Мал глоток

В то время как на улицах только-только разгоралось празднество, в раскалённых солнцем кабинетах резиденции уже полных ходом кипела работа. Цунаде даже шапку церемониальную стянуть не успела, как получила в руки кипу бумаг, которые без чакры и удержать-то не могла, и была отправлена к Шикаку за разъяснениями. Первый рабочий день ещё толком не начался, а Цунаде уже хотелось под шумок свалить в ближайший бар. Джирайя, конечно, умный малый, всегда им был. И пост хокаге ей в руки отдал, видать, не только потому что знал, что так будет правильно. Всё рассказывал про своё пророчество да поиск пути, но, чует женское сердце, не последнюю роль тут сыграла маячащая на горизонте лавина бумажной работы. Цунаде тоже не находила её особо увлекательной, но пообещала же! [Дану она тоже обещала, что всё будет хорошо.] Дел было много, времени мало, а капающие на мозг пааачтеннейшие старейшины ничуть не помогали сосредоточиться. Как докатилась до жизни такой — одному богу известно. Ну и Наруто, конечно, но этот сорванец вообще едва ли замечал, как одной сияющей улыбкой да громкими словами ворочал чужие судьбы. Вот такой и должен бы стать хокаге, энтузиазмом и верой погоняемый, а не чувством долга. И что-то Цунаде подсказывало, что Наруто сможет. [Если доживёт. Наваки вот не дожил.] Экономика, политика — никто целенаправленно не учил Цунаде таким важным для хокаге дисциплинам. Всё сама, в полупьяной дрёме из ругани собутыльников, трёпа чиновников и слёз бывших клановых наследниц. То не Джирайя, конечно, с его умением слушать и мгновенно зарываться в людские сердца, но тоже ничего. Сливки общества или нет, а всё люди, уставшие от грызни верхушки. И все играют. Кое-что почерпнула из воспоминаний о дедушке, немного нудных наставлений Второго, но больше всего из бесконечных вечеров подле Хирузена. Они ведь не всегда жили войной. Цунаде читала книжки, Джирайя пытался их писать, а Орочимару со свойственным ему педантизмом разбирался в хитросплетениях внешней политики. Властный над своими эмоциями, он с особым упоением препарировал чужие. [И был бы куда более мудрым правителем.] У судьбы определённо было чувство юмора. А как иначе объяснить, что Цунаде, сбегая из деревни, спотыкаясь о тела любимых и переступая через собственные принципы, в итоге оказалась в кабинете хокаге? Тысячи восторженных пар глаз, сотни ожидающих приказа и ещё с десяток почти сочувствующих — всё это была не её мечта и не её путь. Но, как ни крути, в руках Цунаде отчёты постепенно вытеснили карты, а уснувший за годы бегства разум неумолимо вспоминал военную науку и возвращал себе былую остроту. [Не она должна тут сидеть.] За полуночными думами рука всегда невольно тянулась к рюмке, но Цунаде одёрнула себя. Работы ещё много, а ночи нынче короткие.