Падение лорда Мартена

Бертран понял, насколько всё плохо, когда Гийом даже не попытался противиться. Похоже, он и не понял, что его освободили. В своих манерах это существо походило на затравленного зверька, и требовалось действовать соответственно. Понимая, что парень никуда не денется, он перешёл на другую сторону улицы, туда, где располагались продуктовые лавки, торгующие готовой дешёвой едой, и поморщился. В воздухе висел смрад подплесневелой овсянки, прогорклого сала и какой-то острой специи. Купив небольшую порцию этого варева, предусмотрительно завёрнутого в тонкий лист кукурузной лепёшки, и сдерживая порывы дурноты, он вернулся к парню. Тот даже позы не сменил, но пошевелился, когда Бертран поднёс еду к нему ближе: — Кашу хочешь? — и повинуясь инстинкту, преодолевая страх тонкая рука потянулась к еде. Бертран отдернул руку. — Иди за мной. Гийом привык за эти годы слушаться всех, кто бы и что бы ему не приказывал. На четвереньках он, как затравленная крыса, высунулся из своего убежища и ровно так же преодолел еще несколько шагов за отодвинувшимся от него надзирателем. Шинель надзирателя упала с его плеч и осталась мокнуть под дождём. — Что ты делаешь?! Встань! Окрик напугал его, и Гийом, вздрогнув, подчинился. Стопы, обмороженные несколько дней назад, прошило болью, но он счёл за благо не подать виду. Надзиратель пугал его до дрожи, но не подчиниться он не мог, и поэтому послушно следовал за ним. Следовал, не сетуя на боль, не задумываясь и не размышляя — тот ад, в котором он побывал, полностью отучил его обращать внимания на любое собственное неудобство, заставил быть равнодушным ко всему, что его касалось, а главное — молчать всегда, чтобы не вызвать насмешек и не сделать себе еще хуже. Там, в тюрьме, жизнь стала сплошной болью, так въевшейся в него, что он и не понял, что его освободили и заключение подошло к концу, и все еще страдал от этой фантомной боли. Надзиратель обманул. Как только они вошли в дом, он выкинул еду, не дав ему ни крошки. Бертран полагал, что эту дрянь сомнительного качества нельзя есть даже псам, не то что больному, постоянно кашляющему парню. Гийом решил, само собой, что надзиратель сделал это лишь для того, чтобы ещё больнее наказать его. Ведь он считал его едва ли не грязью под сапогами. Тогда он опустился на пол, сжавшись. Без сомнений, этот человек начнет сейчас снова кричать на него за то, что все, что можно, он делает неправильно; но несчастный был рад уже тому, что его привели в дом, где, несмотря на нетопленую печь, можно было отогреться и хотя бы немного отдохнуть. Вздрагивать он не перестал, но дрожь имела скорее нервный характер — в целом он, несмотря на весь ужас Бертрана, был сейчас почти счастлив, если бы не страх. С болью он давно свыкся. А Бертран, убедившись, что тощее и озирающееся существо проследовало за ним в дворик у небольшого дома, запер ворота и входную дверь, как только они оба пересекли порог, тяжело выдохнул, будто это ему, а не бывшему заключенному пришлось перенести долгий и болезненный путь. Повесил шинель сушиться, скинул сапоги и наконец развернулся к своему найденышу, чтобы заняться им. Осмотрел его, ежась от накатившего внезапно холода. Правильно было бы, наверное, сказать, что ничего, кроме отвращения, чувствовать к этому полу-животному, полу-человеку нельзя было — но ведь охранник мог винить в этом только себя и еще раз себя. Ему было жаль Гийома, ему было противно, а самое главное — он никак не мог согласиться с тем, что допустил такую несправедливость и все это время измывался над невиновным. Но с этим надо было делать что-то, а не стоять, казня себя. Едва рука опустилась Гийому на плечо, а знакомый хриплый голос привычным приказным тоном велел подняться, он вскочил. Уж конечно, господин Бертран не даст ему прохлаждаться, отдыхая здесь. Он уже плохо помнил, почему и как вообще очутился здесь, но вполне догадался, что попал во власть Бертрана и покорно подчинялся. Еды никакой ему не дали, но он все-таки не терял надежды выпросить ее обратно и был готов терпеть любые унижения — даже то, как сильные руки срывали с него остатки грязной протершейся ветхой от старости рубахи и штанов, что держались на одной слабо подвязанной веревке. Все логично: он был сильнее и творил с ним что угодно. А потом ещё решил и вымыть его: взял под руку и поставил в широкую лохань, окатив еле теплой не успевшей прогреться водой, — и тогда уже Гийом тихо заскулил, как скулят от боли и безысходности животные, поскольку то, что делалось с ним сейчас, было для него еще более ужасно, чем любые побои. В остроге заключённых отправляли в баню каждую субботу. Всех, ну, или почти всех. «Сосок» к обычным людям не пускали, выталкивая их на двор. Таких мыли сами охранники. Подгоняя дубинками, заставляли раздеться, затем ставили у стены и опрокидывали бочку ледяной воды на них. Швыряли им те же вещи, и даже не выдавали робы, которые были у всех остальных, поскольку «соски» умирали в первые же месяцы, (только Гийом жил и мучился по великой, с его точки зрения, несправедливости), и так же мокрыми возвращали в камеры, где вместе с остальными каторжанами содержалось по тридцать человек. У него нигде не было своей койки, он всегда спал на холодном полу рядом с дырой, служившей нужником. Камеры он менял часто: его проигрывали в карты, уступали, одалживали, просто меняли на нужные вещи. Неизменным было только одно.: не было ни одной ночи, когда он спал. Его насиловали каждую ночь, стирая в кровь стенки кишки, разрывая и растягивая. После первых трёх месяцев его анус представлял продолговатую, вытянутую щель, пульсирующую и незакрывающуюся. Каторжане любили просто нагнуть его поставив посреди камеры и заставив развести ягодицы руками, показывать себя всем. Многие говорили, что у гадёныша выросла пизда. Ещё через месяц из него стало подтекать, возможно, что и выпадало бы что-то, но кормили и так плохо, а учитывая, что остальные просто отбирали почти всё, таких конфузов не встречалось, однако старшина барака на всякий случай смастерил из тряпок затычку и учил остальных: — Воспользовался дыркой, заткни её, чтобы она всё не запачкала. Именно поэтому при первых же неловких попытках Бертрана ополоснуть его он, не сомневаясь, что душ будет ледяным, взвыл и дернулся, опрокинув нечаянно таз из рук надзирателя. И тогда только понял, что вода вовсе не такая уж холодная, а почти теплая — увы, было поздно. Вода эта вся пролилась на пол, растекаясь; охранник замахнулся на него, хлестнув один раз, совершенно не больно, но тут же перестал и просто ухватил зашиворот, чтобы не дать убежать. Потом устало подтер мокрую лужу, намочил полотенце, крепко удерживая свою пугливую добычу за локоть, и обтер с тела, на котором можно было сосчитать почти все торчащие кости, самую большую грязь. Бертран медленно проходился по бледной коже влажной тряпкой, обнаруживая свежие ссадины и застарелые шрамы, и внутри у него что-то сжималось, хоть он и привычен был к самым разным увечьям; но тут-то был причастен и он! Нет, ему не раз приходилось выполнять приказ и всыпать десяток-другой плетей провинившемуся каторжанину, но там он просто выполнял приказ, не задумываясь, а сейчас... Сейчас он взгляда не мог отвести от узких бедер, выпирающих и припухших коленей, стертых в кровь, от спины, на которой не было живого места от старых и новых отметин после плетей... Потом он вспомнил, как избивал его уже не по приказу, а по собственной инициативе, и впервые за очень и очень долгое время ощутил стыд и отвращение к самому себе — чувства весьма и весьма неприятные. Потом он спустился к бедрам — уж там-то у обычных арестантов отметин не было, не считая редких и случайных, но у юноши они все были исцарапаны в кровь и покрыты синяками, особенно внутренняя их сторона. Вслед за водой в таз стекло по ногам Гийома и несколько капель бурой крови, и тогда Бертран вспомнил еще и о роли, которую принуждали этого мальчика исполнять там, — а он еще и считал это положение дел справедливым. Дать себе самому пощечину не помогло бы ничему. Можно было бы объяснить ошибку и попросить прощения — но Гийом без конца падал, теряя сознание ненадолго, да и весь его вид давал понять, что он принимает все происходящее за собственный бред. Несчастному было слишком плохо для того, чтобы он мог выслушивать его откровения и признания. Зато уговаривать его нацепить свою старую сорочку и кюлоты не пришлось. Гийом продолжил вздрагивать и трястись мелкой дрожью. Снова сполз на пол к его ногам, сжимаясь, с трудом позволил уложить себя хотя бы на диван, все норовил выскользнуть, и дышал тяжело сопя — нос у него был заложен, а в горле при каждом вздохе что-то всхрипывало. В лучшем случае, за эти дни под открытым небом он схватил простуду. В худшем Бертран спасал его сейчас только для того, чтобы тот умер, не теряя человеческого облика. Ночь они пережили кое-как; утром Бертран обнаружил своего гостя на полу, не то упавшим, не то не пожелавшим занимать скромный лежак. На серой тряпице, что была под ним, виднелось пятно крови, что подтекала из его зада. Он вскочил, заслышав его шаги. — Простите, господин... Я запачкал все, я грязная тварь, я знаю... — Нет. Тише. Утихомирься, — он поднял его и снова набросил на него шинель за неимением второго одеяла. Тот дрожал, сжимаясь и подтягивая ноги к животу, и поскуливал. — Да что с тобой? Живот болит? — Д-да, господин, — еле слышно прошептал Гийом в ответ. Бертран всмотрелся в бледное страдальческое лицо с заострившимся профилем, всмотрелся во всю скорчившуюся фигурку и все думал, что же мешает ему распрямиться и выспаться спокойно, и все не мог понять. Зато теперь стало очевидно, что без доктора не обойтись. Лекарь был немолод. Он скептически оглядывал юношу, которого ему предложили осмотреть. Об этом жалком создании он не знал ничего; имя того, кто его вызвал сюда, говорило ему чуть больше. Бертрана все считали странным. С детства он то котят, то щенков притаскивал. Как мать его умерла (все считали старушку, жившую в этом доме матерью Бертрана и были бы немало удивлены, узнав, что это была его гувернантка, а после, когда воспитанник вырос, стала его экономкой), так и вовсе «поехал». Так говорили люди за его спиной. Заявить такое в глаза одному из главных надзирателей острога — дураков не было. Наверное, что-то было с ним всё же не так. Вот зачем он притащил в дом эту уличную проститутку мужского пола? Да ещё такого страшного? Жалкое состояние пациента снисходительности ему не прибавило. Если бы лекарь встретил Гийома лет пять назад, то поразился бы его будто бы из мрамора тёсаной красотой, литыми мышцами, манерами и властностью, а сейчас он брезгливо осматривал его. Приоткрыл рот двумя пальцами, попробовал расшатать зубы — не получилось, осмотрел бегло спину, ягодицы, показал Бертрану перевернуть парня на спину и вцепился в тощие колени, пытаясь их развести в разные стороны. Гийом хрипло застонал и попытался прикрыться. Взгляду Бертрана предстал пульсирующий незакрывающийся провал ануса в окружении трещин как совсем свежих, так и воспалённо-бордовых, начавших заживать, но явно неправильно. Сочилась кровь и капали белые капли, которых казалось слишком много. Надзирателя затошнило, а лекарь брезгливо поморщился. Гийом выл от резких спазмов, заставлявших все внутри сжиматься, и от грубых движений, бередивших начавшие подживать следы насилия. — Не нравится! — лекарь зло шлёпнул его по бедру. Остался красный след. — А ноги раздвигать нравилось?! Позорище своих родителей! Бертран и вмешаться то не успел, как лекарь подавил жалкое сопротивление, развёл ягодицы и запустил два пальца в растянутый сфинктер. Сопротивления не было. Тогда он добавил два пальца, но уже другой руки и потащил в разные стороны, не обращая внимания на жалобные всхлипы и жалкие мольбы. — Ого! Да тебя вдвоём драли, — он аж присвистнул, — настоящая потаскуха. Только тут надзиратель сообразил, что лекарь слишком груб, да и парень не заслуживает такого к себе отношения: — Прекратите! — с нажимом сказал Бертран. — Зачем вы так? Ведь не своей же волей он… — и осёкся. А что он мог сказать? Что мог защитить его от позорной участи? Мог. Мог помочь ему? Мог. Но не стал. Старик посмотрел на него, грустно покачал головой: — Так почему же сразу не сказал, что это не уличная шлюха. Ты снова бывшего раба в дом приволок? — Думайте как хотите. — Эй, парень. Ну всё, всё, не трясись, — он погладил его по исхудавшей руке, — ошибочка вышла. Раздвинь ножки, я должен посмотреть, не наградили ли тебя чем-нибудь. Зря он доверился. Грубые руки, казалось, рвали кожу в том самом месте, которое точно не испытывало больше плотского томления. Лекарь раздвигал складки крайней плоти, показывая Бертрану на красные очаги воспаления и скопившийся в нарывах гной. Он надавливал на расширившиеся канальцы, изливающиеся жёлто-зелёным, дурно-пахнущим содержимым. — Выглядит страшно, не смертельно. Это от несоблюдения гигиены. Да и еще ожог застарелый. — Лекарь обнажил головку с воспалённой раной и Гийом снова почувствовал себя привязанным к козлу. — Будете промывать его четыре раза в день и всё наладится. И ещё дам вам мазь. Она будет размягчать рубец. Намазали, через час осторожно соскребли всё, что размягчилось. Это понятно? — Да, — Бертран принял из рук врачевателя берестяную коробочку. — Чем промывать? — Да хоть ромашкой. Теперь главное: строгий постельный режим. Строжайший. Ни по какой надобности пусть не встаёт. Вообще кормить помалу и часто. Может и отлежится. — Понятно. А можно хотя бы его вымыть? Ну, чтобы вонь отбить? — Не надо. Одни беды от этого мытья. Ещё растревожишь раны. Можно, конечно, отмыть влажной губкой поосторожнее, не касаясь больных мест — если выйдет. — Он бросил на юношу новый взгляд и заметил: — а все-таки вымыть бы надо, надо. И нравится же тебе с таким возиться! Вшей от него... Бертран решил пойти проще. Сначала обрезал отросшие, непонятно какого цвета лохмы, затем согрел несколько вёдер воды и только потом приступил к мытью. Осторожно промыл волосы, грубо извинившись, окатил тёплой водой бывшего узника, а потом чистой простынёй смыл грязные разводы. Промывая воспалённую промежность и видя как вода попадает внутрь, как пульсируют слабо стенки сфинктера, выплёвывая муть, он снова позвал лекаря и перегнув парня через своё колено, раздвинув ягодицы, показывая плачевную ситуацию, спросил: — А что с этим делать? Из него же течет без конца. — Я дам примочки. Будете скручивать тампоны и вставлять туда. Предупреждаю, что они жгучие, и крутить живот будет очень сильно, но вынимать их самостоятельно нельзя. Только через два часа. Ставить раз в три дня. Не забывайте про режим. Всего этого вместе было как-то много. Сначала Гийом застонал, а потом и вовсе потерял сознание. Бертран же просто воспользовался ситуацией. Для начала перенёс его к себе в спальню. Гостевой в доме не было, оставлять в холодной комнатке прислуги, которую он тоже не держал — не хотелось. Уложив его на свою кровать, он тяжело вздохнул. Обычно немногословный, он взял Гийома за руку и заговорил: — Прости меня, парень. Я считал тебя насильником и убийцей. Хотел, чтобы ты почувствовал себя в роли жертвы. Каюсь, я специально тебя не щадил, желал твоей смерти... Он помолчал, покосившись на своего спасенного, думая, что тот в беспамятстве — и Гийом будто бы услышал. Он застонал жалобно и тихо, не раскрывая глаз, а надзиратель продолжал: — А сейчас не желаю. Мне всё рассказали, но я не могу исправить прошлое. Просто попробую научить тебя жить будущим, но это будет больно. Но это все были слова, а пока что Гийому требовались самые простые и приземленные вещи. А в первое время — хотя бы не умереть от заражения крови. Первое, что его бывший надзиратель сделал, так это скрутил кусок корпии, пропитал её мазью, оставленной лекарем, и просунул в зад своего невольного гостя; тот задёргался, начал сучить ногами и в итоге очнулся совсем, раскрыв широко голубые глаза и с ужасом наблюдая, как Бернар аккуратно оборачивает его колени и стопы компрессами, как осторожно смазывает его ссадины смягчающей мазью, поднимаясь всё выше и выше, а затем вздрогнул, когда его приподняли под спину и начали перевязывать. Открытых ран было мало, но ссадины и гематомы лучше было бы прикрыть. Парень тонко всхлипнул, когда на него стали натягивать старую и очень мягкую рубаху: — Благодарю за милость, господин старший надзиратель. — Я не твой надзиратель, а ты не каторжанин, твой приговор аннулирован. Ты теперь свободный человек, такой же, как и я. Гийома все равно всего трясло. Не мог он поверить, что сильные руки, которые заносились для жестокого удара по щекам, теперь осторожно поворачивали его, но он молчал. Только всхлипывал. — Скажешь, если будет больно, — и Бертран осторожно оттолкнул его ноги в разные стороны и начал смазывать ожог. Было не просто больно — было невыносимо. Когда пальцы разминали рубец, Гийом не выдержал. Рвано выдохнул и не сдержался, сжал бёдра вместе, и взвыл. Только тут надзиратель поднял на него глаза, замечая ужас и боль. — Почему же ты молчал?! Подожди… Я сейчас. — Простите, господин надзиратель. — Бертран. Меня зовут Бертран. А твоего имени я не знаю. Он врал. Имя он помнил, но почему-то считал важным, если парень сам его назовёт, вот только не срослось. Болью отозвались слова: — Шестьсот тринадцать. — Неверно. Ты не номер. Мне нужно твоё имя. — Соска. — Нет, тоже неверно. Как тебя звали родители? — Гийом, — парень уткнулся лицом в ладони и зарыдал, а Бертран вздохнул и просто прижал его к себе. Наконец он заговорил: — Давай так. Я буду рядом и смогу тебя защитить, — хоть и понимал, насколько дико это звучит, когда он сам сколько раз избивал его и лишал даже тех крох человеческого отношения, что были у него, — я обещаю, что больше не ударю тебя, не изобью, не запру. Только пожалуйста, будь послушным. — Хорошо, я буду слушаться, господин Бертран. Буду, — парень всхлипнул, — только не бейте меня, ну пожалуйста. И в этот миг он был похож на маленького зверька, загнанного в угол огромным псом. Бертран осторожно отнял его руки от лица и продолжил. — Завтра придёт другой лекарь. Он тебя осмотрит, а пока просто отдыхай. Только давай сразу обговорим правила: ты лежишь в кровати и никуда не встаёшь, по любой надобности зовёшь меня, — дождавшись кивка он продолжил, — меня не нужно называть господином, и на пол ложиться тоже не нужно. — А потом вдруг спросил: — А ты читать умеешь? Другого лекаря Гийом испугался ещё больше. Это был крепкий мужчина лет сорока. В отличие от своего предшественника, он не носил накрахмаленных блуз, парика и модных усиков. Его скорее всего можно было принять за молотобойца. Из-под самой обычной рубахи виднелись мускулистые, поросшие жёстким волосом руки. Исполинская его фигура внушала страх, хотя лицо было добрым. Оглядывая Гийома, он не скривился в отвращении. В глазах было сочувствие и доброжелательность. Мужчина посмотрел на Бернара и спросил: — Его кто-нибудь осматривал до меня? — Да, старик Анри. А что? — И что сказал этот грубиян? Бернар кратко передал все рекомендации лекаря. Если новый врачеватель и был недоволен коллегой, то не подал виду. Только с каждым предложением всё больше хмурился. В итоге решил сам осмотреть его. Он присел на кровать и тихо спросил: — Парень, ты присесть можешь? — Гийом попытался выполнить требуемое, но не смог. Силы кончились. Тогда лекарь попросил: — Так, Бернар, придержи его. Сильные руки боли не несли. Этот лекарь был осторожен. Открыл пациенту рот, осмотрел горло: — Всё красное, всё воспалено. Я оставлю чай и бальзам, будете смазывать горло. Бернар, справишься? — Справлюсь. Дальше в полной тишине он выслушивал лёгкие, удивился, что пневмонии нет, хотя бронхит был очень сильный. Но потом он опустился со своим осмотром ниже — и вот тут началось самое страшное. Гийом вскрикивал, когда ему простукивали почки. Когда рука легла на его половые органы, он затрясся. Это было больно. Лекарь старался быть осторожен. Ему было видно, что всё воспалилось, и какие страдания это приносит бывшему заключенному поскольку тот стонал и выл, не сдерживаясь. — А вот это плохо, — лекарь хмурился, — надо внутри смотреть. Гийом рванулся из удерживающих его рук, а Бернар тихо спросил, чем вызвал удивление и ужас своего «пленника». — А без этого никак? Анри уже смотрел. Дал бальзам и… — Никак. Тут и половины лекарств не указали. Ставь его на четвереньки. Между ног Гийома пристроили глиняную миску. Лекарь смазал пальцы и ввёл внутрь несопротивляющегося тела, нажал и пациент вскрикнул. Тут же другая рука легла ему на лобок, прощупывая мочевой пузырь. Пальцы внутри давили на простату, вызывая лютую боль. Лекарь несколько раз быстро ударил по железе. Закапал секрет, а затем плеснуло мочой. Мужчина усилил давление и парень не выдержал. Расслабился, понимая что большего унижения ещё не было, хотя если вспомнить, как его насиловали, а он просился выпустить его, чтобы он мог помочиться, а над ним смеялись. Тогда он сходил под себя прямо с чужим членом в заднице. Тогда в камере еще долго это обсуждали. Вот и сейчас он чувствовал себя так же. — Что с ним? — в голосе надзирателя сквозила тревога и сочувствие. — Почки и мочевой пузырь воспалены. Соглашусь только в одном: твоему гостю нужен строжайший постельный режим и никаких переохлаждений. Всё промывать. Я дам траву, но она мочегонная, так что просто пристрой его дружка в кувшин, иначе бельё замучаешься менять. Через неделю я зайду, посмотрим на результат. Все, что проделали с ним, казалось Гийому так больно и унизительно, что после этого предложение уложить себя в кровать воспринималось как насмешка. Он часто впадал в сонный бред от высокой температуры, и сознание ускользало, не давая вспомнить, кто он и зачем оказался здесь. В один из таких моментов, сперва с непреходящим удивлением обнаружив себя в чистой сухой постели, а потом краем глаза увидев силуэт своего надзирателя, он твердо уверился, что находится здесь случайно. Страх пронзил его. Что он вообще делает у грозного надзирателя Бертрана дома? И что сделает господин, увидев, что заключенный забрался в его постель? И Гийом неловко упал с нее, спрятавшись дальше, в самый далекий угол под лежанкой, где было безопаснее, после чего там уснул. Разбудили его крепкая хватка рук Бертрана и голос, приговаривавший: — Так не пойдёт. Почему ты сбежал? Тебе же нельзя мерзнуть! Юноша снова тихо заплакал, вырываясь из его рук, но тот решительно отмел его попытки вырваться, отметив с ужасом про себя, как тот успел промерзнуть под этой кроватью. Он заговорил с ним сурово: — Спать будем в одной кровати, пока ты совсем не окоченел. Да и остальное тебе терпеть вредно.