Ловушка для каменного сердца

      Тобирама был искренне удивлен, получив поутру приглашение от Ханы – переданное молчаливой Наори, лицо которой красноречивей любых слов выражало ее истинное к нему отношение. По всей видимости, Хана успела поделиться с ней событиями минувшей ночи. Он был почти уверен, что Хана больше не предпримет попыток сблизиться. Но стоило признать: это «почти» не давало никаких гарантий. Она снова застала его врасплох.       Подлеченный, выспавшийся и охладевший от вчерашних событий, Тобирама ощущал, как любопытство проедает его изнутри, словно юркий червь спелое яблоко. Он отложил письмо Ханы рядом со свитками, но уже не мог вернуться  к работе: строки расплывались перед глазами. Взгляд вновь и вновь натыкался на незримое ее присутствие – на аккуратно сложенные ею бумаги, подписанные свитки, аккуратно расставленные папки. Он понимал: уйти от встречи, несмотря на здравый смысл, он не сможет.       В письме не было ни упреков, ни гнева, ни просьб. Только приглашение – как будто все еще можно исправить.  Он потянулся и сжал письмо в ладони, будто это могло заглушить то, что поднималось внутри: неуверенность, вина, а глубже – тоска.       С утра он избегал ее. Прятался в делах, в докладах, в тренировках. Но все еще помнил ее глаза. Он хотел сказать себе: она Учиха. Все было ошибкой. Все – ловушка. Но в голосе, что звал его по имени, не было ни обмана, ни чакры гендзюцу. Только боль.       Он знал, что не сможет не прийти. И все же оттягивал момент – словно надеялся, что, дав себе время, успеет вновь облачиться в ту броню, которую Хана так легко разрушила.       Когда он, наконец, ступил на порог дома, Ханы там не было. В груди заворочалось раздражение – такие игры были ему не по душе. Но, отбросив излишнюю эмоциональность, он все же пришел к выводу, что месть подобного рода не была в ее духе. Это подтвердила и встретившая его Наори, хмуро указавшая ему в сторону чайного домика.        Он не был на чайных церемониях со времен далекого детства. Мама проводила их, как священный ритуал – простые, без пышности, но с теплой душевной чуткостью. Даже, когда несколько чаш оставались нетронутыми, она умела создать атмосферу мира, будто на мгновение возвращая их в ту реальность, где не было войны. Там были братья, смеющиеся, шумные. Даже отец позволял себе улыбку. Это было редкое время покоя, в котором Тобирама был не воином, а просто мальчиком – с каплей света в сердце.       После женитьбы Хаширамы, Мито пару раз устраивала церемонии – из уважения к традиции. Мито все делала безукоризненно, строго по канону: заваривала, подавала, правильно молчала в нужные моменты. Но чай ее был чужим. Без души. Как будто его наливали из долга, а не из памяти. Может быть, очерствев в боях, он утратил, способность отпускать мысли и расслабляться. Он научился различать чакру – мастерски, безошибочно. Но перестал ощущать душу.       Тобирама догадывался, зачем Хана его пригласила. Пыталась вернуть что–то светлое. Но он сомневался, что у нее это получится. Он и сам не знал – хочет ли этого.       И сейчас, приближаясь к чайному домику, оплетенному вьюнком, увядающим от осенней прохлады, Тобирама чувствовал:  ничем хорошим эта встреча не кончится.       Хана встретила его на пороге. Облаченная в белоснежное кимоно с широкими рукавами, с заплетенными в тугую косу волосами, она выглядела безупречно – воплощение чистоты и невинности. –Добро пожаловать, Тобирама–сама. – Произнесла она ровным, вежливым голосом. – Благодарю, что пришли. Прошу, следуйте за мной.       Не дожидаясь ответа, она плавно развернулась и, пригнувшись, вошла в чайный домик. Тобирама опешил. Ее голос был сухим, как шаги по замершей земле. Ни следа той женщины, что вчера обнимала его за плечи. Ни боли, ни упрека, ни тени недосказанности – будто все, что между ними произошло в душной купальне, было дымом от свечи и исчезло с первым сквозняком.       На входе стояла бадья с чистой водой, висело полотенце, там же Хана оставила свою обувь и снова, будто призрак, скрылась в глубине домика. Тобирама раздраженно скрипнул зубами. Это показное безразличие – словно презрение – жгло. Но он сам согласился прийти. И, в конце концов, это всего лишь чай. Никаких обещаний, никаких чувств.       Он скинул сандалии и вошел.       Небольшая комнатка встретила его ароматом листьев и пряных трав, легким запахом древесного угля, сдержанным светом и тишиной. Все было знакомо. Те же ветхие свитки с выцветшими изображениями птиц и цветов, низкий деревянный столик и мамин любимый сервиз на шесть персон.       Хана стояла с опущенной головой по другую сторону стола. Под шум кипящего чайника она поклонилась, скорее следуя правилам ритуала, нежели выражая уважение. Тобирама прищурился, считая это действие излишним. Он не был дорогим великосветским гостем, ради которого следовало разыгрывать представление. Тобирама уже собирался что–то сказать, как вдруг она протянула руку, приглашая сесть. Сама отвернулась, чтобы снять чайник с огня, после чего, заметив, что Тобирама еще не опустился на циновку перед столиком, тихо, но выразительно сказала: –Присаживайтесь, Тобирама–сама. Вы – мой гость, я сяду только после вас.       Он буркнул что–то нелицеприятное себе под нос и, закатив глаза, досадуя, что Хана этого не увидела, нехотя опустился на циновку.       Она опустилась следом, в абсолютной тишине, и, не спеша, провела ритуал очищения: омыла тяван, венчик и ковш горячей водой. Движения ее были точны, как у мастера. Ни вздоха, ни одного лишнего поворота кисти. Все в ней было сдержанно и красиво – как воин перед боем.       Тобирама смотрел почти не мигая. Внутри что–то сжимало – тревожное, тяжелое. Будто он вновь оказался на поле боя. Только враг невидим. Или, быть может, враг – это он сам. Хана аккуратно положила в тяван две мерки порошкового зеленого чая. Затем налила в чашку горячую воду и венчиком начала взбивать смесь до образования плотной зеленой пены.        Тобирама не сводил взгляда с ее рук: как она держала венчик, как точно наклоняла запястье – все было знакомо, и, в тоже время, пугающе недосягаемо. –Можно вашу руку? – Вдруг прозвучал ее тихий голос.       Тобирама вздрогнул. Поднял бровь с откровенно ироничным выражением, всем своим видом показывая: он не собирается участвовать в этом спектакле. Но внутри все равно на краткий миг полыхнуло жаром, когда Хана протянула к нему свою руку и положила на его ладонь шелковый платок, а затем – чашу с ароматным чаем. Касания не произошло. И именно это разочаровало его сильнее всего.       Хана замерла, словно выжидая. Прятала взгляд под длинными ресницами.       Он почувствовал: снова поддается. Снова позволяет ей играть с собой, как бы сам себе не клялся, что больше – никогда. –Зачем это, Хана? – Раздраженно буркнул он, хотя и знал правила чайного ритуала, не допускающие разговоров во время приема первого чая. –Как же, Тобирама–сама, это один из этапов чайной церемонии. – С придыханием ответила Хана, складывая на коленях руки. – Каждый участник отпивает из общей чаши, чтобы выразить доверие и равенство. –Я прекрасно знаю правила. – Рявкнул Тобирама, от чего вода в чаше на его ладони пошла рябью. – Ты знаешь, я не об этом.       Хана совершенно невинно повела плечами. –Не понимаю, о чем вы, Тобирама–сама. –Вот об этом. – Отрезал он.       Хана вновь пожала плечами – уже почти вызывающе. Наигранная наивность выводила Тобираму из себя. –Чай остынет. – Напомнила она. – И вкус его может измениться. –Тебе так важно, чтобы я выпил этот чертов чай? –Именно ради этого вы здесь. – С милой гримаской на лице ответила Хана.       Тобирама гневно запыхтел и сделал один большой глоток – с раздражением, с досадой. Он снова подчинился. Снова проиграл ей. –Довольна?       Хана не ответила и протянула руку. Без всякой аккуратности Тобирама вытер глиняный край чаши и, почти швырнув ей на ладонь сначала платок, затем пиалу, скрестил руки на груди и уставился на нее тяжелым взглядом.       Но Хана была совершенно спокойна. Словно этот спектакль ее вовсе не касался. Выпила чай, прикрыла глаза, как будто наслаждалась вкусом. И в этот момент он снова почувствовал, как многое между ними ускользает, растворяется и одновременно приковывает.       Первый этап был завершен. Хана приступила к завариванию второго чая, пока Тобирама мысленно гадал, какую роль она отвела ему в этой тонкой, выверенной игре. Теперь чашу она подала с легкой улыбкой, как хозяйка, встречающая уважаемого, но почти незнакомого гостя.       Жасмин. Легкий, почти сладкий аромат.       Хана пила маленькими глотками, не глядя на него. Только в чашу. –Расскажите мне о вашей семье. – Неожиданно попросила она, чем несказанно его удивила. –Что? – Не веря ушам, выпалил Тобирама, так и замирая с недовнесенной до рта чашей. –О семье, хоть и давно покинувшей этот мир, мне почти ничего не известно. – Невинно, чуть смущенно сказала Хана, пряча половину лица за глиняной чашкой. – Какими вы были в детстве?       Тобирама смерил ее подозрительным взглядом, ища в чертах лица насмешку, в интонации – издевку. Но Хана оставалась невозмутимой. Казалось, будто разговор о семье – самая естественная и безобидная тема для их встречи.       Он не привык говорить о себе. Ни к месту, ни с кем попало. Особенно – с ней. –Как у и всех людей, у меня были мать и отец. – Произнес Тобирама с наигранной беспечностью. Он еще не понимал, к чему она ведет, и потому решил принять ее правила – пока не разберется. – А еще два младших брата. Мать умерла, когда мне было шесть. Отец был воином, строгим. Братья погибли совсем юными в войне с вашим кланом. Это был их путь, их выбор. Но и моя рана.       Он сделал глоток. Чай показался горьким. Или это горечь была в нем самом? –Война не прощает слабости. – Спокойно произнесла Хана. –Считаешь, мои братья были слабыми? – Тобирама сильнее сжал чашку, с трудом выдерживая одну интонацию голоса. –Нет. Уверена, ваши братья были замечательными шиноби. Но их соперник оказался опытнее. Или просто удачливее. –Они были детьми. Кавараме едва исполнилось семь, когда отец отправил его на передовую. –Он погиб в бою. Как истинный шиноби. –Да, именно так сказал и отец. –А вы… вы так не считаете?       Тобирама поднял взгляд над чашкой, проницательно посмотрел в лицо Ханы. Для чего она задавала эти вопросы? Почему ворошила то, что он сам избегал вспоминать? –Каварама был истинным шиноби. – С полной убежденностью сказал Тобирама, покрутил в руках чашку, призадумался. Что тогда он почувствовал? Глядя в мертвое лицо младшего брата, в пустые глазницы, на исковерканное тело? Что испытал он кроме боли и жажды отмщения?  – Но Каварами и Итама не должны были умереть. Их смерть была…бессмысленной?       Тобирама сам не заметил, как утверждение превратилось в вопрос.              В день похорон Каварамы отец впервые ударил Хашираму. Они спорили – такое бывало часто, но тогда впервые не удержались. Все из-за одного слова, сказанного братом: «Бессмысленно». Отец врезал по щеке так, что Хаширама пошатнулся.       Тобирама тогда промолчал. Отвел взгляд, когда прозвучала хлесткая пощечина. Но лишь потому, что не знал, кто прав. Ему самому было только тринадцать и все, что он видел в своей жизни до этого – жестокость, боль, кровь и смерть. Ему неведомо было другое существование, его с детства готовили к войне.       Как можно было назвать бессмысленной смерть в бою с Учиха, если этим жили все Сенджу.       Теперь он знал: бессмысленная смерть остается бессмысленной, даже, если ее оправдывает долг. –Чем вы занимаетесь в свободное от миссий время? – Внезапно спросила Хана, вытаскивая его из трясины мыслей. –Тренируюсь. – Сухо ответил он, пожимая плечами, будто вопрос, как и ответ, был слишком очевиден. –Несомненно, тренировки занимают большую часть вашей жизни. – Произнесла Хана, не поднимая взгляда. Ее голос оставался ровным, но слова – как тонкие иглы – проникали под кожу. Она говорила, будто знала его всю жизнь, и в тоже время строила диалог так, словно они встречались впервые. Тобирама вздрогнул, и блюдце тихо звякнуло о глиняное дно чашки. – И все же… Что по–настоящему вы любите?       Он прищурился. Правила игры становились все яснее. –Я люблю оружие. – Произнес он с колкостью. – Изготавливаю его. В моем арсенале много всего интересного, подобного тому кунаю, что прячется за твоим очаровательным пояском. – К слову, когда ты собираешься пустить его в дело?       Он усмехнулся – ядовито, нарочита. И с удовлетворение заметил, как напряглись ее пальцы на чашке. –А нужно ли? – Тихо спросила она. Улыбка исчезла. – Разве моя сила сопоставима с вашей? Разве смогу я навредить знаменитому Тобираме Сенджу? –Откуда мне знать? Ведь мы едва знакомы. –Так спросите. – Ее голос на миг дрогнул, но тут же обрел прежнюю ровность. – И непременно получите ответ. –Почему я должен тебе верить? –Потому что, если я начну лгать, эта бессмысленная война продолжится. –Наши кланы так жили веками. Но если война не прекращалась – значит, это устраивало обе стороны. –Но это не устраивает меня. – Хана наконец подняла на него глаза. - И, судя по тому, что вы согласились на брак – не устраивает и вас. –Так велел мой отец.       Хана перевела дыхание и отпила из чашки. –А вы всегда следовали велениям своего отца? – Снова произнесла она с прежней спокойно–равнодушной интонацией, которая удивительным образом достигала души Тобирамы. Внутри будто что-то скрипнуло. –Не всегда. – Ответил он негромко. – Но отец не часто раздавал предсмертные приказы. –Значит, дело только в приказе? Вы лишь исполняли волю умирающего отца?       Тобирама нахмурился и сжал губы. Было бы проще сказать «да», но он уже знал – дело было не только в этом. Он видел шанс. Возможность. Быть может, хотел поверить, что все это – не ошибка. –Я считала себя жертвой. – Спокойно сказала Хана. – Но теперь понимаю: на мне лежит важная миссия. Возможно, своей покорностью я спасу множество жизней.       Она вытащила из-за пояса кунай и осторожно положила его перед собой. - Оружие, с которым я пришла в этот дом, мне больше не нужно. Потому что я верю: вы – не просто исполнитель чужой воли. Я верю, что ваш выбор – часть воли самой Ками. И наш союз, как и союз между кланами, возможен лишь потому, что нам всем есть, что терять.       Он смотрел на нее в тишине, над чашкой чая. И вдруг понял. Это была не игра. Не издевка. Не попытка манипулировать. Хана не пыталась казаться равнодушной – она старалась. Старалась вернуть им обоим то, что было украдено: возможность начать иначе. Без ненависти, яда и страха.       Каждое слово, каждый жест – были попыткой построить мост. Хрупкий. Осторожный. Мост к нему.       Она смотрела на него спокойно, ровно, без слез или мольбы. Но за этим спокойствием он прочел все: надежду, трепет и искреннюю попытку повернуть время вспять. Хана хотела начать все сначала. Как будто сегодня – первый день после их свадьбы. Будто он пришел к ней не как солдат, не как враг, а как муж – познакомиться, узнать, полюбить. Не из долга, не сквозь кровь и недоверие, а по–настоящему.       С самого начала они должны были войти в дом не врагами, а союзниками. Им не было необходимости препираться и спорить, ведь цель была единой для всех – прекратить бессмысленную войну. Именно поэтому они стали мужем и женой. Именно поэтому был заключен союз между их кланами. –Почему именно в эту ночь? – Голос Тобирамы опустился на несколько тональностей.       Вопрос, ради которого он пришел, отчего–то теперь казался бессмысленным и бледным.       Хана замерла. Потом отвела взгляд. В ее руках была пустая чашка, она сжала ее, будто искала в ней опору. Затем подняла взгляд – в нем не было ни укора, ни горечи. Только смелость. –Шаринган пробуждается, когда чувства захлестывают слишком сильно. Слишком глубоко. Страх. Потеря. Любовь.  А тогда я… просто любила.       Тобирама молчал. В его лице не дрогнул ни один мускул. Но пальцы на коленях чуть сжались. Он хотел что–то сказать. Но что он мог? Возразить? Поблагодарить? Слов не находилось. –Я знаю, что напугала тебя. – Продолжила Хана тихо, позабыв про напускную официальность. – Ты решил, будто я заманила тебя в иллюзию, использовала силу, как оружие. Но это был дар. Моего тела. Моего сердца. Моей силы. Ты всегда говорил, что чувства –слабость. Но я не была слаба тогда. Я была собой.       Он не знал, что сказать. Слишком многое внутри болело и горело сразу. Он просто протянул руку и закрыл ее пальцы в своей ладони. –Тогда… – Сказал он негромко. – Я тоже был собой. Просто… не знал, что это значит.       Он сжал крепко ее руку. –Не пытайся стереть все, что было между нами. – Сказал он  с тихой решимостью. - Если мы начнем все заново, будто ничего не случилось, мы обесценим те трудности, через которые прошли.  Между нами не могло быть «просто». Это всегда было борьбой – с собой, с миром, с прошлым. Но именно это делает нас теми, кто мы есть.       Он глубоко вздохнул, собравшись с мыслями. –Мы не можем просто стереть путь, который прошли – иначе, зачем тогда все это было? Давай хранить это, как часть нашей истории.       В его голосе звучали твердость и теплота, будто он впервые позволял себе довериться. –И если мы начнем заново, то не с пустого листа. А с тем, что уже написано. С тем, что пережито. С тем, что нас сделало нами.       Он долго смотрел на нее. –Хана. – Произнес Тобирама. – Посмотри на меня. –Это необязательно. Я понимаю, мои глаза доставляют тебе дискомфорт. –Нет, совсем нет. – Тобирама подался вперед . – Если их сила не направлена против меня, то у меня нет причин отворачиваться.       Хана сомневалась, ее ресницы трепетали, и все же она робко подняла на Тобираму глаза и тут же отвела взгляд. –Покажи мне свой шаринган. – Неожиданно для самого себя попросил Тобирама, опуская локти на столик и всем корпусом подаваясь вперед. – Активируй его, пожалуйста.       Хана косо глянула в его сторону, недоверчиво прищурилась. –Зачем тебе это? – Нахмурилась она. –Хочу посмотреть. – Честно признался он, ведь прежде в шаринган так близко не смотрел. Он и лиц–то Учиха на поле боя не запоминал, смотрел только на их руки, на, сжимающие эфес катаны, пальцы.       Хана ничего не ответила. Замялась. Мгновение она колебалась, вспоминая, как этот дар пробудился и что принес с собой. Но, увидев искренность в глазах Тобирамы, она медленно выполнила просьбу – ее глаза вспыхнули алым светом, раскрывая силу, которая так долго таилась внутри нее.       Тобирама не пошевелился, но тело инстинктивно напряглось. Хану шаринган не изменил, не поменялся и ее взгляд, но Тобираме требовалось время, чтобы привыкнуть смотреть спокойно на то, с чем всю жизнь боролся. Он всматривался в пылающие узоры, и в его взгляде мелькнула не тревога, а понимание. –Теперь я вижу. – Тихо произнес он. – Что эмоции – не ответ. Ответ – в словах. В понимании. В выборе.       Хана улыбнулась – впервые по-настоящему. Тепло. –Я рада, что даже в вашу твердолобую голову… –Не надо. – С ухмылкой прервал он. – Не порть момент.       Он вдруг подался вперед  – медленно, но решительно, и, прежде, чем она успела что–либо сказать, его губы коснулись ее. Это был не поцелуй страсти, а тишина между двумя сердцами, уставшими от недомолвок. Он поцеловал ее как человек, который больше не хотел жить в мире догадок. Хана вздрогнула от неожиданности – и тут же отозвалась. Она закрыла глаза, позволяя себе не думать, а просто чувствовать.       Когда они оторвались друг от друга, Тобирама смотрел на нее внимательно, как будто впервые. Его голос был тихим, когда он заговорил: –Я все же хочу кое–что начать сначала. Как должно было быть.       Тобирама едва ощутимо коснулся ее щеки и проникновенно улыбнулся, полностью этим преобразив свое скупое на эмоции лицо. Он увлек Хану за собой, и они поднялись. –На чистой постели, на мягких простынях. Как должно было быть в нашу брачную ночь, которую мы так и не прожили.       Хана замерла от его слов. На миг прильнула к нему, тонкая ткань кимоно облаком окутала ее силуэт. Затем она отстранилась, склонила голову в поклоне и с легкой, почти лукавой улыбкой, сказала: –Тогда, с твоего позволения, я откланяюсь. Объявляю чайную церемонию оконченной.