Ловушка для каменного сердца

      Обратно шли медленно. Сильно тормозили обездомевшие жители клана, снаряженные жалкими пожитками, нетронутыми огнем, и раненные, которым скорой помощи ирьенинов оказалось недостаточно. Тобирама взялся нести носилки, наскоро сколоченные из веток, в паре с Кэзуки, и вместе они неплохо справлялись, двигаясь синхронно. Некоторое время молчали, слушая звуки леса, и никто толком не заметил, как удалось завязаться разговору. Тобирама, кажется, услышал уханье совы и озвучил свою догадку вслух, тогда Кэзуки взялся оспаривать его слова, сказав, что эти звуки издает филин. С банального на первый взгляд спора, началась долгая беседа, длившаяся всю дорогу. Оказалось, несколько лет назад Кэзуки потерял на войне с Сенджу отца и остался единственным кормильцем для младших братьев и сестры. О семье он говорил много, с теплой улыбкой и блеском в глазах, и в этот момент Тобирама ясно понимал, что различий между ними нет и никогда не было. Они жили теми же мечтами и надеждами. Жили ради семьи, сражались во имя клана.       Тобирама и Кэзуки последними покинули госпиталь, убедившись, что всем раненым оказали необходимую помощь. Оба едва стояли на ногах от усталости, но помощь медиков не приняли, сославшись на незначительность ранений. Кэзуки получил смачный удар дубиной по спине, и между лопатками расплылся чудовищного вида багровый синяк. –Нашему Лидеру это не понравилось бы, да я все равно скажу. – Кэзуки устало улыбнулся, обращаясь к Тобираме. – Я рад, что вражда между нашими кланами закончилась. Кто бы что ни говорил, но ваш клан единственный, в бою с которым я действительно опасался за свою жизнь. –Слишком самоуверенно, не находишь? – Усмехнулся Тобирама, и неожиданно протянул руку. – Но я тоже рад этому союзу, пусть пока он и приносит нам одни только неприятности.       Кэзуки закатил глаза и состроил смешную гримасу, но протянутую руку пожал охотно. –Бывай Тобирама. Береги себя и свою семью. –Ты тоже Кэзуки. – Тобирама махнул на прощание рукой и зашагал в сторону дома. – Ты тоже.       Невыносимо сильно хотелось снять пропахшую пеплом и кровью одежду, скинуть тяжелую броню, смыть грязь и пот, и упасть в свежую постель. Но еще больше хотелось увидеть Хану. Тобирама был не властен над этим чувством. Всего за пару ничтожных дней он соскучился по ней и больше не мог думать ни о чем другом, кроме как о ее нежной коже, которую с упоением ласкал губами в их последнюю встречу. Запах ее чакры полюбился его сенсорным окончаниям и преследовал даже на сотне тё. Хана была ему нужна. И этот факт он уже не мог оспаривать.       В доме горел свет, пахло горящей древесиной с легкой примесью сандалового масла и, несмотря на поздний час, оказалось людно. Тобирамой было велено приютить лишенных крова жителей, и сейчас те смирнехонько лежали у ирори, о чем-то вполголоса переговариваясь. Завидев вошедшего, будто по молчаливой договоренности все вскочили на ноги и низко склонили головы. Треск поленьев в очаге заполнил тишину, к потолку взвился столп искр, словно десяток горящих огнем светлячков. –Тобирама-сан. – Вперед вышел низенький, жилистый мужчина, с силой прижимавший подбородок к яреминой впадине. Имя Тобирамы произнесено им было с придыханием, будто благоговел он перед ним, словно перед святым. – Мы все в неоплатном долгу перед вами и вашими шиноби за благие дела, что вы для нас сделали. –Это наш долг. – Спокойно отозвался Тобирама, смахивая пыль с рукава. – Вам предоставили все необходимое? Лекарства, постельное белье, еда…? –Да, да. – Эмоциональный кивок растрепал прилизанный к макушке пучок волос, обнажив лысеющую зону, которую, по всей видимости, мужичок старательно пытался скрыть. – Хана-сан предоставила нам все, и даже больше. Моей Аки она подарила одно из своих кимоно, старое ее было изношено, а после беготни по лесам, в попытках спрятаться от неприятеля, совсем изорвалось.       С этими словами мужичок обернулся к девочке, одарившей его смущенной улыбкой. Наряд, принадлежавший Хане Тобирама узнал сразу. В этом нежно-голубом кимоно она сидела перед ним на пикнике, слушая его долгие рассказы. –Я рад, что вам оказали должный прием. – Тобирама выпрямился, оглядел стекавших в общую комнату домочадцев, с досадой подмечая, что среди них нет Ханы. – Вы многое пережили за эти дни, но теперь можете расслабиться и хорошенько отдохнуть. Ваш покой денно и нощно охраняют мои шиноби, а к строительству новых домов мы приступим, как только вернется глава клана. Вам не о чем беспокоиться.       Стены задрожали под шквалом оваций и выкриков слов благодарности, кто-то затянул душевную песнь о герое, отдавшем последнюю краюху хлеба и глоток воды из кувшина старцу, который оказался добрым волшебником, согласным выполнить три любых желания. И тогда герой пожелал всем людям мира, внутреннего спокойствия и взаимопонимания. Так он создал на земле утопию, где не было места ненависти и войнам. Сквозь гул голосов и звуков, Тобирама слышал обрывки фраз, песня эта была ему хорошо знакома. Мелодичная и проникновенная, ему она казалась лишь фантазией написавшего ее автора. Мир, где люди могли понимать друг друга без слов, виделся ему не больше, чем неосуществимой мечтой.       Сдержанно улыбнувшись, он коротко откланялся и уже готов был покинуть комнату, когда в воздухе, словно крыло птицы, взметнулись черные локоны, и через мгновение чьи-то руки обвились вокруг его талии. Пахнуло сладкой карамелью и знакомой чакрой, Сенджу облегченно выдохнул и закрыл глаза. Она была рядом. –Слава Ками, ты вернулся. – На выдохе прошептала ему куда-то в плечо Хана и быстро отступила на шаг, внимательно оглядывая с ног до головы. – Ты не ранен? –Все в порядке. – Заверил Тобирама, прикладывая усилия, чтобы не расплыться в идиотской улыбке прямо перед ее глазами. К пению примешивались все новые голоса, и теперь слова эхом разлетались по всему дому. – Мне показалось, что людей значительно меньше, чем было прежде. –Верно. – Хана опустила глаза и виновато пожала плечами. – Если бы мы приютили еще два десятка людей, им пришлось бы лежать друг на друге, что совсем не соответствовало бы удобству, которое ты им обещал.       Хана робко посмотрела на Тобираму из-под ресниц и, заметив хмурую морщинку, залегшую меж бровей, поспешно добавила: –Я договорилась с другими домами, и их хозяева охотно приняли оставшихся людей. Им предоставили все условия, накормили и разместили на ночлег. –Ты все правильно сделала. – Лицо Тобирамы разгладилось, взгляд выражал одобрение. – Боюсь, если бы мы приютили всех, Хобо-сан ненавидела б меня до последнего дня. Ей и без того придется попотеть, чтобы прокормить ораву голодных ртов. –Хобо-сан не проронила ни слова на этот счет. – Мягко сказала Хана. – Она мудрая женщина, и понимает, что у нас не было иного выхода. Этих людей настигло несчастье, и мы обязаны были протянуть им руку помощи. В конце концов, это долг каждого, помогать и поддерживать ближнего в трудную минуту.       Тобирама не смог сдержать изумленного вздоха. Хана не переставала удивлять. Она была смелой и решительной в своем желании помогать и оберегать, и Тобирама готов был следовать даже за ее тенью, лишь бы не упускать из виду. –Кхм. – Заполнил паузу Тобирама и отступил на шаг, чувствуя, что пьянеет от аромата, исходящего от ее волос. Собственные мысли застигли его врасплох и обнажили слабости. Да, Тобирама не мог отрицать – перед Ханой он был беспомощен и уязвим. –Девки, грейте ужин. – Сквозь шум голосов, прорвался крепкий окрик Хобо-сан. – Тобирама-сан вернулся. –Благодарю, Хобо-сан, но сначала я хотел бы помыться. – Крикнул вслед удаляющимся женщинам Тобирама и обратил взгляд на Хану. В ее черных, словно сама ночь, глазах снова вспыхнула искренняя радость и этот взгляд был красноречивей любых слов. Тобирама не обладал взглядом творца, не видел ничего возвышенного в произведениях искусства, но на Хану готов был смотреть вечно, любуясь ее мягкой не броской красотой. Пауза между ними вновь затянулась и пусть для него сейчас слова были излишне, в воздухе повисла неловкость. Тобирама понимал: надо что-то сказать. Хана ждала, и он это чувствовал. Ощущал каждой клеточкой своего естества, но не мог проронить ни слова. Он так много хотел сказать ей, прокручивал в голове их разговор, когда складывал печати, взмахивал катаной, нес носилки и шел по мокрой от утренней росы траве, а теперь не мог сформулировать свои мысли. Они чудовищными обрывками блуждали в голове, отказываясь складываться во что-то смысловое. Он просто был рад ее видеть. Был счастлив от того, что и она светилась той же радостью при встрече с ним. Разве нужно было что-то еще? –Я помогу Хобо-сан подготовить фураке. – Не дождалась. И развеять неловкость поспешила своим уходом.       Тобирама обернулся уже запоздало, Хана успела скрыться в купальне. Возможно, то было даже к лучшему. В их отношениях все еще оставалось много недомолвок и неопределенностей. Тобирама хотел Хану, как женщину, и видел в глазах ее тот же огонь желания. Но больше желал видеть ее рядом с собой, как соратницу. Как ту, на кого можно положиться и кому можно доверять.

***

      Тобирама спешил избавиться от ненавистной брони, пластины которой мучительно терзали рану при каждом движении. Без посторонней помощи сделать это было не просто, не причинив еще больше боли, но, стиснув зубы, Тобирама без особой аккуратности содрал с себя броню, разделался с одеждой и погрузился в горячую воду, наполнявшую фураке. Блаженно выдохнув, он откинулся на деревянную спинку и закрыл глаза. Это именно то, что ему было нужно последние несколько дней. Горячая вода, пар от которой поднимался к потолку, покой, благоговейная тишина, которую, некто особо настырный, уже спешил наушить своими спешными шагами. Тобирама оглянулся в поисках полотенца, но седзи уже уверенно раздвинулись и на пороге появилась Хана. Сдавленно охнув, девушка стремительно развернулась на пятках, едва не впечатавшись носом в дверь. Горящее всеми цветами красного лицо она поспешила спрятать за гривой волос. –Прости, я думала, что ты еще не приступил к купанию. – Воскликнула девушка, издав истеричный смешок. - Я принесла полотенца и сменную одежду.       Тобирама и сам чувствовал себя неловко, но лишь потому, что не ожидал ее появления и был застигнут в расплох в откровенно уязвимом виде. –Ты можешь... - Тобирама прочистил горло, заслышав, что голос охрип. – Можешь положить их на пол, я сам возьму. –Да, конечно.       Хана торопливо опустила на пол стопку полотенец, рядом - аккуратно сложенную одежду, и уже собиралась уходить, когда краем глаза заметила, как Тобирама, морщась, пытается дотянуться до мочалки, лежащей на табурете рядом с фураке. Хана застыла на пороге, поймав себя на немыслимо-идиотской идеи, услышала, что плеск воды затих и, почувствовал на себе вопросительный взгляд Тобирамы, вытянулась струной. –Я...могу... - Хана обругала себя за робость. В конце концов, они муж и жена, и пусть не было между ними близости, стеснение здесь неуместно. – Я могу помочь тебе помыться.       Тобирама замер, затаил дыхание, прислушался к телу, откликнувшемуся на предложение Ханы жаром где-то за грудиной, мгновенно распространившимся по рукам и ногам. Он полыхнул в горле, да там и остался, сорвав с губ горячий протяжный вздох. Опасно, очень опасно. Тобирама слишком давно не был с женщиной и, хотя до сей поры успешно подавлял свои плотские потребности, сейчас чувствовал свирепое желание обладать, брать без сопротивления и возражений. Сила его неудовлетворенности была подобна пытке. Он не был готов к нежному и трепетному общению, к ласкам и прелюдиям. Внутри него полыхал огонь неконтролируемого страстного желания: непривычное, пугающее состояние. Никогда прежде он не терял голову из-за женщины, не чувствовал ее власть над своими мыслями и телом, но именно та, которую желать и любить казалось противоестественно, вызывала в нем столь сильные эмоции, обуздать которые он был не в силах. Возможно именно эта противоестественность придавала остроту и желание вкусить запретное, а быть может, осознание, что Хана его жена, но ему не принадлежит, наполняло его тело нетерпением и предвкушением.       С влажного потолка сорвалась капля, ее тихий плеск при столкновении с полом, потонул в густой тишине. Хана переступила с ноги на ногу. –У меня нет никаких познаний в том, как надо вести себя жене, но думаю, помощь... –Хорошо.       Тобирама вздрогнул. Не столько от своего голоса, прозвучавшего сипло, сколько от слова, сорвавшегося против воли в момент слабости. Он редко обращался за помощью, привык справляться со всем без вмешательства посторонних, и уж точно такого опыта, как принимать помощь при купании, у него никогда не было. Но что-то порочное и алчное вынудило его согласиться, и теперь жар предвкушения собирался в самом, откровенно говоря, безнравственном месте. Оставалось надеяться, что Хана вовремя одумается и откажется от своего предложения, тогда как для него путей назад уже не виделось.       Хана не ожидала, что Тобирама согласится. Когда предлагала помощь, о подобном исходе почему-то не думала, и сейчас оказалась в крайне смущающем положении. Она видела прежде нагих мужчин, несколько раз у реки и еще в госпитале, но лишь мимолетно. И вот сейчас один из них находился прямо перед ней, и она сгорала от стыда только при мысли, что ее руки коснуться его обнаженных плеч.       Она подходила медленно, казалось прошла целая вечность, когда она наконец остановилась за спиной Тобирамы и взяла с низкого табурета мочалку. Хана волновалась и руки ее дрожали, вид на коротко стриженный затылок и широкие мраморно-белые плечи заставил ее сердце стучаться в несколько раз быстрее.       Наконец грубая ткань мочалки коснулась разгоряченной кожи, и Тобираме потребовалась вся выдержка, чтобы не вздрогнуть он неожиданности. Он попытался подтянуть колени к груди, но боль от раны не заставила себя ждать. Чертыхнувшись под нос, Тобирама отбросил идею поменять положение и попыталась расслабиться. От воды и неудачных движений подсохшая корочка размякла и рана снова закровила, окрашивая воду в алый цвет. –Ты ранен. – Встревоженно воскликнула Хана, заглядывая из-за плеча Тобирамы. –Чепуха. – Сухо отозвался мужчина, склоняя голову, позволяя девушке обмыть плечи из ковша. –Тебе следует обратиться к ирьенинам. – Не успокаивалась Хана, еще более осторожно принимаясь натирть предплечья. Вода в фураке теряла свою прозрачность, но и кожа Тобирамы становилась чище и светлее. –У них и без того много работы, а это пустяки. – Мужчина смежил веки, силясь успокоить свои мысли и сердце. –По крайней мере, ее необходимо зашить. –Что ты в этом понимаешь?       Вышло беззлобно, но Хану его слова задели. –Я не владею медицинскими дзюцу, но умею держать в руках иглу с ниткой и способна зашить не только дыру в одежде. - - Запальчиво ответила девушка, проводя мочалкой по плечу Тобирамы жестче, чем прежде. –Ты имеешь скудное и ошибочное представление о женщинах, как о существах слабых и примитивных. –От чего же? У меня есть некоторые мерки, по которым я могу оценить того или иного человека, в том числе и женщину. –И по каким же меркам ты оцениваешь меня?       Хана была благодарна своему положению, которое позволяло не видеть глаза Тобирамы. В ином случае наверняка ее бравада, звучавшая в голосе, поубавилась. Тобирама поморщился. Ему совсем не нравилось русло, по которому тек их разговор, он и не предполагал, что слова его каким-то образом могли задеть и обидить Хану. –Ты молода и неопытна, словно неразумное дитя. Но в том твоей вины нет, это следствие воспитания. Тебя растили в тепле, любви и заботе, вдали от жестоких реалий мира. Ты как цветок: красив и благоухающ, но лишь благодаря чьей-то тщательной заботе и вниманию. Хана замерла, так и не донеся мочалку до руки Тобирамы. Его слова, сказанные не со зла, но совершенно безосновательно и несправедливо, жестоко ранили ее сердце. На миг она потеряла дар речи, но, когда заговорила, голос звучал звонко и уверенно: –Моя мама умерла, когда я только появилась на свет. Я никогда не видела ее лицо, ее улыбку, она никогда не пела мне перед сном. – Хана с силой сжимала мочалку и только это не позволило ей вцепиться в мокрые белые плечи. – Меня растил отец. Как умел, как считал правильным и верным. Но и он меня покинул. И тогда за мной пришел мужчина, которого я видела лишь однажды, он привел меня в свой дом и сказал, что отныне я буду жить в его семье. Ты прав, меня окружили заботой и вниманием, но я всегда была лишь средством для достижения цели. И когда пришло время я сыграла отведенную мне роль. Я вышла замуж за тебя, потому что так велели. Если бы не за тебя, так за кого-то еще, кланов, с которыми хотели породниться Учиха, много. Чему я и научилась, так это смирению и покорности. Задолго до дня нашей свадьбы я знала, что, когда придет время мне не дадут право выбора.       Хана перевела дыхание и взяла себя в руки. Действительно, смирению ей было не занимать. –Я не учавствовала в сражениях, но я видела, как умирают родные и близкие. Я никогда не была на волосок от смерти, но моя жизнь никогда мне и не принадлежала. – Хана издала скорбный смешок и подняла глаза на склоненный белобрысый затылок. Удивительно, Тобирама ни разу не попытался перебить и вклиниться в ее монолог. – Но ты не мог знать о моей жизни, и в том нет твоей вины. Ведь ты ни разу не спросил меня о прошлой жизни, да и зачем тебе было? С самого первого дня нашего знакомства ты дал мне понять, что все связанное со мной тебе неинтересно. Это всего лишь вынужденный брак, и ты готов с ним мириться, вот только для меня в твоем сердце места никогда не найдется.       Хана с отчаянной яростью швырнула мочалку в фураке и развернулась. Лучше бы она, как обычно огрызнулась, обозвала Тобираму напыщенным индюком и высокомерным павлином, чем изливала ему накопленную за многие годы боль, выворачивая душу наизнанку. Ему плевать, для него ее слова, и она сама ничего не значат. Так зачем было рвать сердце?       Тобирама в последний момент успел поймать ее руку, боль прострелила бок, и запястье девушки выскользнуло из его влажных пальцев. Хана уверенным шагом направлялась к выходу не оборачиваясь, а ему оставалось лишь смотреть на ее удаляющуюся спину и ругать себя на чем свет стоит за необдуманные высокомерные слова. Какой же он олух. Она права, он даже не пытался узнать ее и понять ее чувства. Его задетое достоинство не позволяло выйти ему за рамки привычного и осознать, что жертва в этой ситуации далеко не он. Эта молодая, хрупкая девушка с честью и достоинством приняла удар судьбы, тогда как он погряз в жалости к самому себе. –Постой, Хана. – Выкрикнул он ей в след, перегибаясь через край фураке. – Подожди, останься.       Хана неожиданно остановилась, скрестила на груди руки и опустила голову. –Ты, самовлюбленный, инфантильный сноб, только и умеющий, что брюзжать и плеваться ядом. – Прорычала она сквозь стиснутые зубы. - Ты даже помощь не можешь принять, не излив желчи. Я неразумное дитя? Посмотри же, как ведёшь себя сам. Вечно жалуешься, как несправедливо с тобой поступили. Против воли женили на омерзительной Учиха, заставили делить с ней пищу и кров. Да тебе же плевать умерла бы я тогда или нет. Но ты не мог допустить моей смерти, потому что тогда бы пришлось признать, что в том была и твоя вина. Тебе не знакома привязанность, ты не способен на любовь, потому что сердце твоё с тминное семя.       Хана резко обернулась и, пыхтя от досады, пронзила Тобираму гневным взглядом. –Я перестала благоухать, Тобирама. С меня срывали лепесток за лепестком, но именно ты окончил то, что было начато задолго до твоего появления. Ты оборвал последние лепестки, оставив голым стебель. Я перестала быть цветком благодаря тебе. - Хана перевела дыхание. – А теперь, если тебе нечего мне сказать, Тобирама Сенджу, я немедленно ухожу. –Останься. – Тихо отозвался мужчина, глядя непроницаемым взглядом на Хану, от чего в девушке поднималась волна негодования. –Зачем? – Воскликнула она, раскидывая руки в стороны, будто пытаясь охватить комнату целиком. – Чтобы и дальше выслушивать твои унижающие, чванливые речи? –Ты еще не помыла мне голову.       Хана вспыхнула, словно лучина. Двумя размашистыми шагами подскочила к фураке, недолго думая хватанула стоящее поодаль ведро с чистой речной водой и окатила ею Тобираму с головой. Ей хотелось его ударить, впервые и по-настоящему она желала кому-то причинить боль. За грудиной жгло, а ладони чесались, будто уже отходили по щекам заносчивого подонка.       Запоздало она почувствовала, как цепкие пальцы мужчины сомкнулись вокруг ее запястья. Хана рванула руку, но в этот раз Тобирама был серьезно намерен ее удержать. –Мне было не плевать. – Из-под мокрой челки на нее смотрели кроваво-алые глаза, и в них не было привычного безразличия и холода. От голоса, тихого и виноватого, Хана не сразу уловила смысл фразы. Щеки ее все еще пылали, прилившая к голове кровь стучала в висках, но понурый взгляд уставших глаз усмирил ураган, царивший в ее душе. Хватка пальцев ослабла, Тобирама предоставлял ей выбор - уйти или остаться. –Впервые после смерти братьев, я ощущал себя слабым и беспомощным. Мне было так же страшно, как во времена войны, когда вокруг умирали люди моего клана, а я ничего не мог изменить и исправить. И да, в том была моя вина и я признавал это тогда и сейчас признаю. Потому что не могу все контролировать, потому что во мне нет достаточной силы, чтобы защитить дорогих людей.       Тобирама опустил глаза, взгляд его приковала одиноко плавающая на поверхности воды мочалка. Все его чувства пребывали в смятении, но одно он знал точно - ему не все равно: уйдет Хана или останется.