Ловушка для каменного сердца

      Хана стояла на втором этаже. Опершись о перила грудью и перекинув через плечо еще влажную после купаний косу, она с отстраненным видом наблюдала за беготней прислуги по комнате и бессознательно постукивала подушечками пальцев по деревянной балюстраде. Близился час обеда, а Тобирама до сих пор отсутствовал. Хана допускала мысль, что он вновь позабыл о своем обещании, но на удивление самой себе не чувствовала обиды и негодования. Вспоминая его уставшее лицо, с залегшими под глазами серыми тенями, девушка испытывала скорее сочувствие, нежели гнев. На плечи Тобирамы легли все дела клана, и она не хотела становиться еще одной обременяющей его голову проблемой. Если бы только она могла взять на себя часть работы, непременно бы это сделала. Но мужчины считали женщин слишком легкомысленными и недостаточно образованными, чтобы подпускать их к своим делам. Они одаривали прекрасную половину человечества вниманием и комплиментами, но лишь для собственного удовольствия и утоления желаний.       Потому еще более удивительно было наблюдать за необычными и редкими в мире шиноби отношениями Хаширамы и Мито. Глава клана Сенджу не просто позволял жене высказывать свое мнение и прислушивался к нему. Он наделил Мито властью и словом, дал в руки женщины два сильнейших оружия, способных пробить броню самых отважных воинов. Наверное, потому, что разглядел в ней что-то большее. Великое. Что способна она не только подавать мужчинам сакэ, но и идти с ними вровень.       Но мир еще не готов был меняться. Большинство мужчин по-прежнему относилось к женщине, как к покорному, лишенному слова и права, существу. В родном клане Хану не подпускали к важным делам. Ее, как женщину, оберегали от чрезмерных умствований. Она вела хозяйство, управляла немногочисленной прислугой и полностью зависела от мужчин.       В детстве Хана часто сбегала из дома, от требовательного отца и чрезмерной опеки кормилицы. Бегала босиком по траве и купалась в спокойных водах реки, возвращалась домой с исцарапанными осокой ступнями и мокрыми волосами, по-настоящему счастливая и вдохновленная. Отец эти вылазки не одобрял. Не потому, что считал, что дочери из добропорядочной семьи не пристало вести себя, как мальчишке. Хашима не терпел пустого расточительства времени, а детские забавы дочери считал глупостью и ветреностью. В свободные от миссий дни он вкладывал в руку Ханы оружие и заставлял тренироваться. До боли в спине и кровавых мозолей на ладонях, до черных всполохов перед глазами и слабости в ногах. В дочери Хашима желал пробудить качества, достойные истинного воина, но девочка все больше разочаровывала отца. В ней чувствовался внутренний стержень, тлеющие задатки лидерства, которые Хана тушила обостренным чувством милосердия. В девочке не было черствости – характерной черты времен воюющих государств, ее сердце умело любить и сострадать.       В попытках любыми способами заковать чуткое сердце в стальные оковы, Хашима раздирал сознание Ханы на части. Девочка ощущала отвращение к жестокости, но уже тогда понимала, что милосердие – неверный союзник во времена, где сила и власть решали все. Она много слышала о проклятии Учиха, и больше всего на свете боялась не гнева отца, а собственной ненависти, что закипала в душе, когда вновь уставшая и голодная, она волочила ноги после изнуряющей многочасовой тренировки. В такие моменты она злилась на отца, который никак не желал принимать ее сущность, на мать, что так рано покинула эту бренную землю, на саму себя, за слабость и беспомощность перед сильными мира сего. Темные, противоречивые чувства, пугали девочку. Взвешивая их на чаше внутренних весов, Хана никак не могла понять, чего действительно желала: ступить на сомнительную тропу, коснуться стороны, вселяющей смутные надежды открыть для себя неведанную мудрость или же помолиться всемогущей Ками об очищении заблудшей, утратившей уверенность, душе.       Хашима не знал внутренних терзаний дочери. И о ином подходе к ее воспитанию тоже не ведал. Как человек, большую часть жизни проведший на поле боя, он не понимал могучую силу слов, ценил лишь оружие и силу.       Хана помнила свою первую встречу с жестокостью. Ей было пять, когда отец впервые взял ее с собой на площадь, где состоялась показательная казнь над изменниками клана. Любопытный народ, оставив повседневные дела и работу, обступил кольцом эшафот, из-за чего пробиться в первые ряды было крайне сложно. Хашима держал дочь за руку крепко, даже, когда она оступалась и замедляла шаг, тянул за собой сквозь неспокойную толпу. Когда их путь закончился у края эшафота, плечо и запястье девочки ныли от боли.       В тот день Хана впервые увидела и его: высокого сухопарого молодого человека, с тонкими чертами лица и жаждущими крови глазами. В ровной осанке спины, горделиво вскинутой лохматой голове и надменном взгляде виделось высокомерие, которое он выставлял напоказ, как экспонат в музее. В душе Ханы юноша вызывал боязливый трепет, граничащий с невольным восхищением.       В свои не полные шестнадцать Мадара уже научился вселять в людей страх. Жестокость оставила свои первые отпечатки в чертах его лица, а сердце начала обволакивать грубая корка черствости. В нем сочетались звериная свирепость и опасная, коварная, как яркая манящая окраска ядовитой змеи, притягательность. В свои неполные шестнадцать Мадара уже познал немало жестокости и в глазах его горел шаринган.       На эшафоте чуть в стороне стоял еще один паренек, совсем мальчишка, с серьезным не по годам выражением лица. В тонких складочках, что образовывались на переносице, когда мальчик хмурился, читалось неодобрение. От всего происходящего, насколько могла судить Хана, не сильно разбирающаяся в людях, он был не в восторге.       Под всеобщий гул толпы на эшафот вывели очередного преступника - молодого юношу, изнуренного жаждой и голодом. Руки его развели в стороны и крепко стянули кожаными ремнями, прикрепив к деревянным столбикам. После чего сопровождающие отошли в сторону и вперед выступил глава клана. –Давай Изуна, пора уже и тебе становиться мужчиной. – Прогремел над толпой густой баритон Таджимы Учиха.       Мальчик, стоящий в стороне, едва заметно вздрогнул, съежился, но уже через мгновение собрался и расправил плечи. В его движениях не доставало твердости, но он сделал первый шаг к вытянутой руке отца, держащей кожаную плеть. Хана затаила дыхание. Она не верила, что этот тоненький, как молодой росток клена, мальчик, способен причинить кому-то боль. Но он уверенно вскинул руку и пальцы его почти коснулись «девятихвостки», когда раздался голос: –Отец, позволь мне свершить суд над этой паскудой. –Ты не хочешь, чтобы твой брат возмужал? Сделался настоящим мужчиной, как я, ты и наши воины? – Таджима нахмурился, выражая свое крайнее недовольство. –У моего брата еще будет достаточно возможностей доказать тебе и народу свою мужественность, у меня же – расквитаться с этим поддонком, выдавшим мой отряд врагу – только одна и я не хотел бы ее сейчас упустить.       Глава клана смерил старшего сына серьезным взглядом, и на миг в черных глазах вспыхнуло восхищение и одобрение. Коротким кивком головы он дал свое согласие, сам вложил в ладонь Мадары плеть, и отступил вместе с Изуной в сторону.       Мадара опустил глаза на плеть, почти любовно провел по кожаным «хвостам» рукой, и вскинул голову. В глазах его полыхнуло алым. –Ты знаешь, в чем тебя обвиняют? – Разнесся над эшафотом приятный мужской тенор, который совсем не соответствовал свирепому виду говорящего. Мадара умело владел своим голосом, как и движениями, наполненными ленивой грацией уверенного в себе хищника. –Знаю. Но я не виновен. – Тихо отозвался пленник. Народ возмущенно загудел, но тишина установилась быстро, стоило главе клана бросить на столпившихся людей грозный взгляд. Ремни на руках пленника натянулись, когда юноша попытался обернуться и взглянуть на своего карателя. –Тебя поймали с поличным, когда ты передавал послание нашему врагу. И даже после этого ты будешь утверждать, что невиновен? –Я не знал, меня подставили. – Воскликнул юноша, зубы его клацали и невозможно было сказать от страха ли или от холода; стояла поздняя осень, и на пленнике висели разорванные ошметки одежды. - Сказали, что нужно передать послание одному из наших людей. Я шел на встречу с Учиха, и для меня было неожиданностью увидеть вместо него вражеского шиноби.       Повисла густая мучительная тишина, в которой одно единственное слово, словно капля смертельного яда в кристально чистой воде, невольно заставило содрогнуться. –Лжец.       С этими словами Мадара одним уверенны и резким движением до конца разорвал на пленнике рубаху, обнажив перед своим жаждущим взглядом изумительно чистый «холст». С видом творца он изучал спину юноши, словно перед ним находился кусок мрамора, из которого он собирался ваять скульптуру. Кожаные «хвосты» плети ласкали его раскрытую ладонь. А после пронзительный свист сразу девяти «хвостов» разорвал воздух и над площадью эхом разнесся протяжный душераздирающий стон. Хана от неожиданности вскрикнула и прильнула к боку отца. Народ, оглушенный внезапностью произошедшего, не сразу отозвался одобрительным гулом, но уже через несколько мгновений площадь потонула в оглушающем реве.       После первого удара в глазах Мадары вспыхнул нездоровый азартный огонь, происходящее для него было всего лишь игрой. На тонких губах сверкнул звериный оскал, и следующий удар он наносил с наслаждением, которого, казалось, никогда в жизни не испытывал. Плеть резала воздух и полосовала спину, и капли крови, словно драгоценные рубины, сверкали в лучах солнца на кожаных ремешках, когда Мадара замахивался «девятихвосткой», прежде, чем ударить.       Когда ноги пленника подкосились и юноша, пошатнувшись, повис на кожаных ремнях, Хана не выдержала и закрыла руками глаза. Даже слышать его стоны и хлесткие удары было невыносимо, не говоря уже о том, чтобы смотреть. –Нет. – Раздался над Ханой сердитый голос отца. Его мозолистая ладонь схватила ее запястье и отвела руки в сторону. – Ты должна смотреть. Учиха не должны бояться крови и боли. Тем паче, когда эти кровь и боль принадлежат продажной шкуре, предателю и врагу клана.       Хана возразить не посмела, но и продолжать смотреть на мучения юноши не могла. Взгляд ее невольно пал на Изуну, с лица которого стерлись все краски. При каждом хлестком ударе ресницы его бессознательно дрожали, но он ни разу не отвернулся и не закрыл глаза, стоически выдержал экзекуцию и, когда безжизненное тело пленника проносили мимо, не взглянул в его сторону.       Показательная казнь считалась оконченной, когда Мадара с видом скучающего зрителя окинул взглядом толпу, обтер кожаную плеть о ладонь и отдал ее одному из стражников. Продолжая обсуждать процесс экзекуции, народ через время начал расходиться по своим делам. Хашима вновь взял Хану за руку и повел через площадь в сторону семейства главы клана. Хотя Таджима приходился Хашиме старшим братом, семьи виделись редко. После смерти жены, Хашима избрал жизнь затворника, Хана знала о наличии у нее двоюродных братьев, но никогда их не видела, и сейчас, столкнувшись лицом к лицу с Изуной и Мадарой, стушевалась и уткнулась лицом в широкий рукав отцовского одеяния. –Твоя дочь? – Братья даже не поздоровались, обменялись только короткими кивками. – Копия Мэзуми. –Твои сыновья мужают. – Наблюдательность Таджимы, подметившего сходство Ханы с матерью, Хашима никак не прокомментировал. Да и что ему было говорить, каждый при встрече не ленился об этом обмолвиться. – Совсем скоро Мадара займет твое место.       Таджима расплылся в довольной улыбке, в глазах появился блеск. Схватив рядом стоящего Изуну за плечо, глава клана притянул его к себе и потрепал по взъерошенным волосам, выбившимся из тугого хвоста на затылке. –Сыновья – моя гордость, мое достояние. – Таджима похлопал по худощавому плечику Изуны и выпустил мальчика из медвежьей хватки. – Дочь – это, конечно, хорошо. Дочь – как светлый лучик солнца в твоей жизни. Но сын другое. Сын – наследник, твое продолжение. Тебе необходимо породить на этот свет сына, брат. Ты достаточно уж оплакал Мэзуми, пора жить дальше, заводить семью и рожать сыновей. Хану мы не оставим, когда подойдет пора, сыщем хорошего мужа, чтоб не знала она нужды и печалей. –В Хане я выкую воина, сделаю из нее куноичи. Чтобы не за нее решали, а она сама делала выбор. – Ответил Хашима, отрывая дочь от своей руки. – Она способная девочка, чего ей не достает – так это жесткости и твердости. –Даже самые опасные хищники, когда-то были беспомощными котятами. – С эшафота спрыгнул Мадара и мягко приземлился напротив Ханы. Взглянув в лицо юноши, девочка инстинктивно отступила на пару шагов, почти впечаталась в грудь отца. Щеки и шею Мадары покрывала россыпь подсыхающих рубиновых капель. На подвернутых рукавах и вороте светло-синей рубахи расцветали кровавые розы. Юноша протянул руку и мазнул пальцем по шее девочки совсем рядом со скулой. В месте этом стало неприятно липко, но, как бы ни было велико желание утереться рукавом, Хана не шелохнулась и взгляда не отвела. – Но с возрастом в них рождаются инстинкты к выживанию. Ведь природой так заведено – выживает сильнейший.       В тот день Мадара увидел в ней что-то, что последующие годы в себе пыталась разглядеть сама Хана. Возвратившись домой, она заперлась в своей комнате и долго рассматривала в зеркале кровавый отпечаток его пальца на шее. Словно клеймо, как на животном. Как на том, что принадлежит только ему.