TOP 10 ссор и примирений в жизни Лаксуса и Каны

Детство, их драгоценное детство закончилось еще тогда, когда веселые игры сменились буйными пьянками, а невинные шалости переросли в разрушения целых городов. Но сами фейритейловцы заметили это только спустя года, когда пережили целую войну с драконами… Ожидание никогда не было отличительной чертой фейритейловцев. Но ждать приходилось постоянно: друзей со сложных заданий, заказанную кружку рома, новых листовок с работенкой, любимого человека… Кана Альберона вот уже целую неделю не выходила из гильдии. Целых семь дней, не поднимая красных глаз на друзей, сидела за барной стойкой и выпивала бочку за бочкой. Она обещала завязать пить, клялась бросить столь тесные отношения с алкоголем, слезно уверяла, что закодируется. Но, несмотря на это, пьянствовала почти сто шестьдесят восемь часов с редкими перерывами. Вовсе не от слабой силы воли, не потому, что отец ушел на долгое задание, не от того, что Макао не взял ее с собой на встречу с очередным заказчиком. Нарушила свое слово Кана потому, что человек, которому она дала его, не объявлялся в гильдии неделю. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов… И даже немногим больше. К концу подходил восьмой день, как Лаксус Дреер последний раз появлялся в Фейри Тейл – чтобы отметиться у Миражанны о выполненном задании. Отметился, а затем, едва глянув на Альберону, быстрым шагом скрылся в громадных дубовых дверях гильдии. Лишь старые лампы мигнули в знак его ухода. Где он и что с ним – никто не знал. Бывало, что порой Гажил или Нацу пересекались с ним в городе, что Люси вроде мельком видела его, выполняя легкую работенку в Магнолии. Но на вопросы Громовержец не отвечал, ни с кем не связывался и даже его верная свита в лицах Фрида, Бикслоу и Эвергрин не знала, где пропадает их предводитель. Никто не ведал, что творится в его скрытой за семью железными замками душе, что происходит с ним. Никто, даже родной дед, который беспокоился о внуке не меньше самой Каны, но на показ этого не выставлял. В отличии от картежницы… А она запивала. Запивала свою тоску и неземное притяжение к Громовержцу. Запивала нежные чувства к нему и собственную грусть. Запивала свои страхи и сомнения. Ведь что, если он ушел из-за нее?.. О том, что между Альбероной и Дреером что-то происходило, знали все вокруг. Впрочем, этого не скрывали ни тот, ни другая. Лаксус ревностно ограждал Кану от внимания других парней и с особенной жестокостью расправлялся с каждым, кто имел наглость посягнуть на картежницу. Запрещал ей пить, расхаживать в откровенных нарядах, непристойно вести себя на гулянках, развратно танцевать на столах кому-либо, кроме него… Но шатенка ни разу не обижалась на него за такие грубости. Потому что знала, что за злым взглядом темно-серых глаз и хмуро сдвинутыми бровями скрывается забота о ней, о Кане. Забота и безграничная нежность, которую Лаксус показывал крайне редко. Она мелькала вовсе не в легких поцелуях и смазливых признаниях в любви, как у других. У Лаксуса она проявлялась в вечных запретах, скромных прикосновениях, мимолетных взглядах и тихих словах на ночь. Он просто перестал бы быть собой, если начал проявлять свои чувства на виду у целой гильдии, кидаться громкими обещаниями и клятвами. Блондин тихо и без привлечения особого внимания просто издалека наблюдал за своей маленькой картежницей и ломал носы всем, кто не так на нее смотрел. А она, в свою очередь, покорно слушалась его. Без пререканий, возражений слушалась. И любила отчаянной любовью. В отличии от него, Кана давно уже поняла, что творится в ее сердце по отношению к этому вредному блондину. Просто сложила все части мозаики собственной жизни воедино - и поняла. Поняла, что ее смущение и волнение в его присутствии не случайны. Что сердце так больно стучит о грудную клетку, когда он в считанных сантиметрах от нее, не с проста. Вся их жизнь, которую они, несмотря на все расстояния, провели вместе, глубоко впечаталась в память Альбероны. Она помнила все, каждую мелочь, вплоть до его последнего вздоха. Помнила, также отчетливо и ярко, как он уходил на то чертово задание. Помнила, как возвращался с него: лишь одарил ее задумчивым холодным взглядом, когда направлялся к стойке, и неприметным кивком, когда, отчитавшись о задании, шел обратно к дубовым дверям. Тогда Кана не успела даже встать, не успела обронить ему и слова. Он мгновенно скрылся из гильдии и по сей день в ней не появлялся. Кана терзала себя все это время; мысли не давали ей спать, есть. В голову постоянно прокрадывались сомнения, в душу забиралась тревога, а по спине холодным потом скользил липкий страх... Волшебница постепенно замыкалась в себе, все больше молчала и пила. Отчаянно пила, стараясь потопить в приторно-сладком алкоголе все непрошеные мысли, прогнать высоким градусом ужас, поселившийся в ее хрупком сердце. Она боялась за своего Громовержца. Что такого с ним могло произойти, чем он не посмел поделиться с ней, такой близкой и родной? Что такого пришло в его светлую голову, от чего он совсем закинул Картежницу, оставил ее одну? О чем он думает? Что его тревожит?.. Альберона всегда знала, что в голове у вредного блондина, ей никогда не приходилось задумываться над этим. Если Лаксус сам не говорил ей всего, то его все равно выдавали темно-серые глаза. Ему мало когда удавалось что-то скрыть от нее, от Каны. Но теперь в его прекрасных глазах шатенка за какую-то жалкую долю секунды прочитала только злость, равнодушие и глубокую задумчивость. И что это означало, она не могла понять, как ни старалась. Она боялась за Громовержца. Но еще больше боялась за их отношения. Что же значит его серое равнодушие? Альберона даже думать не хотела, что Лаксус разлюбил ее. Что вдруг осознал, какая же она жалкая и ничтожная. Нет, такой она себя никогда не чувствовала рядом с ним. Но он любил называть ее слабой, он питал слабость к ее слабости... А если ему надоело? Надоело вечно вытаскивать ее из передряг, надоело ругать ее за беззаботность, надоело мириться с ее пьяными посиделками в гильдии?.. Если ему надоела она? Со всей своей преданной любовью и заботой... Если он решил, наконец, отстранить от себя ненужную девчонку, которая хвостом таскается за ним с детства? Кана боялась за Громовержца, боялась за их отношения. И крайне боялась за саму себя. Она больше не могла радоваться каждому дню вместе с друзьями, сон покинул ее, казалось, навсегда, а жизнь замкнулась в долбанной бочке красного вина. Вокруг все также что-то происходило, кипело, бурлило. А Альберона все реже поднимала красные от бессонных ночей глаза на друзей, практически перестала разговаривать и напрочь забыла о еде. День за днем она все сидела на одном и том же месте, отлучаясь куда-либо очень редко. Когда ее бедной хмельной голове становилось особенно плохо, а сон так и не желал принимать Картежницу в свои объятья, волшебница прислонялась щекой к деревянной столешнице барной стойки и, чувствуя, как неустойчивое сознание ломается под нескончаемым потоком тяжелых мыслей о Громовержце, разглядывала тени на светлом потолке гильдии. Вот и к завершению восьмого дня, как бесследно ушел Лаксус, Кана вяло разлеглась на стойке, не мигая глядя на теневой спектакль. Причудливые узоры складывались в фигуры под безучастным взором девушки, пустым отблеском отражаясь в ее широко распахнутых сапфировых глазах. Картежница различала в них вещи, которые мелькали в ее жизни каждый Божий день: бледная тень слева медленно переливалась в толстенный недочитанный том Словесницы, плавно переходила в золотой ключик от врат Лео. Тот словно плавился и расплавленным железом принимал форму не то громадного ржавого гвоздя, не то благородного нашейного креста... Альберона уже не понимала, спит она или тени на потолке правда начинали превращаться в родных фейритейловцев. Бледно-алый отблеск вдруг обернулся пылающими волосами Титании, но тут же растворился в горящей татуировке Саламандра. Мгновенье - и красная печать потонула в глубоких синих волнах, что переполняли глаза Локсар, а вынырнула уже иссиня-черным символом кукловода... В ушах шатенки звенело, но вскоре сквозь звон стали различимы знакомые голоса. "Грей-сама... Грей-сама, не оставляйте Джувию!" "Эй ты, смахнемся?!" "Закон термодинамики заключается в..." "Ты нарушил закон гильдии!.." "Мне не чем платить за квартплату..." "Если ты мужик, ты обязан..." "Ги-хи..." "Лаксус вернулся... Кана!.." - Кана! Каночка... - Альберона почувствовала, как ее трясут за плечо. Очнувшись, она резко подняла голову и встретилась с испуганными синими глазами Миражанны. - Кана, Лаксус вернулся. "Лаксус вернулся..." Слова официантки словно эхом отозвались в голове шатенки, заставили ее забыть, как дышать. В горле разом пересохло, а от недостатка кислорода в легких закружилась голова. Волшебница медленно повернулась к широким дверям, что виднелись в другом конце зала. Повернулась, и обомлела: из них к ней навстречу шел хмурый блондин. Она едва слышно застонала, имея возможность спустя столько времени вновь впиваться глазами в его гордый стан, чуть растрепанные светлые волосы, бледный белесый шрам... Кана сама не заметила, как плавно сползла со стула, как невысокие каблуки ее босоножек опустились на пол, как с приоткрытых искусанных губ сорвался вздох облегчения. Она на ватных ногах медленно пошла к нему, к своему Лаксусу, по неосторожности задевая согильдийцев. Но стоило ей приблизиться к волшебнику на расстояние вытянутой руки, как она остановилась. На вороте белой рубашки, на точеных линиях скул, на бледной колючей щеке противно-красными пятнами горела губная помада. На руках и открытых участках груди красовались глубокие царапины, оставленные женскими ноготками. Да и в целом виде Громовержца не оказалось ничего статного - помятый, изнуренный, измученный и удовлетворенный. Он не смел посмотреть ей в глаза, лишь уткнулся напряженным взглядом в ее хрупкое плечо. Она остановилась, остановился и он. Казалось, что вокруг замерли абсолютно все. Но для Альбероны в зале гильдии сейчас не существовало никого, кроме этого паршивого мерзавца, который боялся поднять на нее свои бесстыжие глаза. За полторы минуты молчания на шатенку невероятным грузом свалилось понимание. Понимание того, почему он ушел и так долго не появлялся. Почему ничего не сказал ей. Почему оставил ее одну. Понимание, что пока она здесь изводила себя догадками и предположениями, тревогами о нем, пока не спала ночами и ничего не ела, пока едва ли не сошла с ума, он просто развлекался. Все это доходило до нее невероятно долго, ядом медленно растекаясь по жилам, заставляя затуманенный разум снова думать, а израненное сердце ненавидеть. Ненавидеть его, ее Лаксуса. Давящую тишину разбила звонкая пощечина. Никто не успел даже моргнуть, как нежная рука со свистом рассекла напряженный воздух и с силой врезалась в твердую скулу Громовержца, оставляя на той горящий отпечаток. Дреер лишь чуть отвернул голову, плотно сжав губы. И все так же не смея взглянуть рассерженной Картежнице в глаза. Не сказав и слова, в сопровождении десятка открывшихся ртов, Кана гордо направилась к дверям. Подальше от него, от его холодных глаз без капли сожаления. Сколько бы всего она сейчас отдала, чтобы провалиться сквозь землю, чтобы не видеть всех этих удивленных и жалостливых взглядов, чтобы забиться в темный угол... Но ей не оставалось ничего, как только продолжать упорно вышагивать к выходу, глухо стуча каблуками по деревянному полу. Стоило дубовым дверям закрыться за ее не естественно прямой спиной, как по залу прокатился возбужденный гул. Но Альберона уже не слышала его. Альбероне было все равно. Снова заскользили по потолку тени от желтоватого света фонарей, что нагло светили прямо в окна. Узоры плавно разрастались по темному дереву, переливаясь вновь в фигуры и словно перешептываясь между собой. Их шепот разбавлял монотонный стук старинных часов, да редкие обрывки разговоров гуляющих вдоль широкого канала людей. В мутной воде блекло отражалась красавица-луна, ее серебристый свет мягко лился на подоконник тихой спальни шатенки и осторожно пробирался чуть дальше, по пыльному полу, громоздкой старой мебели и, наконец, едва касался бледной нежной руки, свисающей с застеленной кровати. Кана Альберона, уткнувшись носом в грубую обивку подушки, лежала в прохладной спальне, безучастно глядя куда-то перед собой. Теперь ее не забавляли даже тени. В уставшей голове творился полный хаос: мысли сбивались в кучу, вытесняя друг дружку, сталкиваясь и разлетаясь на осколки, затем соединяясь воедино и так по кругу. Думалось ни о чем, и в то же время обо всем в раз; бедная голова гудела, трещала, казалось, что она вот-вот взорвется от необъятного потока чертовых мыслей. Мыслей о Громовержце. Из немигающих сапфировых глаз водопадом лились нескончаемые слезы, соленым морем впитываясь в жесткую обивку и мягкие простыни. Как он мог так с ней поступить? Разве она делала для него недостаточно? Разве ему не хватало ее безграничной любви и нежности? А сколько она натерпелась от него? Сколько прощала ему его жестокость, грубость? Сколько он кидался угрозами и обещаниями? "Я изменюсь, Кана... Изменюсь ради тебя" "Я научусь любить..." "Я стану для тебя нерушимой стеной..." Каждое слово этих лживых обещаний теперь терялось в эхе пустых стен. In these promises broken deep below (В этих обещаниях, что нарушены) Each word gets lost in the echo (Каждое слово теряется в эхе) Она больше не верила ему, не хотела верить. Он заврался так сильно, что сам запутался, где правда, а где его собственная сладкая ложь. Лаксус врал всем: друзьям, родным, ей, даже себе. Для него уже давно не было ничего святого, все вокруг него повязло в темноте и лжи. Он врал ей ежедневно, ежеминутно. Врал, что она нужна ему, что она для него все. Что любит ее... Любит всем сердцем. Но у него нет сердца, он - бессердечное животное. А она, наивная дура, верила всем его обещаниям, жадно внимала каждое слово, небрежно сказанное им. Но эту последнюю ложь она, наконец, увидела насквозь. И поняла, что это тупик, что больше прощать его бесполезно. Она решила, что отпустит его... So one last lie I can see through (Эту последнюю ложь я вижу насквозь) This time I've finally let you go (На этот раз я все же отпустил-а тебя) Перед заплаканными глазами летела вся их жизнь, все ссоры и недопонимания, все встречи и прикосновения. Находясь на краю сознания, Кана сквозь привычную обстановку спальни видела свое собственное прошлое, себя маленькую, маленького улыбчивого блондина, яркую вывеску гильдии, веселых друзей... Видела, как становится взрослой, как закрывается ото всех, чтобы открыться только для него одного. Для Лаксуса. Видела, как постепенно он разрушал ее хрупкое существование. Щеки горели от горьких слез, в горле стоял ком, а в ушах шумело. Кана вдруг осознала, что Лаксус не только разбил ее сердце. Он по-настоящему свел ее с ума. Пошатнувшаяся психика, утраченные нервы и бескрайние эмоции привели бедную шатенку к помутнению рассудка, к сдвигам в голове. Бессонные ночи сильно сказывались на волшебнице, но заснуть она не могла, просто напросто забыла, как это делается. Она не понимала, где она, кто она, что она тут делает. Тело незаметно для Картежницы стало легким, невесомым; гул ушел на второй план, а перед ней в комнате из теней медленно начали сплетаться образы любимых друзей... Откуда-то из угла круговоротом лунного света и пыли вылетали дерущиеся Нацу и Грей, но тут же два озадаченных лица рассекались мерцающим лезвием Оружейницы. Призрачная Эрза переводила кровавые глаза на шатенку и плавно преобразовывалась в Миражанну. Официантка улыбалась ей приветливой улыбкой и зачем-то протягивала до блеска начищенный стакан. Но он выскальзывал из ее ослабевших пальцев и горсткой пыли разбивался о пол. Мерцающие пылинки поднимались вверх, заполняя собой всю прохладную темную спальню, словно лунный туман. В его глубинах бродили непонятные высокие силуэты фейритейловцев, навстречу Кане бежала радостная Марвел, но спотыкалась и падала, точно также разбиваясь в пыль; та собиралась в плотное облако и серебристым дождем падала на зонт молчаливой Джувии... Совсем близко Картежница различила еще одно до боли знакомое, чем-то очень обеспокоенное лицо - лицо Лаксуса. Его озадаченные серые глаза поблескивали в лунном свете, а размытые контуры трепетали на ветру. - Кана... - донеслось до шатенки сквозь тяжелую пелену тумана. - Совсем чокнулась... - печально улыбнувшись, прошептала Альберона, силясь ладонью дотянуться до колючей щеки призрачного блондина. Но когда холодные пальцы коснулись твердой плоти, запоздало чувствуя ее тепло, волшебница резко выдохнула. Все силуэты мгновенно растаяли в воздухе, лишь пыль печально осела обратно на пол и мебель. Растаяли все, кроме него. Кроме Лаксуса. Громовержец действительно сидел на самом краю неуютной кровати и испуганно смотрела на шатенку. - Ты в порядке?.. - тихо спросил он, наклоняясь ближе к волшебнице и губами задевая ее влажный лоб. В прекрасных сапфировых глазах застыли слезы. Кана с трудом находила в себе силы дышать, а тело не желало подчиняться ее воли. Но, спустя ничтожные секунды борьбы с собой, она смогла осторожно сесть, не сводя пристального взгляда с блондина. Чуть приоткрыв рот в беззвучном вздохе, длинными пальцами шатенка вновь прикоснулась к щеке волшебника. Тот вздрогнул, но промолчал, продолжая с беспокойством наблюдать за Альбероной. А она медленно вела ноготками по его скуле, и от ее едва ощутимых прикосновений на светлой коже словно вспыхивали предательские следы чужих губ... Волна злости и черной ревности накрыла волшебницу мгновенно. Ее нежная рука дрогнула и отвесила Громовержцу вторую звонкую пощечину. Кане на секунду почудилось, что и блондин распался лунной пылью. Но моргнув она поняла, что тот все еще здесь: как ни в чем не бывало, сидит на ее постели и зло смотрит в ответ. Поняла, наконец, что он не плод ее больного воображения. - Ты!.. - непослушными губами прошептала она, тыкая пальцем в его широкую грудь. - Убирайся... Лаксус, во избежании новых ударов нежных ручек о его лицо, крепко, но бережно перехватил тонкие запястья исхудавшей волшебницы и притянул девушку к себе. - Кана... - Пошел вон... - ее слабый голос дрожал, голова кружилась, Картежнице хотелось выть от собственного бессилия. - Я больше знать тебя не хочу... Уходи... - Послушай меня!.. - И не подумаю!.. - она пойманной бабочкой затрепыхалась в его сильных руках, но от этого Лаксус лишь плотнее прижал ее к себе. - Посмотри на меня, - властно потребовал он, заглядывая в ее глаза. - Посмотри. - Ты мне противен... - Альберона отвернулась от него, чувствуя, как силы покидают и без того ослабленное тело. - Уходи. - И не подумаю, - передразнил он ее, пытаясь перехватить хрупкие запястья одной рукой, но шатенка отчаянно сопротивлялась. - Отпусти!.. Не смей!.. - бессвязно лепетала она, босою ногой упираясь в его колено. - Альберона! - прорычал доведенный Дреер и схватил ее освободившейся рукой за щиколтку, неожиданно потянув на себя. - Заткнись и послушай!.. Кана больше не могла сопротивляться. Тело отказывалось слушаться ее, уши закладывало от непонятного гула, а в глазах искрились звезды. Ей вдруг стало так нестерпимо жаль себя - униженную и брошенную. Она никогда не чувствовала себя такой жалкой, как сейчас. У нее не было сил, чтобы ответить на грубость Дреера, чтобы захлопнуть дверь перед самым его носом. Все, что ей оставалось - это терпеть. Ужасающая боль затронула ее бедное сердце, от чего оно сжалось в груди. Волшебница прикрыла глаза, желая удержать новый поток горьких слез, но те все равно заблестели на холодных щеках. Лаксус медленно отпустил ее запястья, отстраняясь. - Не плачь... - тихо попросил он. - Успокойся и дай мне все объяснить... - Убирайся, Лаксус, - едва слышно прошептала она в ответ. - И забудь мое имя. - Кана... - блондин хотел, было, взять ее за руку, но не успел - Картежница приложила обе ладошки к лицу. - Не прикасайся... - последнее, что слетело с ее искусанных губ. А потом шатенка, окончательно обессилев, провалилась в мир Морфея спустя долгие восемь дней без сна. Яркие звезды постепенно бледнели, растворяясь в нежном рассветном небе. На самом горизонте начинало светать, солнце лениво расправляло свои теплые лучи, пробуждаясь. По серым улочкам Магнолии бродил лишь одинокий ветер, задевая желтеющие листья деревьев, старые вывески кафе и магазинов, заглядывая временами в распахнутые окна домов. В прохладной спальне царил предутренний полумрак, равномерное дыхание сбивалось с монотонным стуком настенных часов. Тени осторожно сползали с потолка на пол, направляясь в сторону широкой кровати из темного дерева, на которой так сладко посапывала хозяйка комнаты. Но, столкнувшись с дорогими мужскими ботинками, вновь и вновь отступали. На бледном личике Картежницы отражались ее беспокойные сны, плотно закрытые веки подрагивали, а губы что-то невнятно шептали во сне. Темные волосы шоколадной волной раскинулись по белоснежным наволочкам подушек, хрупкое полуобнаженное тело скрыла большая простынь. Чем ближе блеклое солнце подступало к открытым окнам комнаты, тем больше девушка нервничала во сне, переворачивалась с бока на бок. Не выдержав этой пытки, Кана, наконец, проснулась. Холодная гнетущая тишина давила на уши, проклятый стук часов глухой болью отдавался в голове, зато в истерзанном сердце поселилась надежда. Надежда, что все вчерашнее ей просто померещилось. Что не было никаких теней, никакого Лаксуса. Как же ей хотелось, чтобы его не было!.. Но душа болела, душа ненавидела. Ненавидела его прекрасные глаза, его тихий голос, его белесый шрам... Альберона никогда даже думать не смела, что может ненавидеть Дреера. Никогда не смела думать, что он может сделать ей так больно. Но он сделал. А она ненавидела. С этой мыслью Кана распахнула сонные глаза. И сразу же встретилась с обеспокоенным взглядом Лаксуса. Громовержец одиноко сидел на стуле рядом с кроватью шатенки, подперев голову широкой ладонью, и смотрел на нее. Сердце волшебницы пропустило пару ударов, а ее тяжелые веки резко закрылись обратно. Зло засопев, она отвернулась от поникшего блондина. - Я заслужил, - негромко отозвался он за ее спиной. - Здесь полагается сказать "прости", - презрительно фыркнула Альберона, плотнее кутаясь в холодную простынь. - Не прощаю. - Не прощаешь... - горько усмехнулся он. - Ты злишься на меня за то, чего я не делал. Я не предавал тебя. - Убирайся, - прошептала Кана, наблюдая, как старый орнамент на обоях размывается перед глазами едкими слезами. За тяжелым вздохом последовал скрип стула, когда Громовержец с него поднялся. Затем мужские ладони с глухим стуком опустились на старый подоконник. - Выгоняешь... Смешно даже. - Пошел вон, ты слышишь меня?! - разозлилась Картежница. И в спальне повисла тишина. Лаксус, похоже, ушел через окно - шатенка больше не различала биение его сердца. Утро на просыпающихся улицах Магнолии притихло. Даже проклятые часы замолчали. Оставшись наедине с собой, Кана дала волю слезам и той боли, что ломала ей кости изнутри. Негромко всхлипнув, она уткнулась лицом в подушку и только тогда заревела в голос. Хрупкое тело содрогалось от приглушенных рыданий, длинные пальцы до побеления сжимали тонкие наволочки. Волшебница не понимала, за что ей все это, за что Судьба так наказывает ее. Ведь в своей жизни, кроме злоупотребления алкоголем, она не сделала ничего плохого. Всегда жила высокими моральными принципами, ценила каждый день, до безумия любила родную гильдию, друзей. До безумия любила и его, Лаксуса. Наверное, за него Судьба и растоптала ничтожное существование маленькой волшебницы. За громкими страданиями и мыслями, шатенка не сразу почувствовала, как ее успокаивающе гладят по голове. Вытирая потоком льющееся слезы с холодных щек, она неуверенно приподнялась с мокрой подушки. На заплаканное лицо сразу же упали темные пряди волос, но даже сквозь них Кана смогла различить Лаксуса, сидящего на самом краю кровати. Он мягко усадил ее рядом с собой, заботливо убирая вредные кудри за ухо. - А ты сказала "убирайся"... - печально улыбнулся он ей. - Ты же без меня здесь с ума сойдешь... Успокойся, не плачь. Послушай меня, хорошо? Кана хотела что-то возразить, но ком встал в горле, и вместо ответа она лишь икнула. Лаксус принял это за согласие. - Ты в полном праве злиться на меня. Но, Альберона! Я тебя не предавал. Ты слышишь? Ничего не было... - Врешь... - всхлипнула Картежница, спихивая блондина с кровати. - Ты всегда врешь... Уходи, пожалуйста... Зачем я только влюбилась в тебя?.. Дура... - Кана! - взмолился Лаксус, падая на колени перед кроватью и хватая трясущуюся шатенку за руки, - Клянусь! Никогда бы в жизни! Я опустился на самое дно, не отрицаю. Но даже для меня измена - низкий поступок, не достойный мужчины. Зачем мне кто-то, когда дома меня всегда ждет моя маленькая Картежница? - он заглянул в ее заплаканные глаза, в надежде отыскать в них хоть немного понимания. - Я не верю тебе... - волшебница слабо сопротивлялась ему. - Ты не хочешь верить... Но веришь, - Дреер вдруг заулыбался, через сапфировые глаза заглядывая Альбероне в самую душу. - Ты веришь. - Лаксус... - Перестань, - он мягко потянул ее на себя, крепко обнимая за талию и медленно забираясь обратно на постель. - Лаксус... - Кана разревелась пуще прежнего, только теперь от облегчения. Крепко сжимая в кулачках его темно-синюю рубашку, она роняла слезы на его широкое плечо; а он только еще крепче прижимал ее к себе и что-то нежно шептал на ухо. - Все хорошо. Все хорошо, Кана, - блондин аккуратно отстранил от себя шатенку. - Ни черта не хорошо... - она глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Поверить, она поверила. Но еще целая туча вопросов роилась в ее уставшей голове. - Объяснись. Где ты был? Почему вернулся спустя целую неделю и весь в помаде? Ты хоть представляешь, как я переживала? ДРЕЕР! Чего ты улыбаешься, как идиот?! - взорвалась она. А Громовержец и впрямь с улыбкой смотрел на нее - такую разозленную, разгоряченную, ревнивую. Его женщина. - Ай!.. - он очнулся, когда она ткнула его под ребра, - Да стой же!.. - кое-как успел перехватить подушку из ее хрупких рук, которой она хотела от души огреть блондина по голове. - Сейчас все объясню, ну! - Не тормози, я и передумать могу! - сдув мешающуюся прядь волос с раскрасневшегося лица, Кана скрестила руки на груди. - Я повторю, ты в праве сердиться на меня. Но только за то, что я так внезапно ушел, ничего тебе не сказав. Альберона! Мне нужно было уйти, мне необходимо было подумать. - И о чем же ты думал в компании дешевых шлюх? - фыркнула Картежница, стараясь выбраться из железных объятий Лаксуса. - Глупая. Все это время я гулял. Бродил днями-ночами по безлюдным местам города, сидел у канала. Последние три дня я безвылазно провел в баре у старого приятеля. Виски упрощают процесс мышления, кому, как не тебе знать... - О чем ты думал? - снова требовательно спросила шатенка. - ...О нас, - спустя пару секунд молчания отозвался Лаксус. - В частности о тебе, о том, что между нами. И не говори мне, что там и так все ясно. Совершенно не ясно. - Ты же... - Заткнись и слушай дальше. Я долго думал, что же мне делать. Я не мог выносить и дальше твои страдальческие взгляды, вечные слезы из-за меня, твои обиды. Я не мог больше оставаться таким холодным к тебе. Я не мог... Я постоянно задаюсь одним вопросом, Альберона. Почему именно ты? - Я... - Ты помолчать можешь? - он вновь перебил ее. - И я до сих пор не смог дать себе ответа на этот вопрос, самый главный вопрос в моей жизни. Но ты покорила меня, и это факт. Я твой, понимаешь? Шатенка большими глазами смотрела на Громовержца, приоткрыв от удивления рот. - Я принял решение. Я готов был вернуться к тебе. Но... Бар, красивые девушки, все дела. Они и слушать не хотели, что я спешу, что у меня есть ты... Ничего не было, Альберона. Я разозлился и вышел сухим из воды. Сухим, но помеченным. Я тебя не предал, а ты меня ударила. - Мне понравилось, - хмыкнула Кана скорее на автомате - мысли ее были сейчас очень далеко. - Как только руку не сломала? - он прикоснулся губами к ее ладони. Девушка лишь пожала плечами, все задумчиво разглядывая блондина. - Я не спала все восемь дней... Не могла спать. - Я знаю. Мне в гильдии уже все рассказали. О тебе. О себе много нового узнал, - ухмыльнулся Дреер, спиной прислоняясь к стене. Оставшись без поддержки, Кана едва не потеряла равновесие, но вовремя обернулась и схватилась за протянутую ей руку Громовержца. По комнате прокатился его хриплый смех, но шатенка слишком вымоталась, чтобы обижаться. - Это тебя Грей так? - прищурилась Картежница, заметив большую ссадину над светлой бровью. - Он самый, - кивнул Лаксус, усаживая Альберону себе на колени. - Ты спала всего пару часов. Может, еще поспишь? - Скажи сначала, что ты надумал, - вздохнула она, - Меня это, в конце концов, тоже касается. - После того, как я скажу, ты точно уснуть не сможешь... - Лаксус... - Кана устало прижалась щекой к его груди, вслушиваясь в учащенное сердцебиение. За окнами давно уже властвовало утро, теплые лучи солнца разогнали туман над каналом; город снова ожил - торговые лавки открывались одна за другой, узкие улочки постепенно заполнились спешащими по делам людьми, слышались веселые разговоры и ярые споры, в воздухе повис аромат свежих булочек из пекарни за углом... А в маленькой спаленке продолжал разворачиваться целый сериал со стандартным сюжетом и наизусть заученными дежурными фразочками. Альбероне уже наперед был известен исход этого разговора. Но она ждала его, очень ждала. "Скажи же, наконец, что любишь меня" - Я очень тебя люблю... - прошептал Громовержец, целуя шатенку в лоб. "Скажи, что тебе больше никто не нужен" - И кроме тебя мне не нужен никто, понимаешь? "Скажи, что никогда меня не оставишь" - Я всегда буду рядом с тобой, хочешь ты этого или нет. "Скажи, что хочешь, чтобы я стала твоей девушкой... Скажи" - Ты моя, Кана. Только моя... - Не тяни... - хрипло отозвалась Альберона. Ей с трудом верилось в происходящее. Неужели сегодня Лаксус положит конец всем ее сомнениям? Неужели сейчас все тени жизни навсегда покинут ее? Она дорожила их странными отношениями. Пускай официально они и были просто согильдийцами, но волшебница-то знала, что они значат друг для друга куда больше. Знала, что между ними нерушимая связь. Знала, что не сможет без Громовержца. И только догадывалась, что он любит ее. - Дай собраться с мыслями... - улыбка задела губы Дреера. Он крепко прижал к себе свою маленькую Картежницу, задумчиво глядя в окно. В голове прокручивалась вся их жизнь, перед глазами летели все их ссоры. Она Судьбою уготовлена для него. Она его. И от этого в темной душе становилось светлее, она была его светом. Теперь он просто не имел права отпустить ее от себя хоть на шаг. "Ты станешь моей девушкой?.." - Выходи за меня? Кто-то разве сомневался?