Корми своих Демонов

      Глаза его были закрыты, но всё плыло и переворачивалось, словно парнишку затягивало в водоворот. Он не знал, как долго провёл в таком состоянии. Иногда появлялось лёгкое чувство холода или жара, и чаши весов никак не хотели приходить в равновесие. Трэвис не думал, голова была пустой. Он мог лишь чувствовать, и эти чувства ему ни капельки не нравились.       Темнота, в которой он пребывал, наконец-то отступила, и появился свет. Приятный, тёплый и яркий. В нём Трэвис разглядел прекрасные, слегка вьющиеся локоны цвета самой спелой пшеницы, светлые глаза, что хранили в себе отклики свежей зелени, и мягкие губы, с которых не стиралась такая же мягкая улыбка. Он отлично знал, кому принадлежали эти богатства. Женщина наклонилась к Трэвису и нежно прикоснулась устами к его лбу. От этого прикосновения всё тело окутало приятное тепло, и недуг потихоньку отступал. Женщина погладила мальчика по его, точно такого же цвета, волосам, и её лицо постепенно растворялось в свете. Трэвис напоследок что-то прошептал ей, после чего она совсем исчезла.       Юноша проснулся в холодном поту. Нет, он не подпрыгнул с кровати и не делал никаких резких движений. Еле разлепив глаза, на которых осталась пелена сонливости, он не спеша окинул взглядом окружение, и даже это сейчас ему давалось с трудом. Трэвис лежал в своей кровати. Окно было чуть-чуть приоткрыто и впускало свежий воздух и аромат дождя. Рядом с ним сидел отец. Священник смачивал кусочек марлевой ткани в миске с водой, которая стояла рядом с койкой на тумбе. Отжав от лишней влаги, мужчина повернулся к сыну и аккуратно умыл марлей его лицо.       — Как ты? — спросил он и, видя, что Трэвис только вздохнул, продолжил сдержанным тоном спустя несколько секунд молчания, — Ты видел её?       Мужчина заметил немного удивлённое выражение Фелпса младшего. Он будто спрашивал: «Откуда ты всё знаешь? Как ты догадался?» Затем священник уточнил:       — Ты звал свою маму во сне.       Брюнет еле заметно поднял уголки губ. Видимо, на него свалилась ностальгия, но долго это не продлилось. Отец смотрел на Трэвиса, а тот в свою очередь тоже показал эмоцию, выражающую нечто печальное, но в то же время необъяснимо приятное для души и памяти.       Юноша ждал каких-либо объяснений, потому что сон смыл границу между собой и реальностью. Последним воспоминанием, не считая образ матери, было то, как Трэвис ждал окончания урока. Но единственное, что он получил, это скомканные слова о том, что всё в порядке. Ну, почти. Оказывается, его лихорадило два дня. Тогда неудивительно, что ему снилось такое. Потом в голову пришла одна навязчивая мысль.       — Отец, ты все эти два дня… — Трэвис говорил осторожно, сглотнул и продолжил, — Ты был рядом?       Он ничего не ответил, лишь ещё разок окинул взглядом, потом ушёл, оправдываясь важными делами в церкви. Трэвис снова остался в одиночестве. Почти запертым в серой прохладной комнате. «Два дня…» Трэвис начал вспоминать тот странный сон. И, когда его зрачки машинально сузились, а рука потянулась к шее, он почувствовал, что то место, у основания шеи, туго перевязано. Боли не было. Насколько его глаза позволяли видеть, бинты были чистыми, а значит рана (уж коль она была) не кровоточила.       Трэвис сомневался. Был ли это сон? Тогда почему он перевязан? Вряд ли при лихорадочном обмороке Трэвис упал так, что повредил шею. Верилось в это слабо. Но и явью он назвать произошедшее не мог. Как попал домой, кто помог, и почему Салли не закончил начатое, если всё произошедшее было реальностью? Не помнил. Как ни старался напрячь извилины, не получалось. Не потому ли, что сны, как правило, забываются?       «Что за чертовщина?» — думал Трэвис. — «От греха подальше, лучше буду держаться на расстоянии.»       Положив ладонь на грудь, Трэвис почувствовал что-то. Он нащупал на шее шнурок и потянул. Крестик. Трэвис не хотел носить его, но отец не спрашивал.       Пару суток Фелпс провёл в кромешной темноте, тошноте, да и просто херово. Ему было настолько плохо, что сейчас, выбравшись из объятий недуга, Трэвис благодарил Бога. Все сомнения по этому поводу были развеяны. Теперь Трэвис был полностью уверен — Он есть. Радость от того, что Трэвис наконец-то поборол свои загоны, касающиеся веры, невозможно описать. На столь блаженной для него ноте, он безмятежно уснул.       Следующие два дня прошли быстро. Трэвис оклемался и уже собирался в школу, как будто ничего не произошло. Головные боли прекратились, температура устаканилась, а силы вернулись. Трэвис никогда не чувствовал себя живее. Только шея всё ещё была закрыта от глаз окружающих большим куском пластыря.       Трэвис не видел, что надо было скрывать; отец сам перевязывал его, не отвечая ни на какие вопросы. Собственно, парень и не спрашивал. Трэвис всегда был уверен в том, что его отец именно тот человек, который всегда знает, что нужно делать.       Оставалось ещё несколько свободных минут. Трэвис вышел на улицу, но вместо того, чтобы как всегда идти в школу, парень направился к церкви.       Он вытянул крестик и нервно сжал в руке. Деревянные и каменные памятники выглядели чересчур угнетающими. Могил было много. Он всегда удивлялся их количеству. Блуждая средь них, он каждый раз искал знакомое имя. Нашёл. Он вглядывался в красиво выгравированные на каменном кресте буквы. «Джейн Фелпс — любимая жена и мать». Снизу ещё несколько цифр, которые никогда не оставались в его памяти надолго.       Трэвис по-детски усмехнулся. Он хорошо знал значение её имени*. Это было забавно. Впрочем, ухмылка почти сразу пропала. Трэвис молча уставился на могилу и простоял так пару минут. Давно собирался навестить её, но потом началась вся эта суматоха, поэтому никак не получалось. Вокруг была гробовая тишина. В итоге Трэвис нарушил правление безмятежности, сказав всего два предложения.       — Мы скучаем, мам. Я столько хочу тебе рассказать…       После этого он шмыгнул носом. Трэвис не решился сказать что-то большее. Ещё немного он смотрел на могилу, после чего ушёл в школу с естественной грустью и необъяснимым облегченнием.       «Нет, он меня не кусал.» — убеждал себя Трэвис, — «Сон, просто сон! Да, Фишер странный, но не настолько же. Тем более сотворить такое не мог бы человек.» — Трэвис воспроизвёл в памяти голубое пламя, подпитываемое злобой. Белокурый усмехнулся себе под нос. «Человек не мог, а вот демон — это уже другой разговор.»       Внутренний монолог его забавлял от одного упоминания демонов. По его убеждениям, так называемые, порождения дьявола были слишком слабыми по сравнению с Богом. Несмотря на всяческие попытки отца или кого-либо ещё доказать обратное, Трэвис всегда думал, что демоны недостаточно сильны для появления на Божий свет.       Школа. Ничего нового. Всё как всегда, в какой-то степени это даже успокаивало. Он пришёл чуть позже, чем обычно, поэтому было уже довольно шумно. В толпе Фелпс увидел синюю макушку. Сердце пропустило удар, словно повторяя: «Не-не-не! Только не он! От этого парня одни неприятности. Назад! Назад, я сказал!»       Память предательски возвращалась и не вовремя. Он вспомнил, как хотел вдыхать его запах. Снова появился рвотный позыв, а лицо загоралось испанским стыдом. Трэвис никак не мог контролировать это.       Ларри Джонсон теперь был рядом чуть ли ни круглые сутки. Трэвис знал, что они оба живут в апартаментах Эддисона. Ещё по школе ходил слушок о том, что они не просто живут в одном здании, но и частенько запираются в одной комнате только вдвоём…       По-началу Трэвис наблюдал за Салли из чистого интереса и очень осторожно, чтобы не спалиться. Каждый раз он ловил себя на том, что это мерзко и противно, но перестать не мог. Это новый человек среди пустых неинтересных лиц. В нём была какая-то загадка, что-то новое! Хвостики из голубых волос были очень милыми, парень подбирал одежду, которая хорошо на нём смотрелась, вокруг него всегда находились люди.       Трэвису стало завидно и совсем немного стыдно. «Наверное, он хороший собеседник. Начни всё сначала, идиот!» Ему нужен был хоть какой-нибудь социум. Знаю, о чём Вы подумали: «Как так? Раньше он считал совсем по-другому! Мол никто ему не нужен!». Да. Так и было. Однако, до встречи с Салли, Трэвис не знал какого это — быть одиноким. Его всё устраивало, так как у него не было раньше подобного. Он не знал, что это значит. А Салли другой. Глядя на него, юноша загорелся энтузиазмом.       Однако те, кого он знал, и те, кто хотя бы только слышали о нём, ни за что бы не стали заводить себе нового друга в лице блондинистого мудака. Такова была ещё одна проблема, принадлежащая мальчику.       Фелпс начал заводится от собственной глупости. Он сжал ладонь в кулак так, что костяшки пальцев побелели, затем замахнулся и ударил по шкафчику. Раздался скрежет металла, а на дверце появилась небольшая вмятина. Он надеялся, что всё обойдётся, что никто не заметил. Трэвис, не отрываясь от макушки Фишера, дабы не потерять того из виду, попятился в туалет. Хотел отсидеться до начала урока, а может и вовсе прогулять. Снова.       Трэвис открыл кран и подставил ладонь под холодную струйку воды. Он плеснул её себе на лицо, не специально намочив волосы. Капельки стекали с коротких прядей у самого лба, по смуглой коже. Парень уставился в своё отражение.       Трэвис дёрнулся и обернулся. Салли стоял, опираясь спиной и левой ногой на входную дверь, тем самым не давая никому зайти или выйти, а руки были скрещены на груди. Фелпс не слышал даже скрипа петлей, когда Салли вошёл. Спрятаться не вышло.       — Быстро же ты. — по обычаю спокойно произнёс Салли. — Всего несколько дней прошло.       Трэвис не понял. Потом как-то глупо и по-детски сказал:       — Да, теперь я снова в строю!       Он нервно почесал затылок. Трэвис никогда не говорил в такой манере. Он сам себе удивился, и, похоже голубоглазый был удивлён не меньше. Ну, может, именно сейчас представился шанс начать всё сначала? Его губы приоткрылись, потому как он набрался смелости, но юноша не проронил ни звука. Салли его опередил.       — Забыл, значит…       Фраза его словно была устремлена в никуда, и была произнесена вслух случайно. Смысл, заложенный в ней, остался нераскрытым. Снова молчание. Салли опустил ногу и отпрянул от стены, но руки своего положения не сменили.       — Чувак, — сохраняя невозмутимость, сказал Фишер, — может всё-таки поговорим?       Он подошёл ближе, и теперь расстояние между ними не составляло больше полуметра. Трэвис заметил то, что был выше Фишера всего на несколько сантиметров. Салли вздохнул. Похоже его достало постоянное молчание.       — Давай кое-что разъясним. Почему ты так относишься к нашей компании? Мы тебе что-то сделали?       «Вот чёрт!» Трэвис останавливал поток грязных слов, но их «война» с Джонсоном была вечной, как и его обида. Фелпс был одним из тех, кто сначала что-нибудь скажет или сделает, а потом думает, какие последствия это за собой поведёт.       — Потому что вы сборище пидрил! Я не такой как вы, ясно?       — Считаешь себя особенным? — его голос не изменился, даже не дрогнул. Всё такой же невозмутимый, будто Салли совсем не волновали слова Трэвиса.       — Да нет же! Я обычный, самый что ни на есть обыкновенный подросток! — Трэвис завёлся. Уже дело принципа расставить всё по полочкам. — К тебе никаких претензий нет, но эта псина…!       — Кто? — переспросил синеволосый.       Трэвис скорчил лицо в неприятной гримасе и ответил:       — Джонсон.       — Он не всегда следует за мной попятам, знаешь ли. — чрезмерное безразличие, а по-другому Фелпс назвать это не мог, начинало настораживать. Похоже, Салли серьёзно отнёсся к их разговору. На мгновение светло-голубой оттенок блеснул под маской. — Мы просто хорошо общаемся. Ты бы тоже мог проводить вместе с нами время. Я не против, было бы круто. Что скажешь?       Сказать, что Трэвис охуел — ничего не сказать…

***

      Из-за витражей, и без того тусклый, падающий свет создавал непередаваемо странную, может чуть жутковатую, атмосферу. Подол мантии тихонько шуршал по полу каждый раз, когда мужчина ускорял шаг. Он подошёл к аналою и положил руку на Библию. Веки были опущены, а губы складывались в молитве.

…Ниспошли ему силы

      Голос звучал уверено, он делал это не в первый раз, однако от строгости мало что осталось. Руки неконтролируемо дрожали.

Прикоснись к плоти его, поцелуй душу его…

      Страх. Давно, очень давно не сталкивался с подобным. Почти десять лет всё было относительно спокойно. Волнение за сына, но никак не за себя.

Одари его своим благословением. Покоряемся воле Твоей и милости Твоей ожидаем!

      Взор упал на витраж. Священник помассировал пальцами переносицу. Он чувствовал, надвигалась буря. Безудержная и разрушающая всё вокруг.       Изящный узор приковывал внимание. Один цвет плавно переходил в другой, создавая некое подобие цветовой палитры. Обычно подобная картина приносила минутное спокойствие, однако сейчас почему-то ничто не могло заставить перестать переживать душевные терзания.       Прищуренные очи смягчились. Скорбь, смешанная с многими другими чувствами, переполняла его. Будь здесь Трэвис, он бы не поверил тому, что увидел. Отец никогда не показывал эту свою сторону. Не потому, что до сих пор в груди, на месте сердца, был кремень, а потому, что священник не хотел показывать собственные слабости перед ним. Трэвис должен быть сильным, ни смотря ни на что. И мужчина старался прилагать все силы, чтобы так оно и было.       Мужчина думал о том, что надо бы ещё разок глянуть на шею сына. Гад всего лишь прокусил кожу. Его зубы незначительно повредили капилляры, но уж больно долго следы укуса выделялись на шее кроваво-алым, несмотря на отсутствие кровотечения.       — Аминь. — тихо прошептал мужчина.       Его сильно беспокоили сложившиеся обстоятельства. И это ещё мягко сказано! Почему сейчас и снова с его семьёй? Почему единственный его сын?       Но сомнений не было, брюнет был полностью уверен в своих догадках, хоть до последнего хотел, чтоб это оказалось неправдой. И его пугало осознание того, что скорее всего сие желание является несбыточным.       Он в спешке оставил церковь. Войдя в дом, священник начал искать лист бумаги и ручку. Когда нашёл, начал быстро выписывать слова, складывая их в предложения. Записка получилась короткой, зато передавала свою суть.       Он оставил послание на кухонном столе, собрал кое-какие вещи и в такой же спешке покинул город.       Машина ехала быстро. Возможно, скорость даже превышала допустимую норму. Но это не особо имело значение на данный момент. Путь предстоял неблизкий, а времени с каждой прожитой миллисекундой становилось всё меньше и меньше!       Он не слышал ничего, кроме чрезвычайно громких мыслей о неизбежном.       — Боже, — уже для собственного успокоения проговорил мужчина, — пусть солнце воссияет над нами…