Makea Veri

       Ночь укрыла черным покрывалом город, что горел своими огнями, приглашая желающих окунуться с головой в его волшебство и уникальность.       Люди, как маленькие насекомые, бегали туда-сюда по своим делам, не замечая грустного взгляда наполненных слезами глаз, что наблюдали за ними из окна многоэтажки…       Чимин стоял у окна и плакал…       Он скучал. Он боялся. Он ждал.       Уже прошло почти две недели, как он вернулся в Японию по настоянию Юнги, и почти две недели, как вампир отправился к старейшинам. От него не было ни звонка, ни весточки, а Чимин умирал от волнения… Он любил.       Вернувшись в Токио, омега хотел полностью погрузиться в свою работу, чтобы не думать постоянно о своем истинном, но не смог. Из-за волнения и нервов понизился и так низкий гемоглобин, и начались скачки артериального давления. Ссылаясь на это, он ушел в продолжительный больничный, выплатив при этом нехилую неустойку. Его единственной поддержкой был Джин, что каждый день приходил и кормил его всякими полезными вкусностями и выслушивал нытье младшего. Оказалось, Джин знает Юнги, но как они познакомились или кем друг другу являются Джин оставил при себе, на вопрос лишь мило улыбаясь. Но и тот уже несколько дней как пропал, не отвечая ни на звонки, ни на сообщения.       Тэхён и Чонгуки (как ласково тот его называл) тоже каждый день звонили и интересовались его состоянием, но все было не то. Не хватало одного — того самого, единственного, милого, красивого и самое главное — любимого вампира. Вся жизнь потеряла краски без него. Волк внутри тоже тосковал. От этого было ещё хуже: слышать в своей голове отчаянный вой, но не смея выпустить того наружу. После первого и единственного обращения они стали одним целым и только это было хоть каким-то облегчением. Чимин уже несколько раз пробовал обратиться, но волк никак не хотел вылезать наружу, Чимин свёл это всё к волнению за истинного, а волк молчал.       Омега пошел на кухню, чтобы сварить себе какао. Джин говорил, что он способствует поднятию гемоглобина. Вытащив пачку зефирок, Пак поставил кастрюльку с молоком на плиту и насыпал две ложки какао в чашку с надписью «Крошке ЧимЧиму», и стал ждать, пока разогреется молоко. Когда оно уже было достаточно горячим, омега отключил плиту и услышал трель дверного звонка.       «Кто это может быть?» — подумал Чимин.       Потом глаза округлились и тот побежал к двери, надеясь, что, открыв её, он увидит до боли родной лисий прищур. Чимин сильно ударился об ножку дивана мизинцем и, шипя от боли, он поскакал к дверям на одной ноге…

***

      Париж. Парижские катакомбы       Взмах руки, и звук хлыста разрезал тишину, со свистом тот опустился на спину вампира, оставляя на ней кровавую полосу. Юнги зашипел от боли, раны затягивались, но слишком медленно из-за ослабшего организма, а сердце, что с недавних пор начало бится, разгоняло красную жидкость, заставляя ту течь с ран быстрее. Он уже не помнил, сколько там находился. День? Два? Месяц?       Боль? Он ее не чувствовал, лишь ужасная жажда, что сковала горло узлом и мешала дышать.        Вокруг вампира, что стоял скорчившись на коленях с серебряными кандалами на руках и ногах, ужасно разъедающие кожу, была уже небольшая лужица крови.       Лужица драгоценной крови. Крови одного из старейших вампиров, которого день за днём мучают из-за его любви…       Из-за того, что его сердце выбрало его, из-за того, что оно решило биться ради оборотня, из-за того, что вампир не смог держать себя в руках и любил своего волчонка… Чимин       Закрыв глаза, вампир представлял перед собой своего омегу, такого милого, с пухлыми щёчками и глазами-полумесяцами. Его Чимина, по которому он ужасно скучал. Его Чимина, за которого он ужасно боялся, и надеялся, что, побоявшись войны между кланами, за ним не пойдут.       За своими мыслями вампир не заметил следующий удар хлыста. Больно уже не было, нет. Просто, даже для вампира, слишком много крови он уже потерял, и сознание держалось на волоске. Лишь мысли о такой милой улыбке любимого малыша заставляли глаза открываться и течь мыслям.       — Как ты, крыса позорная, смеешь поднимать руку на одного из высокопоставленных аристократов клана?! — послышался высокий и такой родной голос из темноты. Сделав ещё несколько шагов, высокий вампир встал под тусклый свет керосиновой лампы.       — Отец… — прохрипел Юнги, прежде чем потерять сознание.