Глава 21
3 февраля 2020 г., 08:00
В окнах уже давно загорелись вечерние огни, когда Тобирама ступил на порог дома в самом, что ни на есть, дурном расположении духа. Окинув мрачным взглядом комнату, он заметил сидящих кружком женщин, среди которых присутствовала и Хана. Они штопали одежду и в полголоса переговаривались. В руках Ханы тоже была игла, и как Тобирама успел заметить, зашивала она одну из его рубах. Неверный свет масляной лампы придавал ее лицу напряженную сосредоточенность, она рассеянно улыбалась, когда женщины шутили и хохотали, но лицо ее, хранившее отпечаток перенесенных мучений, оставалось отрешенным.
Хана первой увидела его. Вскочила на ноги и, прижимая к себе недоштопанную рубаху, обратила на Тобираму вопрошающий взгляд. Отчего-то Сенджу сразу понял, что хотела она знать, поспешил успокоить ее изволновавшееся сердце и твердо сказал:
–Юли к этому не причастна. Она не знала и не хотела навредить тебе.
Хотя Тобирама не мог знать этого наверняка, внутреннее чутье подсказывало, что девушка не виновна. Седьмое чувство редко обманывало, и сейчас правильней всего было прислушаться к нему. Заметив, как плечи Ханы расслабились и опустились, а на потрескавшихся губах мелькнула вымученная улыбка, Тобирама утвердился в правильности своего ответа. Таори-сан умело воспользовалась невинным обликом своей дочери.
Насколько же нужно ненавидеть, чтобы не дорожить самым дорогим?
–Подать ужин, Тобирама-сама? – На ноги поднялась Хобо и в ожидании указов остановилась рядом с Ханой.
–Нет, ничего не надо.
С этими словами Сенджу прошел к лестнице, но на втором пороге остановился и заставил себя обернуться.
–Хана, я хотел бы переговорить с тобой наедине. – Тобирама заметил, как в глазах девушки сверкнули искры удивления, спешно отвернулся и натянуто добавил. – Если, конечно, ты захочешь.
Тобирама хотел выговориться, поделиться с кем-то полученной информацией, нести в себе эту ношу оказалось непомерно тяжело. И кто, как не Хана, должна была понять его. Жаль только, что мнения своего не выскажет, но хотя бы выслушает.
Тобирама будто пытался смыть с себя негатив прошедшего дня, скреб себя щеткой с отчаянным остервенением до красных пятен по коже, но, если пот и пыль отмыть было проще простого, то мысли и чувства вода и кусок мыла не брали.
Одежда его аккуратными стопочками покоилась в шкафу на отдельной полке. С непривычным смирение Сенджу подметил соседствующие с его вещами одеяния Ханы, которых на удивление оказалось не много. Только потом он понял, что большая часть ее нарядов хранилась в сундуке. Его комната не была готова принять еще одного жильца и уж тем более женщину. Но Хана не жаловалась на неудобства, довольствовалась тем, что имела. Как дочь и сестра вечно воюющих шиноби, она привыкла создавать уют из подручных минимальных средств.
Разительных перемен в комнате не наблюдалось, Тобирама лишь подметил новый аромат, втесавшийся в тростниковый запах игуса. Нечто сладкое сродни карамели или патоки. Непривычно, но с этим можно примириться.
Хана долго не приходила, и Тобирама успел почувствовать себя в ее шкуре. Ведь она так же ждала его вчера вечером, когда он пообещал прийти и не явился. И к черту все оправдания, что он был занят более важными делами. Дал слово, так будь добр его держать до конца.
Тобирама был строг и самокритичен, но не часто злился на себя: за прямолинейные слова, рискованные поступки, поспешные решения. Однако сейчас он был, откровенно говоря, в ярости. Думая, что оскверняет память погибших родственников и воинов, он отступался от своих принципов, позволял страдать невинной девушке, что по велению судьбы стала не просто его женой, но и его ответственностью. С самого первого дня их знакомства он должен был возложить обязательства за ее дальнейшую судьбу на свои плечи. Так решили не их родители и не они сами. Решение это было сделано где-то там, на небесах, великой и всемогущей Ками, а все прочие выступили лишь инструментами в реализации ее непредсказуемых планов. Любое событие в этой жизни было неизбежно, ведь иначе оно бы не произошло. Их с Ханой жизни теперь были тесно переплетены, и в этом тесносплетении не находили себе места вражда и ненависть.
Когда в коридоре послышались шаги, и отголоски чакры Учиха ненавязчиво защекотали ноздри, Тобирама поспешно поднялся с татами, зачесал пятерней назад еще влажные после купаний волосы и отошел к приоткрытым оконным створкам. Она вошла в комнату, когда Сенджу бездумно пялился на покачивающуюся ветку клена, создавая вид полной заинтересованности происходящим по ту сторону оконных рам. Только, когда седзи зашуршали, перевел отрешенный взгляд на Хану и тут же нахмурился.
–Я же сказал, что ничего не надо. – Отрезал Сенджу, заметив в руках девушки деревянный поднос.
Хана насупилась, смерила Тобираму сердитым взглядом и, в один миг преодолев разделявшее их расстояние, сунула поднос прямо в руки мужчины. Не ожидавший решительного натиска, Тобирама на миг растерялся и упустил момент, когда пальцы сами собой сомкнулись на краях подноса. Желудок свело спазмом, рецепторы уловили сногсшибательные ароматы только что приготовленной пищи.
На лице Ханы отразилось удовлетворение, когда Тобирама смирился с неизбежным и опустился вместе с подносом на татами. Девушка потопталась на месте и отвела глаза, а Тобирама впервые осознал, что вопреки всему произошедшему Хана не держала на него зла. Оказалась многим мудрее его самого, и пусть не видела в нем своего прекрасного самурая в блестящих доспехах, приняла судьбу и примирилась с ней.
–Присоединяйся. – Бровь Ханы приподнялась. Вопреки желанию озвучить это, как предложение, в голосе прозвучали приказные нотки.
Девушка покачала отрицательно головой и отошла на шаг, упираясь худеньким плечиком в деревянную стену.
–Тебе нужно поправлять здоровье. Не упрямься. – Тобирама действительно так считал, но голос его прозвучал сухо, что наверняка и послужило причиной отразившихся на лице Ханы сомнений. – Я первым опробую еду, можешь не бояться.
Немного помедлив, девушка все же опустилась напротив мужчины и нерешительно взяла пальцами сладость из агар-агара.
После раскрытия Тобирамой причин ее недуга, Хана смотреть боялась в сторону пищи, даже той, что готовила и приносила ей Хобо. Но сейчас девушка без опаски опустила в рот шарик вагаси и с аппетитом погрузила в рот покрытый сладкой пудрой палец. Ужин готовила она сама, даже Хобо не позволила помогать. Хана хотела сделать Тобираме приятное. Сама не знала, откуда породилось это желание, но взглянув в его уставшее лицо, с залегшими под глазами темными кругами, задалась целью обеспечить ему хотя бы минимальные удобства. Она успела заметить, что Тобирама брал на себя слишком многое, относился к делам с преувеличенной серьезностью и отличался маниакальной дотошностью. Девушке казалось, что тем самым он пытался заполнить пробелы своего одиночества, взваливая на свои плечи работу, которой пренебрегал Хаширама, берясь за тренировки, которые не всегда требовали его присутствия и надзора.
Хана, всю жизнь делящая кров с людьми, которых волновала только война, не понаслышке знала, что такое быть одной в окружении сотен лиц. Но так же ощущал Тобирама свое одиночество или в нем он был точно рыба в воде?
–Сегодня был тяжелый и очень долгий день. – Хана согласно кивнула и опустила глаза на сложенные на коленях руки. На нескольких пальцах виднелись едва заметные подсохшие кровавые корочки, оставленные острой иглой. Кажется, она не держала в руках иглу сотни лет. Пальцы не слушались, и все движения наполняла неуклюжесть. А ведь еще месяцем ранее она легко могла заштопать с десяток прохудившейся одежды всего за один вечер.
–Я хотел бы кое-чем с тобой поделиться. – Тобирама покончил с ужином, промокнул губы салфеткой и в ожидании какой-либо реакции от девушки, принялся составлять посуду обратно на поднос. – Если ты устала и хотела бы отдохнуть, я пойму, и мы переговорим об этом завтра…
Теплая рука Ханы невесомо легла на тыльную сторону ладони, вынудив Тобираму поднять глаза и встретиться с горящим нетерпеливым взглядом девушки. Она готова была его выслушать, не смотря на залегшую усталость в утонченных чертах лица. В свете ламп ее кожа казалась безумно гладкой и светлой, словно алебастр. И будто желая сделать акцент на других частях ее лица, творец сочными мазками наполнил чувственностью ее розовые губы и притягательностью черные бездонные глаза. Сейчас, глядя в них с невозможно близкого расстояния, в груди Тобирамы скручивалась в тугую спираль душа. Эта пытка казалась невыносимой. Смотреть на самое прекрасное, что когда-либо видел в своей жизни, и убеждать себя, что это ненавидишь.
Тобирама убрал руку, немного поспешно, как ему показалось, но Хана либо этого не заметила, либо не подала виду. Его сердце против воли стучало слишком неровно. Разговор, который он собирался начать несколькими минутами ранее, густой неловкой тишиной повис в воздухе. Тобирама не знал с чего начать, да и засомневался, стоит ли рассказывать Хане правду? Ее мать с помощью гендзюцу заманила Батсуму в свои любовные сети. Надо ли знать об этом преданной клану дочери или для ее же спокойствия правильней будет умолчать? К тому же в слова Таори-сан, не подкрепленные существенными доказательствами, верить так просто не хотелось. Что на самом деле происходило более двадцати лет назад, Тобирама не знал, но об этом могли сказать люди, знавшие Батсуму в тот период.
Но в этом ли крылась истинная причина его молчания? Рядом с Ханой он превращался в нерешительного мальчишку, позабывшего, как следует формулировать свои мысли.
–Сыграем в шоги? – Вдруг озвучил Тобирама неожиданный не только для Ханы, но и для себя самого, вопрос. Девушка окинула его удивленным взглядом, пытаясь уловить в предложении этом подвох, но, не учуяв лукавства, кивнула, и уже через несколько мгновений поднос с грязной посудой был отставлен в сторону, а между ними появилась деревянная шахматная доска.
Время было поздним, оба порядком вымотались за последние два дня и хотели спать, но на попятную никто не пошел. Тобирама сам предложил сыграть в шоги, и выглядело бы глупо, забери он свои слова назад, а Хана и рада была побыть в компании своего замкнутого, не идущего на контакт, мужа, чтобы хоть немного узнать его.
–Ты ведь уже играла в шоги с Хаширамой и знаешь правила?
Хана коротко кивнула, с волнением расставляя фигуры на своей половине доски. Хаширама рассказывал, что Тобирама мастерски играет в шоги и ему практически в этом нет равных. Она не задавалась целью выиграть. Лишь боялась слишком легко проиграть.
Тобирама в этот момент думал о своем. Сам того не осознавая, разглядывал ее тонкие пальцы, грациозно водружавшие фигуры на деревянное полотно, и чувствовал, как внутри тихо и неминуемо рушатся выстроенные годами стены. Он проигрывал ее женскому обаянию, которое она использовала не намеренно, но эффективно. Хана была именно той женщиной, из-за которой мужчины совершают опрометчивые поступки. Той, которую хотелось добиваться, завоевывать и называть «своей».
Пусть она сдастся, пусть примет тот факт, что он – ее муж, и она принадлежит ему. Тогда, быть может, и он перестанет вглядываться в нее столь тщательно, больше не будет подмечать черты, притягательные для его взора. Ему так хотелось одержать над ней победу, что он даже не замечал и не осознавал, как ранил и обижал ее.
Хана подняла глаза на Тобираму как раз в тот момент, когда грустный взгляд Сенджу мазнул по проглядывающимся в узком вырезе кимоно ключицам. Усугубило положение резкое отведение внимания в сторону, коим выдал мужчина себя целиком и полностью.
–Готова? – Буркнул Тобирама, принимая более удобную позу. Шоги были долгой, требующей максимальной концентрации, игрой. Девушка утвердительно кивнула и партия началась.
Хана сосредоточилась на шахматной доске, делая вид, что не замечает пристального взгляда Тобирамы. Что он в ней видел, когда смотрел так долго и задумчиво? Она уже не единожды встречала его изучающий взгляд, и каждый раз боролась с нервным желанием поправить волосы или пощипать щеки, дабы придать им нежную румяность. Она не хотела, чтобы он видел в ней женщину, которой не способен доверять. Но правда была таковой, что он в ней вовсе не видел женщину. Он видел в ней чудовище, отнявшее его свободу.
Хаширама неплохо обучил Хану основам игры, да и в самой девушке чувствовалась стратегический потенциал. Каждый ее ход был неспешен и хорошо продуман, и пусть ей не доставало опыта, для себя Тобирама признал ее интересным противником.
–Я заметил, что не все твои вещи поместились в шкафу. Завтра отдам поручение Хобо заказать еще один. – Тобирама не отнял глаз от доски, но и без того ощутил на себе растерянный взгляд Ханы. Наверняка, она была так же удивлена его порывом любезности и щедрости, как и он сам. Совокупность ночной тишины и таинственного полумрака развязала ему язык и сделала более откровенным. – Нам не выпала возможность нормально поговорить днем, но ты, должно быть, уже знаешь, что Хаширама и Мадара отправились с подкреплением на помощь нашим отрядам. – Краем глаза приметив, как на задумчивое лицо девушки опустилась тень, тут же добавил. – Они вернут твоего брата целым и невредимым.
Хана ниже склонилась к доске, с целью спрятать лицо от Тобирамы или еще больше концентрируясь на деревянных фигурах, Тобирама не мог знать, но и тему эту дальше решил не развивать. К тому же, не привыкший давать пустых обещаний, в слова свои, ничем не подкрепленные, верил слабо, и говорить о том, в чем не был уверен, считал верхом легкомыслия.
Занимаясь шитьем, Хана невольно стала участницей беседы, и страх ее превратился в почти осязаемую физически фобию. Домашние шептались, что отряды понесли огромные потери, и всего больше страшило, что среди погибших мог оказаться Изуна. Если до этого момента, Хана надеялась, что обойдется без кровопролития, то теперь молилась лишь о том, чтобы кровь дорогого брата не обагрила вражеский клинок. Жестоко и эгоистично, но дороже Изуны никого на свете для нее не было.
–Хероган получился на редкость приятным. – Тобирама обычно не говорил за игрой, больше сосредотачивался на самом процессе, но сейчас что-то заставляло его открывать рот и заполнять неловкую тишину дежурными фразами. – У вашей семьи действительно хороший рецепт.
Хана благодарно кивнула, сделала шаг и подняла на Тобираму глаза. Черные, чуть раскосые, с острым внутренним уголком и легкой поволокой, они выглядели чарующе, а взмах длинных ресниц сбивал ритм дыхания. Чтобы в конец не погрузиться в пьянящую бездну, Тобирама поспешно опустил взгляд и до конца игры не отрывал его от доски. А сердце продолжало гулко стучать в груди, будто напоминая, что тоже живое и способно что-то чувствовать.
