Ловушка для каменного сердца

      И снова ночь плотно укутала землю, обвила ее, словно теплый шарф, приглушив вместе со светом и звуки. Где–то вдали, в кронах деревьев на холме, словно из потустороннего мира, доносилось уханье сов. Их ночная перекличка звучала, как музыка скорби и печали, эхом разносилась по всему лесу, достигала селения, проникала в сердца и души, вселяя неосознанную тревогу.       Хана тоже слышала эти звуки. Каждый перелив, каждый вскрик проникал в нее, и, не в силах уснуть, она поднялась с футона и подошла к окну. Очередной крик совы отозвался тяжелым вздохом в ее груди. Почему именно сегодня их песня звучала так печально?       Тобирама тоже слышал уханье сов, но не придавал этому особого значения. Они часто вели споры в ближайшем к селению лесу, и он давно привык к этим звукам. Намного больше волновало его состояние Ханы. С тех пор, как они – горячие, дрожащие от чувств – разомкнули объятья, что–то не давало ей покоя. Чакра Ханы стала колебаться, теряя стабильность. Это было не физическое недомогание – скорее терзания души, беспокойство, что не отпускало.       Тобирама подошел бесшумно, но даже, если бы ступал громко – она бы не заметила. Ее взгляд был устремлен в черную стену леса, мысли – где–то далеко. –Они так и не вернулись. – Задумчиво прошептала Хана, будто говорила сама с собой. – Прошел месяц… и ни одной весточки.       Тобирама нахмурился, поджал губы, едва заметно коснулся ее плеча, как бы возвращая в реальность. Он знал, кого она ждала. Знал – о ком тревожилась. И знал, что не может ни обнадежить, ни сказать правду. Сам он был в таком же положении. Загнан в ловушку неизвестности и собственной беспомощности. –Почему от них нет никаких вестей? – Простонала она, обнажая свое отчаянье. – Наверняка же, что–то случилось, пошло не по плану.       Тобирама молчал. Да и что он мог сказать? Что и плана–то не было? Что Хаширама присоединился к отряду в последние минуты? Что все оговоренные ими стратегии могли не сработать, реши враг действовать иначе? Ведь они совсем не знали своего противника и действовали вслепую, надеясь на удачу.       Она резко развернулась и посмотрела в его лицо с оттенком упрека, почти с вызовом: –Неужели ты совсем не тревожишься? Не за отряд – так за брата? –Беспокойство – чувство, неподвластное, когда дело касается тех, кто нам дорог. – Ответил он спокойно. – Но оно не приносит пользу. Скажи мне Хана, что дает тебе твое волнение? Оно наделяет тебя мудростью, силой, мужеством?       Она молчала, а он продолжал: –Оно только отнимает – разум, сон, самообладание. Твое беспокойство тебе братьев не вернет. –А что вернет? – Серьезно спросила Хана.       Тобирама вздохнул. –Вера. –Вера? – Хана прищурилась, ее голос прозвучал почти с насмешкой. – Моя вера не вернула мне ни мать, ни отца. Почему сейчас все должно быть иначе? –Ты путаешь веру в Ками с верой в тех, кто тебе дорог. – Тобирама проницательно посмотрел в ее глаза, и Хана неожиданно для себя нашла в его взгляде ту мудрость, что видела раньше лишь в глазах его брата. – Молись Ками, но верь в братьев. В их силу. В их мудрость. В их удачу.       Ее плечи опустились. Подбородок скользнул к груди. Она не плакала, но боль ее казалась только острее от сдержанности. –Иди ко мне. – Тобирама привлек ее к себе и крепко обнял. Она тяжело вздохнула, уткнулась щекой в его грудь. Его сердце билось ровно и спокойно, и это придавало ей силы. – Я тоже беспокоюсь. За всех, кто пошел навстречу врагу. Я знаю, на что он способен. Но мне нельзя терять самообладания, ведь клан сейчас находится под моей ответственность, и утрать я бдительность – пострадают невинные люди. Я шиноби, Хана. Мне не чуждо мирское, но я научился подавлять эмоции, чтобы оставаться в строю. Я должен сохранять спокойствие, даже, когда кажется, что миру пришел конец.       Они молчали, прижавшись друг к другу. Когда холодный воздух вклинился между ними, лизнул кожу колючим дыханием, они вернулись в постель.  Тобирама лежал, не двигаясь, с рукой на талии Ханы. Она, прижавшись к нему, медленно перебирала его серебристые пряди, будто хотела запомнить их наощупь. –Знаешь… – Прошептала она. Голос ее был мягким. – С первых дней нашей встречи я видела в тебе что–то знакомое. Отголоски его … Мадары.       Тобирама не шелохнулся, но напряжение пробежало по его спине. Он не ожидал этого. Но Хана продолжила, гладя его волосы, будто извиняясь прикосновениями: –Из–за глаз. Они, как шаринган. Только все время активированный. Я боялась, что ты ненавидишь все, что напоминает о нем. Даже то, что внутри меня.       Он попытался сосредоточиться на этой мысли и дать ей свою оценку, но голова его была непривычно легкой, будто и впрямь ничего не тяготило. Даже после напряженного разговора – впервые за долгое время – он чувствовал покой. –И ты меня боялась так же, как Мадару? –Нет, я не боялась тебя. – Хана покачала головой. –Что же теперь изменилось? –Я начала видеть, что ты – это ты. – Шепнула она и уткнулась лбом в его плечо. – Ни кто–то другой, а только ты, Тобирама. В тебе нет его высокомерия, нет этой разрушительной гордыни. Но есть огонь. И сила.       Он приоткрыл глаза и заглянул в склонившееся над ним лицо. В обрамлении длинных прямых волос оно казалось уже, а глаза больше. Он потянулся и провел шершавыми пальцами по ее щеке, коснулся контура лица. Когда почувствовал теплое дыхание на ладони, подался вперед. Его губы накрыли ее, поцелуй был не страстным, но тихим и привычным, как нечто само собой разумеющееся. Последние недели его все тянуло к ней – касаться, чувствовать кожу под ладонями, дышать одним воздухом. Это все еще казалось сном. Но если сон, то почему бы и не отдаться ему?       Ее ладони обхватили его лицо. Черные волосы густым шатром отгородили их от всего мира, и остались только сердца, дыхание и тишина. Даже совы смолкли. Лес затаил дыхание.

***

      Утро началось с вороха бумаг, отчетов о миссиях, подготовок к уборке урожая и тревожных разговоров. Отсутствие главы клана волновало всех не меньше, чем зима, надвигающаяся на селение. –Тобирама! – Однообразие и скуку дня нарушил влетевший без стука Тоши, размахивающий свитком. – Новости! Весть от отряда Хаширамы–доно.       Тобирама вскочил, вырвал свиток, снял печать и торопливо развернул его. Пальцы задрожали, когда глаза узнали знакомый почерк брата. Быстро пробежав взглядом по неровным, спешно выведенным иероглифам, Тобирама неожиданно поднес к губам пергамент и поцеловал – как святыню. Напряжение, сковывавшее его тело все эти дни, вмиг покинуло его, оставив легкую слабость. –Они возвращаются. – Прошептал Тобирама, отнимая бумагу от губ. – Возвращаются.

***

      Хана кинула еще один взгляд в сторону реки, где в рассевшейся туманной дымке открывался вид на соседний берег. Притулившиеся друг к дружке клены приветливо махали горящими яркой листвой ветвями, покачиваясь в такт порывам ветра. Еще совсем недавно это место казалось ей чужим и враждебным. А теперь – в журчании реки и шепоте листвы, в шорохе троп, протоптанных десятками ног – она находила что–то близкое и родное. Благодаря людям, окружившим ее добротой и заботой, это место стало ей домом. –Моя дорогая. – Позвала ее Наори, отойдя от группы женщин с корзинами. –Я иду. – Отозвалась Хана, поднимая корзину с выстиранным бельем.       Они шли по тропинке к дому, а впереди идущие женщины напевали старинные песни клана. Юбки, подпоясанные широкими поясами, хлопали от резких порывов ветра. День выдался солнечным, но прохлада осени ощущалась во всем – в запахе воздуха, в сухости листвы, в легкой тоске по чему–то недосказанному.       Хана пыталась подхватить песню, но, не зная слов, просто напевала себе под нос. Идущая рядом Хобо обернулась и пояснила: –Эта песня о героических подвигах нашего предка, Асуры Ооцуцуки.       Хана на миг замерла. В ее клане, в Учиха, воспевали лишь Индру. О брате – умалчивали, почти с презрением. А тут – воспевали. И с такой теплотой.

Он шел меж гнева и проклятий,

Смиряя бурю слов и стрел,

И на развалинах распятий

Свой мир построить захотел.

      Разносились по улице выразительные слова песни. Голос Хобо звучал необычайно чисто. И, когда она продолжила, сердце Ханы сжалось:

Слова – как листья, жесты – тихи,

Но в них горел незримый жар.

Он не боялся быть безликим,

Когда был нужен вечный дар.

И свет, что вырван был из мрака,

Согрел дыханьем сердца путь.

Он не был сильным – был он мягким,

И в этом скрыта чья–то суть.

      Эти строки отозвались в самой глубине ее души. Удивительные люди, эти Сенджу. Крепкие духом, сильные телом, простые, но с каким–то особенным теплом. В их доме, в их ритуалах, в их песнях – Хана ощущала себя все больше частью чего–то важного. Она смеялась вместе с ними, пела, занималась повседневными делами, и, казалось, стала неотделимой частью их большой крепкой семьи.       Возле дома они сложили корзины и распрямили натруженные спины. –Это было чудесное утро. – Воскликнула Хана, оборачиваясь к Хобо. Но слова застряли в горле. За спиной женщины она увидела приближающегося к дому Тобираму.       Он шел быстрым шагом, и что–то в его взгляде – напряженном, сосредоточенном – моментально сковало Хану тревогой. Он редко приходил до обеда, и потому его появление казалось недобрым знаком. Не дожидаясь, пока он приблизится, она сама бросилась ему навстречу. –Отряды возвращаются. – Сказал он сразу, не теряя ни секунды. И на губах его впервые за долгое время появилась настоящая, пусть и усталая, улыбка. После долгих ожиданий, Тобирама, наконец, смог поделиться с Ханой доброй вестью.       Глаза девушки вспыхнули восторгом, быстро сменившимся тревогой. –Твои братья тоже. – Поспешил успокоить Хану Тобирама, улыбаясь шире. – Оба. Живы. Она вскрикнула, глухо, боясь спугнуть счастье, и бросилась к Тобираме. Он принял ее в свои объятья, прижал, уткнувшись лицом в мягкую макушку, вдыхая запах ее волос – как напоминание, что все это не сон. –О Ками, а как же Хаширама и Мито? – Воскликнула Хана, вскидывая голову, боязливо ища в глазах Тобирамы ответ. –С ними тоже все в порядке. – Тихо ответил он, касаясь ее лба своим.

***

      Шаги возвращающихся шиноби глухо отдавались по земле, перемежаясь с глухими стонами раненных. Пыльная дорога к воротам поселения потемнела от крови и пота. Женщины бросались к тем, кто вернулся – с криками, слезами, молитвами на устах. Но многим не суждено было дождаться ответного объятья. Их стоны были беззвучными – лишь глаза, полные ужаса и боли, блуждали среди лиц в поисках тех, кто не вернулся. Во дворе госпиталя не смолкали шаги – шиноби сносили на носилках раненных, кого–то без сознания, кого–то со стоном цепляющегося за жизнь. Ирьенины бегали с кровавыми повязками, работая до изнеможения.       Хана, с закатанными по локоть рукавами, перепачканная чужой кровью, не чувствовала ни усталости, ни страха – только отчаянное желание спасти, удержать, вернуть.       Пока селение замирало в тишине и боли, Тобирама не позволял себе остановиться ни на миг. Он был на границе, среди шиноби – в доспехах покрытых пылью и кровью, с голосом хриплым от команд и бессонных ночей. Из–за нехватки людей несколько смен подряд он не покидал пост, не позволял себе закрыть глаза – будто чувствовал: стоит ему отвлечься, и мир снова треснет по шву.       Постовые под его командованием были измучены, некоторые ранены. Но никто не смел ослушаться. Он был, как сталь – точен, холоден, непреклонен. Приказы – резкие, действия –выверенные, взгляд – ясный. И в этой уверенности люди находили опору.       Иногда кто–то замечал, как он невольно опирался на стену, как плечи опускались, когда он думал, что никто не видит. Но уже через мгновение он снова был прям. Никто не знал, что у него внутри – но все верили: пока он стоит на границе, селение в безопасности.        Вот только Тобирама знал: его силы на исходе. Сознание цеплялось за остатки концентрации, но тело предательски дрожало, а взгляд все чаще терял фокус. Он не мог больше рисковать – не из слабости, а из рассудка.       Ночь была глуха, как колодец. Не звездами, а погребальными огнями были освещены улицы. Тобирама шагал по дороге к дому, каждый шаг будто прорезал вязкий воздух. Тело болело, но он не замедлялся. Перед глазами мир дрожал, как сквозь воду. Он слышал приглушенное пение – где–то, может у храма. Детский плач. Чужая молитва. Потеря. Надежда.       Тобирама не смотрел никому в глаза. Внутри все было выжжено. Он не позволял себе чувствовать пока не дойдет до дома.       Хана спала в комнате, прямо в одежде, на не застланном футоне. Фитиль лампы еще горел ярко, означая, что она вернулась недавно, но усталость свалила ее без остатка. Хана не услышала, как Тобирама вошел, сбросил броню и лег рядом, прижавшись к ее спине. От нее пахло лекарствами, потом и кровью. Но ему было все равно. Он видел, чем оплачено это измождение.       Как приятно оказалось засыпать не в одиночестве. Ощущать под ладонью стук сердца, слышать ее дыхание, теплое, живое. Не было ни слов, ни мыслей. Только одно – она рядом. Он рядом. Живые. Впервые он почувствовал, как в груди прорастает тихое, упрямое чувство: спать рядом с ней – все, что ему нужно, чтобы вернуться к жизни.       Разбудил его настойчивый стук в дверь. Казалось, он только закрыл глаза, но солнце уже стояло высоко. Хана зашевелилась, по простыням поползли спутавшиеся змейки ее волос, но Тобирама тихим шепотом убаюкал ее и велел отдыхать. Сам поднялся, расправил затекшие мышцы, выглянул за дверь. –Хаширама–доно просил вас прийти. – Виновато пробормотал молодой шиноби у порога. – Он ждет вас в своем кабинете. –Мне нужно несколько минут. – Ответил Тобирама и прикрыл дверь.       Он подошел к Хане, поправил сползшее одеяло и аккуратно убрал волосы с ее лица. Провел ладонью по темным прядям, как будто хотел впитать в себя это спокойствие. Недолго колебался, оставлять ли записку. И все же коротко черканув о необходимости уйти и обещании скоро вернуться, вышел из комнаты.

***

      В кабинете Хаширамы было светло и жарко, горел ирори, кипел чайник, пахло смолистыми шишками и хвоей. Тобирама будто окунулся с головой в сосновый бор перед грозой. –Что за баню ты здесь развел? – Буркнул он.       Хаширама выставил палец, призывая к тишине, продолжил читать письмо. Тобирама не стал спорить, снял чайник с огня, развел чай. Погасил ирори и приоткрыл оконную створку, позволив свежему воздуху проникнуть внутрь комнаты и унести с собой часть кружащего голову аромата смолы. Тем временем Хаширама дочитал письмо, сложил лист в конверт и отложил в сторону. –Снова сегун? – Вопрос риторический, Тобирама успел заметить герб правящей семьи на сургуче, скрепляющем части конверта. –Требует прислать к нему кого–то с докладом о войне. – Хаширама поморщился и отпил чай. – Нет у меня людей сейчас – одни раненные да измученные. Он при дворе от скуки изнемогает, и, желая разбавить однообразный образ жизни, требует увеселений. Обождет.       Хаширама отвернулся к окну, побарабанил пальцами по деревянной столешнице. –Знаешь, что пугает меня, Тобирама. – Наконец заговорил он, с угрюмой серьезностью, совершенно ему несвойственной. – Это не просто война за территории, не стычка между враждующими кланами. Это война самая ужасная, в которой я участвовал. Война на уничтожение. Они не шли на переговоры, не брали пленных, им не нужны были деньги, оружие, ресурсы. Они хотели нас уничтожить, стереть с лица земли. –На наше селение напали шиноби из других кланов, Хашигаки и Фуума лишь малая часть, с которой я встретился лично. К слову, представитель последних оставили мне на долгую память это. – Тобирама легонько похлопал себя по месту под ребрами. Рана зудела, затягивалась. –Мадара это отрицает, но пора признать — глаза Чиноике обладают силой, сравнимой с шаринганом. И, похоже, они могут подчинять шиноби других кланов. –Мы уже имеем опыт в борьбе с доудзюцу. –Но Учиха, как бы ни были враждебны в прошлом, всегда сражались открыто. Честно. А Чиноике – тень, яд и ложь. Наш противник может носить лицо друга. А иногда – и брата. Это делает их вдвойне опасными. –И тяжелей всего принять тот факт, что мы не можем быть уверены, что другие кланы не действуют в союзе с Чиноике по доброй воле. –Думаешь, кто–то из кланов мог перейти на их сторону добровольно? –Не исключено. И это самое тревожное. Мы не знаем, кто еще может поднять оружие против нас. Мы слишком сильны – и в этом наша слабость.       Хаширама прикусил губу. –Мы ведь не давали поводов для конфликта. – Его голос прозвучал почти по детски. –Мы с Учиха слишком мощный альянс. – Сухо заметил Тобирама. – Даже если наши намерения чисты, никто, кроме нас, в них не уверен. Сегун намекает на это в каждом втором письме. –Я пытался убедить его. – Устало сказал Хаширама. – Но сомнения так просто не развеешь. Даже он, этот легкомысленный павлин в золоте, чувствует угрозу.       Тишина повисла между ними. Только ветер шевелил ветви деревьев за окном, и чай в чашке начал остывать. –Мы стали прецедентом. – Заговорил Тобирама, перекатывая в руке чашку. – Мы начали эру союзов. И теперь другие будут искать себе таких же сильных союзников. Чтобы не проиграть. –Мы хотели положить конец войны. – Прошептал Хаширама. – А в итоге дали повод для новой. –Этого было не избежать. Сейчас главное это отсрочить. – В глазах Тобирамы мелькнул свет. Он поставил чашку на стол и взглянул брату прямо в глаза. – Пришла пора исполнить твою мечту, брат. Сейчас, как никогда, нам нужны союзники.        Хаширама долго смотрел на него, будто не веря. И только потом его губы медленно растянулись в улыбке. –Я всегда знал, что ты поймешь. – Он выдохнул, будто сбросил груз с плеч. – Что поддержишь. –Для того и нужны братья. К тому же эта затея в свете последних событий мне кажется единственно верной.       Хаширама кивнул. Но в глубине глаз его все еще жил страх. –Только б Мадара согласился. – Удрученно протянул Хаширама, катая чашку за ручку по гладкой столешнице. –В конце концов, у него есть благоразумный брат, который что–нибудь придумает. – Тобирама на мгновение замер, вытянулся, прислушался. – Который, к слову, прямо сейчас направляется сюда.       Он поймал взгляд Хаширамы и понял: тот уже знал. Он ждал Изуну, ноги которого уже ступали по дощатому полу коридора. –Я и не надеялся увидеть тебя без Мадары! Как тебе это удалось? – Вместо приветствия воскликнул Хаширама, указывая гостю на свободный стул.  –Это оказалось не просто, но я был весьма убедителен. – Изуна усмехнулся, кивнул в знак приветствия Тобираме и сел.       Одного беглого взгляда хватило, чтобы заметить в нем перемены. Изуна похудел, осунулся, тонкие черты стали еще резче, кожа обтянула скулы. Над бровью багровел синяк, который безуспешно он пытался скрыть отросшей челкой. По щеке и у виска – следы былых ссадин, почти затянувшиеся. Тобирама догадывался, что еще несколько дней назад царапины выглядели не столь безобидно, но благодаря слаженной работе ирьенинов, лицо приобрело почти пристойный вид. – Думаю, твое подношение сыграло в этом не последнюю роль. – Добавил он с иронией.       Поймав вопросительный взгляд Тобирамы, Хаширама только расхохотался. –Скромный подарок из пяти видов сакэ. Полагаю, Мадара скучать не будет. –Главное, чтоб лишний раз не тревожил свои раны. – Заметил Изуна. –Что с ним? – Спросил Тобирама, прежде чем успел себя остановить.       Изуна, если и удивился, виду не подал. –Сам виноват – ослиное упрямство. Стоял на посту несколько смен подряд, пока в итоге не проворонил стрелу.       Тобирама невольно вспомнил себя пару дней назад: почти не ел, не спал, едва держался на ногах. В таком состоянии он бы и кунай в собственных кишках не заметил. Осуждать Мадару совесть не позволила, потому благоразумно промолчал. –Более того, три дня молчал, пока яд не разъел его изнутри.  – Продолжал Изуна, с недовольным хмыканьем. – Хаширама вовремя вмешался, иначе...       Он не договорил, но Тобирама вдруг с неожиданной ясностью осознал: его бы не порадовала смерть Мадары. Не из–за него самого – а потому что это разбило бы сердце Ханы. –Как ваши люди? – Сменил тему Хаширама. –Много раненных. Слишком много. – Изуна помрачнел, хрустнул костяшками пальцев, после чего нервно сжал руки на коленях. – Несмотря на слаженную работу ирьенинов, трудящихся в госпитале круглые сутки, мы все еще теряем людей.       Изуна провел рукой по волосам, оголив исхудавшее лицо, и с усмешкой, больше похожей на гримасу, добавил: –Думал, победа будет иметь более приятный вкус. –Война на вкус всегда горька, каким бы не был исход. – Устало произнес Хаширама. –Но ведь ты меня не для того позвал, чтобы обсуждать результаты войны и подсчитывать убытки? – Изуна прямо взглянул в глаза Хаширамы. – Ты сказал, что это касается моей сестры.       Он резко повернулся к Тобираме. Глаза, как обсидиан, вспыхнули злым блеском. В лице не осталось ни дружелюбия, ни усталости – только застывшая враждебность. –Ты ведь знаешь уже, что Хану отравили накануне моего отбытия? –Да, Мадара обмолвился об этом, когда мы возвращались в земли клана. Преступник уже найден? – Тон был почти нейтральным, но за ним скрывался кипящий вопрос: почему я узнаю об этом не от вас?       Хаширама нахмурился и перекинулся с Тобирамой быстрым взглядом. –Послушаем Тобираму. – Спокойно сказал он и, опережая какие–либо возражения, добавил. – Я сам до конца не знаком с этой историей. Прошу, выслушай моего брата.       Изуна смерил Тобираму недоверчивым взглядом, на впалых щеках заходили желваки, но все же неохотно кивнул.       Тобирама вдохнул и выдохнул. Чертов Хаширама, мог бы предупредить заранее. Теперь приходилось вспоминать все детали на ходу, подбирать формулировки, чтобы не спровоцировать новый скандал. Его рассказ был долгим, с отступлениями и краткими вставками о мотивах. Домыслы он приберег, изложив только сухие факты. –Значит, Таори–сан все–таки решилась на это. – Тихо, почти без эмоций, сказал Хаширама, когда Тобирама закончил свое долгое повествование.       Он подпер подбородок кулаком, задумчиво постукивая пальцами по столу. –Ты допускал мысль, что это сделала она? – Искренне удивился Тобирама. – По правде сказать, я ждал нечто подобного от старейшин, но после последнего собрания они немного присмирели и вроде даже смирились с положением дел. –Что насчет Юли? –Нет, это точно не она... – Резко вмешался Изуна, но тут же осекся. – Зачем ей это? –Повод найти–то несложно. – Тихо сказал Хаширама. – Но мы не выстраиваем обвинения на догадках и чужих симпатиях. Иначе можем обвинить любого, кто в тот вечер просто косо посмотрел или не так пошутил. Мутное это дело. Нутром чую: мы ищем не там.  –Я приказал заключить Таори–сан под стражу до твоего возвращения. – Сообщил Тобирама. –Ты правильно поступил. Заслуги Таори–сан перед деревней вызывают уважение, но покушение на жизнь слишком серьезное обвинение, чтобы закрыть на него глаза. –Я знаю. – Лицо Тобирамы потемнело, взгляд стал отрешенным, что насторожило старшего брата. –Ты сомневаешься в ее виновности.       Не вопрос, а скорее утверждение. Тобирама кивнул. –Она замешана. – Сказал он. – Я почти в этом уверен. Но не так, как все думают. Она не травила Хану. По крайней мере, не собственноручно. –Ты говорил с ней после ареста? –Да. Она не будет с нами сотрудничать.       Хаширама прищурился, пристально вглядываясь в лицо брата. –Есть еще что–то, верно? –На суде непременно поднимут вопрос, какого черта я делал в позднее время в доме Таори–сан. Почему был один. Почему не сообщил. Почему не дождался приказа. Старейшины встанут на ее сторону – она одна из немногих, кто пользуется их доверием. –Ты знал, что идешь на риск. Надеюсь, у тебя будет достаточно приличное и веское объяснение. – Я искал Юли. Она последняя, кто говорил с Ханой перед отравлением. Я хотел услышать от нее, что именно произошло в тот вечер.       –Хорошо. Думаю, этого объяснения будет достаточно. А что потом? – Голос Хаширамы был хриплым. – Из–за чего между вами произошла стычка?       Тобирама бросил мимолетный взгляд на Изуну, затем, словно решившись, вздохнул. –Она призывала меня отравить Мадару и Изуну. – Неохотно сказал он, следя за реакцией младшего Учиха, и тут же спешно добавил. – В склянке, как выяснилось позже, был не яд, а саке. Вот только понял я это уже после заключения Таори–сан под стражу.       Хаширама застыл, глядя на него так, будто не верил собственным ушам. –Сакэ? – Переспросил он, с трудом сглатывая.       Тобирама кивнул. –Откуда узнал? – Изуна прищурился. – С собой прихватил? –У меня не было корыстных намерений. – Быстро сказал Тобирама. – Хана может подтвердить. Она и обнаружила, что в пузырьке было нечто иное. –Но ты его взял. – Холодно бросил Изуна, не спеша отводить взгляда. –Ками ради, Изуна, именно поэтому я и просил тебя прийти без Мадары. – Попытался призвать к пониманию Хаширама. – Чтобы ни задумывала Таори–сан, ее цель – снова посеять вражду между нашими кланами. Мы не можем себе позволить быть игрушками в ее руках. Особенно после всего, что пережили вместе. –Может, ты мне и не поверишь. Но я больше не желаю вражды с вашим кланом. Мы союзники, и если мы хотим, чтобы союз выстоял, нам нужно учиться доверять. Я отказал Таори–сан не только потому, что это ловушка. Но и потому, что презираю грязные игры. Если когда–нибудь мы снова окажемся по разные стороны баррикад – я предпочту драться на равных.       Молчание повисло между ними, натянутое, как струна. Изуна смотрел ему в глаза долго, пристально. –Я много раз сталкивался с тобой на поле боя. Тот, кто причинил моей сестре зло — жалкий трус. Но про тебя, Тобирама, я не могу сказать подобное. – Он слегка склонил голову. – Ты был достойным противником. Надеюсь, окажешься не менее достойным союзником.       Он откинулся назад, убирая с лица прядь волос. В этот момент он напомнил Хану пугающе сильно – в четких чертах, в усталости взгляда, в упрямстве, спрятанном за вежливой усмешкой. И это почему–то заставило Тобираму сжать челюсть. –Я верю твоему брату, Хаширама. Но одной веры мне мало. Мы должны найти настоящего виновника. –Я согласен с каждым твоим словом. – Утвердительно кивнул Хаширама. – Но действовать придется аккуратно. Иначе спровоцируем новый раскол. –По–поводу ночного визита. – Изуна кинул быстрый взгляд в сторону Тобирамы, будто чувствовал, что еще одного долгого и прямого нервы младшего Сенджу не выдержат. – Я попробую создать тебе алиби. –Каким образом? – Недоверчиво буркнул Тобирама. –Есть у меня свои методы. – Загадочно отозвался Изуна. – Ты сам сказал, что Таори–сан играла слишком изощренно. Возможно, она рассчитывала, что ты соврешь. Что принесешь пузырек на совет. Что поднимешь шум – и выставишь себя дураком. Или опасным радикалом. –Если бы не Хана…       Тобирама хрустнул костяшками пальцев. –Страшно представить, что было бы, если бы Хана тогда не взяла пузырек. Я бы действительно поверил, что в нем яд. Поднял тревогу. И Таори бы вышла сухой из воды.       Хаширама, до этого молча наблюдавший за диалогом, тихо произнес: –Кто–то очень хочет разжечь старое пламя, и делает это, держа нас за горло шелковыми нитями. –Таори–сан опасна. – Наконец вздохнул Изуна. В его глазах читалось тяжелое, болезненное осознание. – Даже если она не совершала преступление напрямую, она знает, как играть. Это политика, Тобирама. И ты попал в ее игру.       Он немного помолчал и добавил: –Мадаре лучше об этом узнать от меня. – Сказал он тоном, не терпящим возражений. – Пожалуй, для этого понадобится еще пара бутылок сакэ. –Это я организую. – Охотно отозвался Хаширама. –Держите меня в курсе. – Изуна поднялся со стула. – Я тоже проведу свое расследование.       Когда за ним закрылась дверь, а шаги затихли за домом, Тобирама обратил на Хашираму растерянный взгляд. –К чему такая осторожность? Насколько мне известно, Мадара наш клан недолюбливает чуть больше, чем Хану. –Когда мы пересекли границы клана, я обмолвился о том, что приключилось с Ханой перед нашим отъездом. – Хаширама тяжело вздохнул. – Мадара хотел было повернуть обратно, я с трудом его остановил.        Хаширама серьезно посмотрел в прищуренные глаза Тобирамы и кивком подтвердил правдивость своих слов. – Понимаешь, да? Не смотря на очевидную любовь к Изуне, он хотел вернуться к сестре. –Это еще одна загадка, разгадать которую мне не по силам. – Тобирама вымученно покачал головой. – Знаешь, Хаширама, иногда мне кажется, что один человек может хранить больше тайн, чем весь клан. –Что ты имеешь ввиду?       Тобирама колебался лишь мгновении. Затем глубоко вдохнул. Сейчас или никогда. –Наш отец был влюблен в мать Ханы. Долгое время они тайно встречались и вели любовную переписку. Об этом знали лишь Таори–сан и служанка Ханы - Наори. Отец хотел сбежать с той женщиной. Хотел бросить нас и клан. Но Учиха отказалась.       Хаширама побледнел. –Разве это возможно? – Прошептал он, не узнавая голос. – Наш отец… Он ведь всегда ненавидел Учиха. Всю свою жизнь. –Я тоже долго не могу в этой поверить. – Глухо ответил Тобирама. – Таори–сан утверждает, что наш отец с самого начала попал в гендзюцу. Что все это было иллюзией. Но я в это не верю. Он знал их уловки. Боролся с ними всю свою сознательную жизнь. И вдруг – так просто? Нет, Хаширама. Если бы это была ловушка, он бы понял.       Он сцепил руки, взгляд стал жестким. –Поверить в коварство Учиха проще, чем принять, что отец был… предателем. Но как ты сам однажды сказал – надо опираться на факты, а не на домыслы. –Сейчас это уже не важно. – Медленно проговорил Хаширама. В голосе его звучала усталость. –Возможно. Но я боюсь, что на суде всплывет и эта история. – Тихо добавил Тобирама. – Меня беспокоит не только моя честь. Если станет известно, что отец был влюблен в Учиха, пошатнется не только его авторитет, но и твой. Это может привести к расколу уже внутри нашего клана. А мы не можем позволить себе еще одну трещину.       Он опустил глаза. Хаширама молчал, погруженный в собственные мысли. –Врагам только это и нужно – чтобы мы сами разругались. Я не могу позволить, чтобы наши тайны разрушили все, что мы построили. Эта битва не только за клан, но и за наше имя. За будущее.  –И что ты предлагаешь? – Хаширама прикусил изнутри щеку, чтобы не хмыкнуть. – Замять дело, заключить с Таори–сан сделку и продолжить вражду с Учиха тайно? Думаешь, это будет меньшей проблемой? –Я надеялся обсудить это с тобой прежде, чем Учиха узнают подробности. Суда не должно быть, понимаешь? – Тобирама говорил быстро, будто спешил обогнать надвигающийся страх. – На нем могут всплыть опасные тайны, которые поставят под угрозу не только нашу репутацию, но и стабильность всего клана. Это может стать началом конца.       Хаширама нахмурился. –Ты хочешь отпустить Таори? Без суда? –Не совсем. – Покачал головой Тобирама. – Отпустить, но с условием. Постоянное наблюдение, полный контроль над ее действиями. Это позволит избежать раскола и при этом не даст ей возможность нанести удар изнутри.       Хаширама тяжело опустил взгляд, раздумывая. Он замолчал. Тишина сгустилась, как перед бурей. Хаширама опустил взгляд и долго не поднимал его. –Чтобы скрыть историю об отце хотя бы на время. – Сказал он, наконец. – Пока клан не восстановится для новых ударов. Нам нужно изолировать Таори–сан от клана. Она – источник слишком многих опасностей и слухов. Если мы позволим остаться среди нас, правда всплывет.       Он поднял глаза на брата: –Я предлагаю выслать ее за пределы наших земель. Туда, где она не сможет влиять на клан. Где ее слова не будут слышны.       Тобирама сжал губы и нахмурился. –А если это сыграет против нас? Если люди заподозрят, что мы что–то скрываем? Выслать Таори – значит дать повод для новых слухов и догадок. –Пусть. – Тихо, но твердо сказал Хаширама. – Лучше пусть строят догадки, чем узнают настоящую правду. Истина способна разрушить больше, чем любое предположение. Иногда цена молчания – это цена мира.       Он встал, шагнул к окну, глядя вдаль, будто видел там небо, а не стены. –Но со старейшинами нам все равно придется говорить.       Тобирама виновато опустил взгляд. –После всего, что я пережил за последние годы жизни, умереть от старческого занудства я хотел бы меньше всего. – Угрюмо протянул Хаширама. – Но что не сделаешь ради любимого отото.       Тобирама кинул скептический взгляд на Хашираму и выдавил вымученную улыбку. –Какие будут указания? – Излишне учтиво осведомился он, склоняя голову. –Отдыхать. – Хаширама окинул младшего брата придирчивым взглядом наигранно брезгливо поморщился. – Выглядишь не очень.       Тобирама скептически приподнял бровь. –Посмотри на себя, прежде чем раздавать советы. – Беззлобно кинул он, поднимаясь со стула. –Я хотя бы умею это скрывать. – С усмешкой отозвался брат. – А ты словно с войны вернулся. –Ты сам только что с нее. – Сухо заметил Тобирама.        Он встал, оправил рубаху, затянул пояс и кинул хитрый взгляд на брата. –Но я выполню твое поручение, раз уж ты настаиваешь.