Ловушка для каменного сердца

      Всю следующую неделю беспрерывно шел дождь. Поселение впало в уныние, улицы пустовали, и лишь торговцы с завидным упорством каждый день открывали свои лавочки, чтобы тягучим гундосым голосом созывать покупателей.       Строительство полигона откладывалось, шиноби тренировались под холодными каплями дождя, не долго, по часу - два, а после разбредались по своим делам.       В доме все чаще звучали детский смех, мужские и женские голоса, обсуждались повседневные дела и погода. Военных тем не касались. От отрядов, отправившихся на миссии более недели назад, не было вестей. Предполагая, что задания не потребуют много времени, Хаширама, не в силах совладать со своим волнением, отправил разведчиков. Теперь оставалось дождаться новостей, а до тех пор переживания таяли в молчаливом напряжении.       Тобирама стал появляться в доме чаще. Ступал на порог бесшумно, тряс мокрой головой, словно пес, разбрызгивая в стороны капли воды, садился в угол, на заранее приготовленную циновку, высыпал из набедренной сумки на пол кунаи и тщательно принимался натачивать их по одному, время от времени с пристрастием разглядывая результат проделанной работы, поднося лезвие к тусклому свету масляной лампы. Заканчивая с последним, аккуратно складывал кунаи обратно в сумку и покидал комнату, окунаясь в дождливую вечернюю мглу.       Хана провожала его взглядом, каким провожают воинов на войну. В груди нарастала глубокая тоска, которую ни разговоры с домочадцами ни повседневные дела развеять не могли. Тяжело было смотреть на Тобираму без возможности прикоснуться к его душе, но она скорее язык бы проглотила, чем сказала ему об этом.       Вечера проводились в тесном семейном кругу за долгими разговорами и чашкой чая, иногда Мито бралась за флейту, и дом наполняла тихая переливистая трель. Однажды забредал Хокаси*с удивительными историями, собранными со всех концов света.       В один из вечеров Хаширама пришел с томиком стихов. Жители дома разместились в большой комнате, дабы послушать рифмованные строки.       Первое, что услышал Тобирама, ступив на порог дома, был мелодичный голос Ханы, читавшей лирический стих. Слова заворожили мужчину и намертво приковали к себе внимание. Всем своим существом Тобирама вслушивался в них, и из глубин сознания рождались отголоски теплых воспоминаний, не запятнанных кровью и смертью. В звуках голоса была сила, которая подчиняла его волю, влекла к себе. Эта сила творила невозможное – рассеивая сомнения и страхи, оставляла лишь светлую грусть.       Тобирама не сдвинулся с места даже когда голос затих, и, наконец, вспомнил, где раньше слышал эти строки. Мать зачитывала их отцу, в один из таких же дождливых, холодных вечеров. Тобирама и сейчас помнил жесткое, словно высеченное из камня, лицо Батцумы, с сухими, невыразительными чертами. Но стоило матери взять в руки томик со стихами, оно преображалось, в нем можно было увидеть больше нежности, чем черствости."Шиноби не должны давать волю чувствам". Эту истину вбивал в головы своим сыновьям Батцума с самого их рождения. Но что, как не любовь светилась в глазах его, когда жена читала для него стихи.       Тобирама и сам не понял, как скинул промокшие сандалии и сорвался с места, как раздвинул седзи и прошел в комнату, откуда еще минутой ранее доносился голос Учиха. Они сидели полукругом: Хаширама, Мито, несколько знакомых шиноби из клана, чуть в стороне помощницы по хозяйству, и Хана с маленьким потрепанным сборником стихов в руках. Даже чопорная Хобо пришла послушать задушевные строки из ветхого сборника, некогда принадлежавшего рано ушедшей из жизни хозяйке дома. На шелест седзи и шум шагов все обернулись. Его тут явно не ждали. Десятки взглядов взирали на младшего Сенджу с любопытством, Хаширама насмешливо щурился. Тобирама с досадой стиснул зубы и на удивление не только присутствующих, но и самому себе, опустился на циновку между Хаширамой и молодым пареньком, напротив Ханы. -Прочитай еще. – Слова слетели с языка прежде, чем Тобирама успел их обдумать, но внутри ничего не всколыхнулось.       Хана подняла на мужа вопросительный взгляд, сбитая с толку его просьбой. Против воли руки ее задрожали от волнения и сладкого предвкушения. -Что ты хочешь, чтобы я прочитала? – Почти прошептала девушка, не до конца уверенная, что не ослышалась. Младший Сенджу был чем-то крайне взволнован. В ярком свете масляных ламп его глаза лихорадочно блестели. -Тот стих, что ты только что читала. – Тобираме казалось, что взгляд ее обсидиановых глаз оставляет на его коже ожоги. В комнате стало душно, дышалось тяжело, будто выкачали воздух. Тобираме вдруг нестерпимо захотелось, чтобы все люди вышли, чтобы остались здесь только он и этот голос, звучащий, словно шелест дождя, перезвон колокольчиков, шепот самой вселенной. А Хана уже начала читать: Так много дней прошло, Как ты ушел, любимый, Пойти ли в горы мне тебя искать, Спешить ли мне к тебе навстречу, Иль оставаться здесь и снова ждать и ждать?... Чем так мне жить, Тоскуя о тебе, О, лучше б умереть, Чтоб изголовьем стало Подножие высоких этих гор! Пока живу, я буду ждать, любимый, Я буду ждать, пока ты не придешь, О, долго ждать! Пока не ляжет иней На пряди черные распущенных волос… Тот утренний туман, что дымкой заволок Колосья риса на осеннем поле, Исчезнет, уплывая вдаль… А вот любовь моя? Куда она исчезнет?       Тобирама неотрывно смотрел на Хану, почти не дышал страшась, что даже вдох может прервать ее чтение. Девушка выглядела сосредоточенной, не отрывала взгляда от страниц, и младший Сенджу не боялся, что его пристальный взгляд будет ею замечен.       Тобирама плохо помнил свою мать. Ему было всего четыре, когда она умерла, произведя на свет Кавараму. В памяти хранились лишь обрывки воспоминаний: светлые волосы, заплетенные в тугие косы, теплые карие глаза, как у Итамы, и приятный мягкий голос.       Хотя Хана была полной ее противоположностью, отчего-то в этот самый момент казалась до боли на нее похожей. Стоило прикрыть глаза и перед мысленным взором вставал образ матери: ее добрая улыбка, нежные руки, пытающиеся уложить его непослушные вихры. По иронии судьбы больше всего на нее походил Каварама, в рождение которого она вложила свою жизнь.       Но ни матери, ни младших братьев больше нет в живых. А повинные в их смерти сейчас расхаживают по их землям, обедают в их доме, сражаются в их рядах. Одна из них сейчас читает стих, что всегда в памяти у Тобирамы ассоциировался с горячо любимой семьей, а сам он млеет от ее голоса, услащенный и усыпленный. Пожалуй, нет опасней оружия в арсенале Дьявола, чем сладкий манящий голос этой девушки.       Встрепенувшись, скинув остатки предательского наваждения, Тобирама вскочил на ноги и ринулся прочь из комнаты. Не мог он, как бы себя не заставлял, смириться с тем, что теперь в его доме живет одна из них. Пусть и не виновна ни в чем, но у нее их глаза. Черные, что сама смерть. И пусть в них он еще ни разу не видел горящего шарингана, чуял, что настанет время, и они его погубят.       Обувая второй сандалий, Тобирама заслышал размеренные шаги. По мягкой поступи признал он Хашираму, но головы не поднял. Старший Сенджу остановился в дверном проеме, оперся на распахнутые седзи и долго смотрел со стороны, как Тобирама заматывал эластичные бинты на лодыжке. -Тебе это тоже напомнило посиделки, когда еще живы были наши родители и братья? – Голос Хаширамы был приглушен, сладок и тягуч, что карамель. -Ничто уже не напомнит того времени. - Буркнул Тобирама, затягивая бинты туже, тем самым растягивая время. Ему не хотелось уходить. Вновь в дождливую промозглую ночь, на сбитую соломенную лежанку, от которой ломило все мышцы. Видит Ками, он невыносимо сильно хотел остаться. Проведя столько ночей один на один со своими мыслями, впервые Тобирама понимал, что в одиночку не справится. Не сможет он принять Учиха в семью и при этом не чувствовать себя предателем перед людьми, павшими от их рук. -Да брось ты, отото. – Хаширама оттолкнулся от двери, подошел к брату и сел рядом, пытаясь заглянуть в хмурое лицо Тобирамы. – У самого же сердце екнуло, голову на отсечение даю. -Не раскидывайся ты головой своей. – Заворчал младший Сенджу и, наконец, бросил возиться с бинтами, осознавая, что таким образом время не растянешь. – Не смогу я, аники. – Обреченно покачал головой Тобирама, утыкаясь лбом в собственное колено. – Я даже смотреть на нее не могу, чтобы не вспоминать глаза наших братьев на мертвецки бледных лицах. Если б не так много нашей семьи пало от их рук, я может, как-нибудь примирился…       Договорить младший Сенджу не успел. Хаширама обхватил его за плечи и привлек к себе, заботливо поглаживая по спине. -Я даже представить не мог, что для тебя это настолько сложно, отото. – Извиняющимся тоном проговорил старший Сенджу, не прекращая гладить брата по напряженным мышцам плеч и спины. – Думал, это все твоя гордость. И говорил с тобой холодно и строго. -Ты не виноват. Это я веду себя, как ребенок. – Тобирама осторожно отстранился и замкнулся. – Ты взвалил на себя ответственность за семью и за клан, а я, вместо того, чтобы помогать, становлюсь еще одной твоей заботой. -Ты - мой младший брат. Я ответственен за тебя. – Хаширама мягко улыбнулся, на смуглых щеках проступили ямочки, но глаза оставались печальными. -Но я уже не малое дитя, аники. Должен отвечать за свои поступки. Быть может ты был прав и в клане Учиха есть порядочные люди, но даже этот факт моего отношения к ним не поменяет. Супружеская жизнь со мной Хане не принесет ничего хорошего. Она красива, этого я не могу отрицать, желанна, черт меня дери, даже мое тело пару раз отзывалось определенным образом. – Уши Тобирамы при этих слов окрасились алым. – Но я смотрю на нее, и уже через мгновение во мне рождается бессознательная боль. Я никогда не смогу полюбить ее. Никогда не смогу ей полностью доверять. Никогда не усну в нашей с ней постели спокойным сном. И я никогда не смогу перестать винить ее. Ведь если бы она не родилась, даже этот разговор не состоялся бы. -Если бы она не родилась, война бы продолжалась. Мне кажется, это - самая малая цена, которую мы могли уплатить за мир. – Серьезно произнес Хаширама, поднимаясь на ноги. Тобирама последовал за ним. – Где ты ночуешь?       Младший Сенджу не ожидал вопроса и на мгновение растерялся, что заметил старший брат. Увиливать было бессмысленно. -В хлеву. – Понуро ответил Тобирама, упрямо избегая взгляда. Встрепенулся он только, когда что-то холодное коснулось его ладони. -Поспи пока в моем кабинете. – Хаширама кивнул на ключ, покоящийся в руке младшего брата. – Собери небольшой отряд и готовься к отбытию. Если разведчик не прибудет через три дня, отряд Тока я доверю разыскать тебе.       Тобирама покосился на брата недоверчиво, но, встретив решительность в его взгляде, кивнул. Даже спрашивать от чего аники поменял свое решение не стал. И без того было предельно ясно. Хаширама все понимал, и то, что время здесь не поможет, а сделает только больнее, тоже осознавал.       Хаширама долго смотрел удаляющемуся Тобираме в спину, раздумывая, как правильней поступить, чтобы больше не причинить ему боль. Толкать брата к Хане и дальше не было смысла. Глупо, эгоистично и безрезультатно. Можно заставить человека ненавидеть, но никак не любить. Даже если Хана и начала вызывать у Тобирамы некое подобие симпатии, он отвергал это чувство, душил в зародыше, не давал возможности ему перерасти во что-то большее. Любовь не рождалась на пустом месте. Доверие было неотъемлемым этапом, ведущим к более крепкому и глубокому чувству. А Тобирама у пунктов доверие-любовь границ не различал, без одного для него не существовало и другого. Но как можно было заставить его доверять человеку, отождествленному с предательством и смертью? Хаширама долго ломал над этим голову, глядя в дождливую ночь, но, не найдя ни единого разрешения ситуации, задвинул седзи и вернулся в дом.       Домочадцы уже разбрелись по комнатам, лишь Хана сидела в дальнем углу, что давно облюбовал Тобирама, и листала сборник стихов. На шорох шагов девушка подняла голову. В свете масляной лампы глаза ее блестели, словно два оникса. -Он снова ушел. – Это был не вопрос, констатация факта, она уже привыкла возвращаться в комнату одна. Однако Хаширама все же кивнул и поджал губы, ему стало неловко, словно это он уж в который раз подвел ее. Постояв немного в стороне, он все же неспешно прошел к Хане и присел рядом, совсем близко, девушка могла чувствовать исходящий от его кожи запах дождя, коим он пропитался пока стоял в дверях с Тобирамой. В длинных каштановых волосах блестели капли воды, даже на смуглых щеках дождь оставил свой след. Рядом с Хаширамой Хане было спокойно, словно знала она его тысячу лет. Молчание не казалось неловким. Он мог и в тишине услышать ее. Но сегодня что-то изменилось. В этот раз неловкость чувствовал сам Хаширама. Хана ощущала это и совсем не хотела, чтобы старший Сенджу брал на себя вину за поступки брата. Об этом она и поспешила сказать, закрывая сборник и укладывая его себе на колени. -Но я его старший брат. – Ответил на это Хаширама, удивленно поднимая брови, будто ничего очевидней никогда не говорил. Затем протяжно вздохнул и повернул голову, устремив взгляд на девушку. На губах его играла легкая улыбка, которая, однако, меркла в тонкой сеточке морщин под уставшими глазами. – На мне лежат бо́льшие обязанности, чем забота о брате, но как могу я быть хорошим лидером клана, когда не в силах даже собственного брата избавить от душевных терзаний? Всем нам приходится бороться с последствиями прошлого. Война была долгой и тяжелой, но теперь, когда она закончилась, настало время учиться жить заново и познавать новый мир. Никто не возвращается с войны. Нет, по факту, конечно, живые возвращаются, но это уже не те люди, что были до того, как пролили первую кровь. И близкие, и друзья, да и они сами осознают это, но ничего поделать не могут. Война всегда оставляет шрамы, но не все из них можно увидеть невооруженным взглядом. -Тобираму война изменила? – Хана водила пальцами по тонкой обложке, вырисовывая узоры. Пыталась уловить мысль, что старался донести до нее Хаширама, но та вновь и вновь ускользала от ее понимания. -Тобираму-то? – Старший Сенджу иронично усмехнулся. – Тобираму ничто не может изменить. Он один из тех, кто с легкостью может сказать, что будет делать завтра, через месяц или год. Мой брат управляет своей жизнью, вне зависимости от обстоятельств. Он постоянен в своих привычках и взглядах. Но после войны многое изменилось. Того, что у него было до нее, не осталось. Тогда он не ценил этого, а теперь… – Хаширама откинулся назад, оперся спиной о стену и обратил взгляд в потолок. – Понимаешь ли, находясь на поле боя, о будущем как-то не думается. Работают инстинкты. Если не ты, значит, тебя. И не до сантиментов и прочей ерунды, способной на поле боя стоить жизни. Секунда промедления и ты – труп. Война шла задолго до нашего рождения и думалось нам, что на нашем веку и не закончится. Потому многие из нас и находятся сейчас в растерянности. Мы не представляли как будем жить, если наступит мир.       Хана была уверена, что говорил Хаширама не только о брате. Похожие чувства терзали и его самого. Ей был знаком этот взгляд. Взгляд запутавшегося человека. -Нас с братом с детства учили ненавидеть ваш клан. – Продолжал тем временем Хаширама, словно размышлял вслух. – Но, если я мечтал о мире, то Тобирама жил войной. Теперь же из-за того, что его выбрали против воли предметом перемирия, он терзается чувством бессознательной вины. Тобирама думает, что тем самым предает клан, погибших воинов, отца и братьев.       Немного помолчав, прислушиваясь к стуку дождя по крыше, Хаширама над чем-то глубоко задумался. Время неумолимо приближалось к полуночи, но им обоим спать совсем не хотелось. - Отец впервые взял Тобираму на войну, когда брату было семь. Сам обучил его так же, как когда-то меня, сам вложил в его ладонь эфес меча, и с тех пор Тобирама не выпускал свое оружие из рук. – Хаширама вновь вздохнул, надрывно и протяжно, от чего внутри у Ханы что-то сжалось и заныло. Ему было нелегко говорить о прошлом, о времени, когда живы были все его надежды и мечты. А Хана не могла его остановить. Прошлое Тобирамы было неразрывно связано с их будущим, потому и сидела, затаив дыхание, слушала. – У нас не было детства. Все ребячество стерло первое убийство. Наша жизнь исчислялась битвами, победами и поражениями. -Война всегда несла в себе смерть. Когда оглашали список погибших, я не могла себе представить, сколько это – сотня, две, три. Для меня это были всего лишь цифры, которые сложно было представить. Я цеплялась за родные лица. Все остальные были будто неодушевленные. – Хана нервно сжала руки в замок на коленях и опустила голову. – Каждый раз я молилась про себя, чтобы следующее оглашенное имя не было мне знакомо. Чье угодно, лишь бы не родных. Война превратила всех нас в чудовищ, способных думать только о себе.       Хана давно хотела выговориться. Слова, что жалили язык уже не первый год, слетели с губ жужжащими осами. -Что же дала вам эта треклятая война? – Девушка вскинула голову, обращая горящий взгляд на Хашираму.       Тот пожал плечами, будто говоря: «очевидного не понимаешь?» -Разрушения и зло. – Проронил старший Сенджу. – Никто и не говорил, что война разрешит все проблемы. Но выбирая между войной и бесчестьем, каждый сделал свой выбор. -И теперь война идет внутри нас самих. -И только нам решать, когда она закончится.