Серебряные копья

Проклятие передается по материнской линии. Она, конечно, не собирается заводить детей, да и кто бы осмелился к ней подойти, когда каждый вечер, снова и снова одно: «Из темных и диких лесов, на другом краю света, неслыханное проклятье, спешите видеть!», а после — выламывающая кости боль. Трансформация. Иногда Нагини думает, похоже ли это на смерть, и если да, то чего ей страшиться? Иногда она думает о символе, что видела когда-то давно, на истертой касаниями многоугольный монете — змея, пожирающая собственный хвост. Символ времени. Время Нагини безжалостно согнуто в дугу, сплавлено в кольцо. Сколько веревочке не виться, а конец будет, говорила мать. Еще говорила — прости. А после уже ничего не говорила, ушла и не вернулась. После Парижа Нагини вспоминает о ней все чаще — быть может, потому что и самой хочется сбежать прочь. Чтобы не помнить. Юсуф Кама, волшебник издалека, с улыбкой джентльмена набрасывает ей на плечи колючее и жаркое пальто, но Нагини не улыбается в ответ. Его клятва — своего рода проклятье, стремление дойти до конца в своем обещании или же умереть. Однако судьба к нему милостива — Юсуф не убийца, но и не мертвец. Счастливчик. Он приводит Нагини в маленькую и тесную квартирку под самой крышей, вручает латунный ключ, говорит, что заплатил за два месяца вперед, и если ей нужно пристанище — то он, Юсуф, будет лишь рад оказать подобную любезность, сам же собирается вернуться домой первым же пароходом, поскольку с порт-ключами сейчас полнейшая неразбериха, как, впрочем, во всем Министерстве — после таких-то событий... Нагини слушает молча, не перебивая, и затем так же молча закрывает за ним дверь. Язычок простенького замка щелкает, точно кнут. Мгновение спустя потолок стремительно уходит ввысь, стены раздвигаются, сама комната становится лишь набором укрытий. Под кроватью пыльно и сухо, мерно качается витая бахрома покрывала, задетая ненароком, но кроме этого — ни движения, и вскоре взгляд милосердно замирает, а разум погружается в подобие сна. Трансформация — и нет ни голубого огня, ни виноватого взгляда темных блестящих глаз. Город звенит тысячью голосов: дробная поступь ботинок, гудки автомобилей, выкрики мальчишек с газетами — утверждают, будто на Пер-Лашез произошел взрыв газа — и несмолкающий гул толпы. Обрывки разговоров теснятся в голове, переливаются через край, но Нагини наперед знает — его голоса там нет. Криденс теперь далеко, ушел и не вернулся. Иногда она думает о нем, но чаще старается не вспоминать — слишком больно. Желание узнать, кто он такой, гнало его вперед вернее Непреложного обета — Нагини же отдала бы многое, чтобы забыть, кто она и что ждет ее впереди. Конечно, их пути разошлись — иначе и быть не могло. Не могло же?.. Нет, она помнит слишком, слишком хорошо — проклятие передается по материнской линии. Помнит накрепко — даже в ином облике, куда сбегает от тяжести человеческих воспоминаний, и откуда однажды не сумеет вернуться. Иногда она думает о Криденсе и ей не хочется возвращаться. Однажды она так и поступает — сбежав далеко в леса, а потом — еще дальше, в тесноту костяного змеиного черепа. Воспоминания и тревоги больше не терзают ее, внутри — лишь сумрачно-гулкая тишина, извне — шорохи и песни древнего леса. Воздух расцветает запахами, острыми и колкими, как первый снег. Что-то теплое и небольшое мелькает в опавшей листве, пряно пахнущей гниением, и гибкое сильное тело само бросает Нагини вперед, упоительно и слаженно. Охота венчается успехом, и все внутри нее поет триумфальную первобытную песнь. Эта новая жизнь до крайности проста, и простота эта околдовывает Нагини крепче любого заклятия. Она забирается в самую чащу, туда, где нет людей, и называет ее своим домом. Однажды она все же чует кого-то, приглушенно, издалека, и не сразу узнает человеческий запах, а человеческую речь не узнает и вовсе. Идут годы, но Нагини едва ли замечает течение времени — смена сезонов смыкается в кольцо, и лишь иногда она вспоминает скуластое и бледное лицо давнего друга, но это больше не больно. Кажется, его звали Криденс. Кольцо все кружится и кружится вокруг нее, матово сверкая ободом, пока однажды не спотыкается. Голос у чужака шелковый и свистящий, обнаженный, свободный от оков той тюрьмы, что люди назвали речью. — Здравс-с-твуй, — струится прохладой его вкрадчивый шепот, и Нагини поднимает узкую змеиную голову. Чужак остается недвижим, и оттого ей сложно его разглядеть, но запах — о, запах говорит ей куда больше, чем зрение. Нагини молчит, лишь поднимается выше и трогает воздух у его щеки раздвоенным языком. — Знаеш-шь, я дважды проверил — и ничего, даже «Гоменум Ревелио» не с-сработал, но не легилименция... не она, — он делает паузу, чтобы коротко усмехнуться, а потом снова говорит, говорит с нею на том языке, который один Нагини может теперь понять. — Ты необычная змея, не так ли? Я знаю, что так... Нагини. Нагини шипит рассерженно, но чужак не отшатывается в испуге, лишь замолкает надолго. Тишина больше не кажется ей покоем, не видится коконом защиты и безопасности, но оглушает. Ей хочется, до ужаса, до ломоты в измененных навеки костях хочется, чтобы чужак заговорил снова. Молчание растекается между ними ядовито и смертельно, и Нагини охватывает нестерпимый голодный зуд, жажда, о которой змеиный разум не знает, но которую человеческий разум, оказывается, помнит всегда — жажда общения. — У меня здес-сь небольшое дельце, — наконец произносит чужак, человек, гость, и сдвигается с места, обходит неспешно узкую прогалину. Теперь, когда он в движении, Нагини видит, что человек высок и темноволос, совсем, как... Кажется, его звали... — Видиш-шь ли, я ищу одну вещицу, — признаётся человек свистяще и восхитительно, — в сущности, с-совсем пустяк, однако найти непрос-сто... Но ты, Нагини — ты могла бы помочь мне, не правда ли? Ты здес-сь давно, так давно, что, наверное, знаеш-шь, где эта вещь. Ты мне поможеш-шь? Он оборачивается к ней, возвышается над ней, и совсем, совершенно не пахнет страхом. Она поможет ему, и человек уйдет, и больше никто не заговорит с ней, никогда... Никогда. Нагини молчит. — Ес-сли ты мне поможешь, — медленно говорит человек, — я буду приходить и разговаривать с-с тобой, Нагини. Я знаю, ты хочешь. — Я помогу. — Свист и цокот свиваются в слова, и обрести их так сладостно, что кончик хвоста охватывает тонкая дрожь, знакомая гремучему племени. — Я помогу тебе, а потом ты уйдеш-шь и больше не вернешьс-ся. — С-справедливое опас-сение, — человек заходится странными звуками, и лишь спустя несколько мгновений Нагини вспоминает, что так звучит смех. — Ес-сли захочешь, я возьму тебя с-с собой... В человечес-ский город: здеш-шний покой мне приятен, но, как говорил один мой знакомый — с-сколько веревочке не виться... Не волнуйс-ся, я с-сделаю так, что никто не обидит тебя. — Я не боюс-сь, — отвечает Нагини, неспешно обвивает его тугим поясом, устроив голову в уключине плеча. Раздвоенным языком касается гладкой кожи — запах и вкус едины. Уже убийца, еще не мертвец. — Что желаеш-шь ты найти? — Одно с-сокровище, — говорит человек, расправив плечи. Шаги его тихи и гипнотически монотонны. — Я знаю, что его с-спрятали здесь, очень, очень давно, еще до тебя. — С-сундук?.. — сундука ей вовек не найти, их зарывают глубоко в землю, Нагини помнит. Человек протягивает к ней руку и медленно гладит огрубевшую старую чешую, выводя касанием ромбы. Пальцы у него горячие, как голубой кладбищенский огонь, Нагини помнит и это. Криденс, мелькает мгновенным всполохом. Его звали Криденс. — Не с-сундук, но украшение... — отвечает ей человек. — Диадема.