал, и Богу правда его жаль. Арахабаки смотрит на него из зеркал и темных углов, тянет поросшие гнилью руки и поет колыбельные на древнем языке. И пожалуй только поэтому Чуя не чувствует себя одиноким.