Ловушка для каменного сердца

      Хана сидела на возвышенности вдали от праздника, облокотившись о шершавый ствол старого клена. Сверху вся площадь казалась россыпью расплавленного золота. Фонари, факелы, мерцающие печати света и редкие вспышки чакры, исходящие от слишком весёлых шиноби. Звуки флейт и барабанов доносились приглушённо, как сквозь водяную завесу, и только напоминали, что праздник продолжался, но уже без неё.       Она обхватила колени, уткнулась лбом в рукав, стараясь успокоить дыхание. Внизу звенели чаши с саке, звучал смех, лаяли псы Инузука. Ей хотелось вернуться туда, танцевать, пить сладкий умэсю. Но ещё сильнее хотелось не видеть взгляда Тобирамы. Хотя бы сейчас.       «Замужней даме не пристало…» – Его слова жгли сильнее пламени.       Жар чудовищного унижения вставал стеной. Как смел он говорить так, будто она пешка в чужой стратегии, без права на собственную волю? Будто он ставил на ней клеймо послушания перед союзниками. В ней вскипело резкое, горячее, как вспышка огненного дзюцу, желание – отвесить ему пощечину, заставить почувствовать боль, хоть немного похожую на ту, что вонзилась ей в сердце.       Хана знала, что это работает. Однажды уже видела, как хлёсткая пощёчина по лицу прославленного стратега мгновенно умерила его пыл, и она впервые ощутила странное, почти сладкое удовлетворение. Понимание, что Тобирама такой и другим не будет, нисколько не гасило желание это повторить.       Однако вместо этого она глубоко вдохнула прохладный ночной воздух, напитанный ароматом хвои. Что даст пощёчина? Ещё один виток их немой войны. Шаринган не нужен, чтобы увидеть, что Тобирама сам горел изнутри, сжигаемый страхом потерять контроль. И если ударит она, то станет такой же, ведомой яростью, а не словом.       Хана закрыла глаза. Она не шелохнулась, когда услышала шаги. Не повернула головы, когда Тобирама остановился рядом. Сидела неподвижно, словно каменное изваяние, и только ветер колыхал её тёмные волосы.       – Я… говорил грубо. – После долгой паузы его голос нарушил тишину, глухо рассыпавшись под ветвями.       Хана молчала. Свет луны лежал на её волосах так, что они казались серебряными.       – Я не хотел выставить тебя в дурном свете перед союзниками. – Добавил он тише. – Прости.       Его слова повисли и растаяли меж стволов, и, казалось, сосны сами спросили: «Довольно?». Но сердце Ханы не спешило смягчаться. Она выдержала паузу, пока в груди не стало тесно, и только тогда ответила:       – Скажи, Тобирама, тебя так часто предавали, что теперь ты никому не доверяешь? – Ее голос прозвучал сухо и холодно, отразился эхом от стволов, словно кунай, брошенный в пустоту.       Тобирама открыл было рот, чтобы ответить, но осекся. В памяти вспыхнули редкие, но глубокие трещины прошлого. Их было не так уж много, но кололи они невыносимо. Детские обиды на Хашираму, воспоминание о рукопожатии с Мадарой. Видеть, как брат сжимает ладонь Учиха, было также неприятно, как и видеть сегодня Хану, смеющуюся с наследником Инузука.       – Ты судишь других по мерке, которой сам бы никогда не поступился. – Тем временем продолжала Хана, и её чакра ощутимо колыхнула воздух. – Ты ставишь планку так высоко, что до нее никто, кроме тебя, не дотянется. Ни мои братья, ни я, ни даже Хаширама. Но дело не в нас. Дело в том, что в других ты ищешь отражение самого себя.       Тобирама хотел возразить. Уже готовил оборонительный аргумент,  но слова застыли.       – Люди разные. – Голос Ханы дрогнул, но не смягчился. – Они будут говорить не то, чего ты ждёшь. Будут поступать вопреки твоим желаниям. Потому что их мир другой. И если мерить их твоими мерками, ты неизбежно назовёшь их «ниже». Не потому, что они предают, а потому, что не отражают тебя.       Ветер шевельнул кроны деревьев, облачная тень скользнула по луне, и та на миг погасла, словно тоже задумалась.       Тобирама подошёл ближе, но не коснулся. Желание оправдаться угасло, сменившись болью осознания. Да, он искал в людях подтверждения собственной суровости и, каждый раз находя несовпадение, принимал его за угрозу.       Хана поднялась резко, словно сорванная с тетивы стрела. Лунный луч скользнул по ее волосам, и глаза блеснули чакрой гнева, ощутимой даже без шарингана.       – Я не вещь, Тобирама. Не твоя собственность! – Зашипела она тоном, какой никогда прежде с ее губ не срывался. Она была по–настоящему рассержена. – Я не девка с улицы, не знающая чести. Я – Учиха. Нравится тебе это или нет.       Сосны отразили ее голос глухим эхом. Тобирама замер. Вспышка была мгновенной, но обжигала сильнее любого удара.       Хана шагнула ближе, сдерживая ярость на пределе воли:       – Ты не имеешь права вести себя так, будто я тебе не ровня. Моё достоинство не меряется твоими правилами. Я поклонилась союзу, но не склоню голову перед унижением.       Слова сорвались, и тяжесть спала с ее плеч, будто тяжелая плита. Воздух стал глубже, ночь ― прозрачней. Хана не ожидала такого мгновенного облегчения. Она лишь поняла, что теперь часть ее ноши лежит и на нем. На том, кто привык жить, будто вина – ненужная роскошь.       Тобирама всегда шагал по жизни прямо, уверенно, словно каждое его решение выверено до йоты. Редко сомневался, ещё реже извинялся. Казалось, даже не понимал, где прольется тень его холодных фраз. Но сейчас он понимал. Хана увидела это в том, как его взгляд скользнул вниз, к земле, будто каждый камень на тропе стал важнее, чем встреча с её глазами. Прямые плечи чуть осели. Пауза показала, что её слова упали внутрь тяжёлым, но праведным камнем.       Тобирама медлил. Тщательно подбирал слова, впервые по–настоящему думая, что сказать, чтобы все окончательно не испортить. Признание, что чувства к ней выбили его из колеи, казалось единственным честным ответом. Но слова застряли в горле, жгли, как ядовитый кунай. Значит, ещё не время? Или время уже упущено?       – Давай вернёмся на праздник. – С трудом выдавил Тобирама, словно хватался за первое, что пришло на ум.       Хана коротко хмыкнула, возмущённо вскинула подбородок, и вернулась на то же место, откуда поднялась. Его уход от сути обесценил её слова. И она знала, что он это понимает.       – Можешь идти куда хочешь. – Она попыталась вложить в тон своего голоса всё равнодушие, на какое была только способна в этот самый момент. – Хоть к своей подруге вернись. Уверена, ее челка опять упала на глаза, и ее некому поправить.       Слова Ханы резанули почти физически. Это не забудется и не простится, если он решит замолчать, будто ничего не произошло. Тобирама опустился на одно колено, затем сел рядом, ощущая холод росы сквозь ткань хакама. В конце концов, он с самого начала не хотел идти на праздник.       Хана скользнула по нему взглядом и демонстративно отвернулась. Тобирама невольно усмехнулся. Ну что за ребячество?       Вдали отчетливо гремели тайко, словно отбивали такт чужому веселью. Сумерки давно поглотили селение, костры горели ярче, праздник явно не спешил к финалу. Наоборот, шум внизу усиливался.       – Ты сказала, я меряю всех по себе. Это правда. – Начал он медленно, будто взвешивая каждое слово. – Я так привык. А в итоге вышло, что я поставил рядом с собой планку, до которой не дотягиваюсь даже сам. И когда ты смеёшься не со мной, а с кем–то ещё… я слышу в этом собственную неспособность подарить тебе лёгкость.       Он вдохнул терпкий, смолистый запах сосен. Сердце билось тяжело. Чувства к Хане лишили его привычной холодной логики, и признаться в этом оказалось страшнее, чем выйти одному против десятка врагов.       – Мне трудно смотреть, как ты смеёшься рядом с другим мужчиной. – Признался он. И это было так неожиданно, что Хана не заметила, как губы ее приоткрылись, а дыхание сбилось.       А Тобирама продолжал, избегая ее взгляда. Лоб прорезала глубокая морщина, а кадык ходил слишком подвижно, выдавая его внутреннее волнение и напряжение.       – Я словно боюсь, что в других ты увидишь гораздо больше, чем видишь во мне. – Его голос был глухим, но твердым. – Я ведь все понимаю. И что хорошего мужа из меня не выходит. И что семью со мной строить сложно. Проще было бы сказать, что мне всё это чуждо, что моя жизнь – поле боя, сталь и кровь. Но однажды я уже признался тебе, и слова назад не заберу. Я хочу построить что–то своё рядом с тобой. Может, коряво, косо, но вложив в это все силы, какие у меня есть.       Хана снова взглянула на него. Увидела сжатые плечи и напряжённые пальцы. Будто подросток, впервые решившийся на признание.       Она знала, чего стоило ему каждое личное слово. Это же Тобирама. Другим он просто не умел быть. И всё же… оправдывала она его слишком часто. Оттого слова стали терять вес. Если он и правда хотел построить с ней будущее, первым делом следовало бы научиться говорить прямо, не пряча чувства за холодом.       Вот только сама она так и не призналась. В тот миг, когда увидела Тобираму рядом с той черноволосой девушкой, её сердце захлестнула ревность. Грубая, жгучая, с примесью ненависти. Она чувствовала, как под грудной клеткой разгорались угли, пока разум тонул в их пламени. Потом угли истлели в пепел и пришло понимание. Нелепо было так остро реагировать на то, что даже не очевидно. В отличие от Тобирамы, Хана не мучилась подозрениями и сомнениями. Пусть груб, пусть неласков, но в неверности он никогда замечен не был.       – Ты с ней был? – Наконец выдохнула она, и шелест листвы скрыл дрожь в её голосе. – Когда не приходил ночевать в нашу спальню?       – Нет. – Отчеканил Тобирама. Голос его был твёрд, перекрывал даже удары тайко. Ни малейшей паузы, за которую можно было бы уцепиться, чтобы надумать лишнего. – Тока и я… – Сочетание само по себе показалось ему неловким, и он поспешил уточнить. – То, что у нас случалось до свадьбы, было лишь телесным убежищем. Мы возвращались из рейдов израненные, вымотанные. Там не было ни нежности, ни будущего. Мы просто брали тишину друг друга, как берут воду из общего колодца.       Хана слушала молча, но её плечи чуть расслабились, словно груз ненадолго соскользнул вниз.       – В первые дни нашего брака. – Продолжил Тобирама. – Я видел перед собой лишь одно – сестру моего врага. Учиха. Я не знал, куда деть клинок между нашими кланами. И потому шёл не к тебе, а в пустые коридоры дозора. Патруль, тренировки, бесконечные свитки с отчётами. Вот чем были заняты мои часы. Не из–за Токи. Из–за моих собственных страхов.       Он медленно вдохнул, будто выкраивая время, чтобы обрести слова.       – Когда ты вошла в наш дом, я оборвал связь с Токой. Не потому что кто–то приказал. А потому что понимал, что это навредит всем.       – Она тебя любила. – Произнесла Хана прямо, без обиняков. Любить Тобираму было трудно. Ещё труднее – любить без взаимности. – Тот взгляд, которым она смотрела… Для неё это было больше, чем утешение после рейдов.       Тобирама не дернулся, не возразил. Лишь взвесил ее слова, как всегда взвешивал клинок перед броском.       – Возможно. – Сказал он наконец. – Но она никогда не произносила этого вслух.       – Уверена, если бы она призналась, ты бы струсил. – Хана не желала уколоть, но вышло почти ехидно.       Бровь Тобирамы едва заметно приподнялась.       – Я – и струсить? – В его голосе мелькнул тихий смешок, непривычный даже ему.       – Ты бы понял, что твои «пешки» превратились в более дорогие фигуры. А перед новой фигурой ты всегда предпочитаешь сбежать в дозор, пока не составишь инструкций, как с этим жить.       Тобирама тихо вздохнул. Горько, без раздражения, скорее признательно.       – Было бы больно признать то, что не могу ответить тем же. Тогда пришлось бы либо солгать, либо разрушить привычный порядок. Пожалуй, ты права. Я бы выбрал патруль.       Хана фыркнула. Просто потому, что сказать было нечего. Она готовилась к его упрямству, а он вдруг согласился.       – Хана, я иногда груб с тобой не потому, что не доверяю тебе, а потому что не уверен в себе. – Откровенность, которую он держал в себе так долго, неожиданно оказалась слишком простой и логичной. – Я не верю, что такого, как я, можно любить. Брат – другое дело. Он пожурит, кулаком погрозит, подзатыльник даст, но не разлюбит. Другое дело – ты. Девушка из другого мира, дочь клана, с которым мы веками лили кровь. Поверить, что ты честна со мной, так же трудно, как поверить в вечный мир между Учиха и Сенджу. Меня грызут тысячи сомнений, там, где не должно быть подозрений, я ищу подвох. Я всю жизнь таким был, и не могу измениться за несколько месяцев. Может, и жизни не хватит…       – Поцелуй меня.       Он оборвался на полуслове. Громкий звук тайко разнесся по округе, и на миг ему показалось, что слова – наваждение.       – Что? – Тобирама смотрел на нее во все глаза. Её лицо оставалось непоколебимым, только щёки едва порозовели, а взгляд заблестел ещё ярче.       – Поцелуй меня, Тобирама Сенджу. – Повторила она твердо, с легкой усмешкой. – Иначе твой язык, развязанный алкоголем, наговорит еще столько, о чем завтра ты обязательно  пожалеешь.       Приказ прозвучал, как бросок куная. Коротко, без права на возражение.  А приказы Тобирама привык исполнять без промедления. Он развернулся, перехватил ее ладонь, стиснул и в одно движение склонился вперед, срывая все затворы своей сдержанности.       Их губы встретились резко, почти оглушительно. Смола сосен, терпкая сладость саке на его языке, тонкий запах сливы, исходящий от ее волос – все смешалось в коротком вихре. Хана ответила без тени робости. Ее пальцы вцепились в ворот его хаори, будто намертво закрепляя его рядом. Поцелуй вышел порывистым, неровным, полным легкого испуга. Но именно в этом испуге звучало первое, честное «я верю».       Тобирама удерживал ее лицо ладонью, чувствовал, как под кожей бешено колотился пульс. Его собственное сердце билось в такт, но сильнее, мощнее.       – Завтра я буду жалеть только об одном. – Выдохнул он ей в ухо, прежде чем снова прижаться к ее губам. – Что покинул утром нашу спальню и выпустил тебя из объятий.       – Но тогда бы мы пропустили этот чудесный праздник. – В голосе Ханы зазвенели смешинки. Она увильнула от настойчивых губ, и он коснулся ее горячей щеки.       – Дрянной праздник. – Дыхание Тобирамы обожгло ее скулы.       – Ты только послушай, как звучит тайко. – Хана коротко рассмеялась, когда он прихватил ее пальцами за подбородок, пытаясь поймать губы. Поцелуй вышел смазанным, и Сенджу неожиданно понял, что ее игра в недотрогу разжигает его сильнее любого катона.  – Музыкант старается, даже голосов почти не слышно.        – Ненавижу барабаны. – Хрипло прошептал он, скользнув губами к ее уху. – Напоминают мне о войне.       Он подался вперёд, и они вместе рухнули на ковёр из кленовых листьев и сухой травы. Листва зашуршала, обволакивая их тела, словно мягкая подушка.       – Но сейчас они играют нам на руку. – Губы Тобирамы растянулись в плутовской улыбке, такой редкой, от чего хотелось любоваться ею, позабыв обо всем.       Ветер уносил их дыхание, срывал листья с веток, как будто природа сама затаила дыхание.       Тобирама коснулся её лица. Медленно, почти неуверенно, словно боялся, что она растворится. Хана ответила прикосновением. Ее нежная, как лепесток сливы, ладонь, скользнула по его щеке.  Их губы нашли друг друга снова. Не в спешке, не в оглушающей страсти, а в тихом обещании быть рядом, несмотря ни на что.       Листва под ними шуршала мягко, словно сама природа решила стать свидетелем их сближения. Ветер приносил запах холодной земли, свежих трав и чего–то почти неуловимого. Их собственной растущей близости.       Тобирама склонился над Ханой, опираясь руками по обе стороны от её головы. Его дыхание, горячее и прерывистое, касалось её лица. Он ясно понимал, что стоит ему сделать шаг дальше, и мир изменится. Не просто между ними, а в нём самом.       – Ты уверена? – Спросил он, вглядываясь в ее глаза, будто всё ещё не верил, что может прикасаться к ней вот так. С ее доверием, с ее позволением.       – Разве я бы просила тебе поцеловать меня, если бы не была уверена? – Прошептала она с лёгкой улыбкой. – Тобирама, я давно это решила. Просто ты был последним, кто это понял.       Он склонился ниже. Его губы жадно касались её лба, щёк, шеи, будто хотели запомнить тепло, дыхание, каждую вибрацию тела.       – Я всё ещё боюсь… – Признался он тихо, и в его голосе дрожала та редкая уязвимость, что прорывается лишь раз в жизни. – Боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что ошиблась. Что я не тот, кто тебе нужен.       Она провела рукой по его волосам, мягко заправляя серебристые пряди за ухо.       – Я проснулась давным–давно, Тобирама, и с тех пор каждый день выбираю тебя. Даже когда ты молчал, даже когда был невыносим. Я видела в тебе не только воина и брата Хаширамы. Я видела человека.       Он не ответил. Только во взгляде мелькнула боль, словно с него сорвали последнее укрытие. Он опустил губы к её шее, к ключицам. Его поцелуи были медленными, сдержанными, но именно в этой сдержанности чувствовалось извинение за время, проведенное в молчании, недоверии, страхе.       Хана обвила его плечи руками, прижимая к себе, и всё между ними вдруг стало простым. Не ради мира. Не ради клана. Только двое. Только они.       Тобирама не торопился. Он никогда не был человеком спешки. Его ладонь, осторожная, будто боящаяся разрушить чары, скользнула по её бедру. Юката уступала уверенному движению его пальцев, шелестела, словно сама подстраивалась под их ритм. Подол медленно приподнялся, и он задержал дыхание. Не от вожделения, а от благоговения перед открывшейся белизной её кожи.       Пальцы двинулись выше, вдоль внутренней стороны бедра, будто запоминали рельеф. Хана вздрогнула. Но не от холода, а от ощущения этой бережной силы, что вдруг стала такой личной. Она положила ладонь ему на щёку, тёплую, чуть колючую от небритости, и заглянула в его глаза.       – Почему ты так смотришь на меня? – Ее голос дрогнул.       – Потому что это не сон. – Выдохнул он так тихо, что слова почти растворились в шелесте ветвей. – Потому что ты здесь. И потому что ты позволяешь мне быть собой.       И он снова наклонился. Поцелуй был мягким, почти робким, но в нём нарастало горячее, настойчивое напряжение, будто сама его чакра требовала её близости. Хана прижалась плотнее, дыхание сбилось, пальцы сжались в складках его хаори. Он одной рукой обхватил её талию, другой всё ещё гладил по ноге, выше, глубже, заставляя её дрожать от ощущения близости.       Юката окончательно сдалась, ткань разъехалась, открывая всё больше кожи. Он вошёл в неё медленно, сдержанно, но в этом не было холода, а только жадная нежность. Хана приняла его легко, будто только и ждала этого момента всю свою жизнь. Движения их слились в единый, порывистый, но гармоничный ритм.       Она искала его взгляд, и он не отводил глаза, будто боялся потерять ее даже на секунду.       – Я не знаю, как быть... – Сорвалось у него сквозь дыхание. – Не знаю, как быть тебе мужем. Я привык к одиночеству. А ты, как свет в доме, которого у меня никогда не было.       – Тогда просто будь. – Шепнула она, прижимаясь к нему, будто в попытке зашептать в нем его страхи. – Не идеальным. Не сильным. Просто собой. Со мной.       Он крепче обхватил её за талию, двинулся глубже, и из её горла вырвался глухой стон. Он целовал её губы, глаза, шею, грудь. И будто каждое прикосновение было признанием, которое он никогда не умел выразить словами. Хана отвечала на каждый его порыв, и с каждым движением всё сильнее растворялась в нём.       – Ты не обязана оставаться. – Прошептал он в её волосы. – Но если останешься, я буду держать тебя так всегда.       Хана провела рукой по его спине, медленно, словно рисовала на нём что–то незримое.       – Я здесь не потому, что обязана. – Ее голос сорвался на хрип. – А потому что не хочу быть нигде больше.       Он замер. И в тот момент, когда они достигли предела, когда дыхание сорвалось с их губ в одном звуке, в одном мгновении, между ними не осталось ничего, кроме искренности. Ни вины. Ни кланов. Ни страхов. Только близость. Чистая, как первая искра чакры.