Protege moi.

      — Проклят? — поражённо переспрашивает священник, чуть не подскакивая на ноги. Только боязливый взгляд Хинима заставляет Хёкджэ оставаться на месте. Кажется, тот действительно волнуется, рассказывая о таком.       — Ладно, — вздыхает мужчина, подавляя в себе ужас от услышанного. Проклятия — это не вымысел, это действительно страшно для души несчастного. Хёкджэ приходилось видеть, как старшие священники проводили изнуряющие таинства, когда к ним обращались с просьбой отмолить проклятые души.  — «Значит, пришёл и мой черёд столкнуться с этим». Но вслух он говорит совершенно другое, стараясь скрыть дрожь в голосе:       — Как это произошло? Расскажи мне.       — Помнишь, я говорил, что с остальными будет сложнее, чем с Мином? — тихо спрашивает падший, избегая взгляда Хёкджэ и рассматривая какую-то видимую лишь ему точку на полу. Мужчина понимает, что разговор довольно тяжёлый для падшего, потому поддаётся душевному порыву и сам прикасается к холодной руке Хинима, пытаясь поддержать его. Падший вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется, совсем слабо растягивая губы в мягкой улыбке. Хёкджэ не уверен, но на краткий миг ему кажется, что чужой голос еле слышно вздыхает в его голове. Но сейчас оба слишком взволнованы, чтобы мужчина обратил на это внимание.       — Так вот. Пару лет назад я уже обращался к одному человеку, — Хиним принимает эту поддержку от священника, с немой благодарностью сжимая его пальцы. — Но вместо помощи… он проклял всех нас.       — Кто может решиться на такое? — тихо ахает мужчина, невольно вздрагивая. Конечно, вся ситуация сама по себе странная, но кто возьмёт такой грех на душу, чтобы проклясть и без того страдающих падших?       — Может, это произошло случайно…       — Ты действительно готов оправдывать любого, — улыбка Хинима становится шире, хоть падший остаётся достаточно печальным. — Но тут ошибки нет. Вместо помощи человек лишил нас возможности отработать свои грехи и… мы расплатились за мою ошибку. Я виноват.       — Ты не виноват, — перебивает его Хёкджэ, взволнованно рассматривая лицо падшего. — Этот человек сам сделал свой выбор. А вы… вам же ещё можно помочь, правда? Иначе бы ты не обратился ко мне. Да и Мин…       — Мин появился с нами после всей этой ситуации, — терпеливо поясняет Хиним. — Потому его крылья были серыми, а не чёрными. Из-за этого я сперва познакомил тебя именно с ним. Немного жестоко, но только у него был второй шанс.       — Не жестоко, — медленно качает головой священник, не замечая, что выпускать руку падшего из своих он не торопится. Что ж, может, он и не умеет, как Хиним, проникать в головы других, но не нужно иметь способности, чтобы понять: падшему паршиво. Тот, судя по всему, считает себя ответственным за остальных, потому испытывает вину за совершённые ошибки. «Но все мы ошибаемся», — хочется сказать Хёкджэ, хоть он и знает, что это не поможет. Эта фраза никогда не успокаивает людей. Но Хиним — не человек, к тому же, кажется, тот опять слышит его мысли, так как еле слышно усмехается, пока мужчина продолжает говорить.       — Я всё понимаю, честно. Ты поступил разумно. Должен быть способ решить эту ситуацию, и мы обязательно его найдём, пусть он окажется немного сложнее, — вздыхает священник, поглядывая на падшего. — То есть, ты хочешь сказать, что у всех вас есть чёрные крылья?       Хиним вздрагивает, рефлекторно напрягаясь от этого вопроса:       — У ребят — да. У меня… уже нет. У меня вообще их нет теперь, — священник настораживается от этого ответа и приоткрывает рот, чтобы с видимым любопытством поинтересоваться об этом, но его тут же перебивают, не давая и слова сказать. — Новое правило. Я рассказываю тебе абсолютно всё, о чём захочешь спросить, но одно условие: не расспрашивай обо мне и моём прошлом. Я не могу ничего рассказать тебе про себя.       Хёкджэ растерянно выдыхает и осторожно убирает свою руку, ощущая себя достаточно подавленным. Кажется, они договорились о взаимном доверии? Но Хиним торопится пояснить свои слова, заглядывая в глаза священника.       — Пойми, я не могу рассказать о себе, даже если бы хотел. Как и в случае с Мином и Гренкой, я попросил стереть мне память, — падший медлит, наблюдая, как растерян священник. — Судя по всему, в моей жизни не было ничего хорошего. О моём прошлом знает только Йесон. Но, когда я вас познакомлю, не спрашивай его об этом. Пожалуйста.       Хёкджэ не хочет давать обещание, но вспоминает, как Хиним послушался и оставил его сегодня одного. Из-за этого священник не может и не хочет упорствовать.       — Хорошо, я не буду спрашивать об этом. Но, скажи, почему вам не может помочь патриарх Чхве? Он более опытный, чем я, у него выше сан, так что он гораздо ближе к Господу… — торопливо выпаливает мужчина, понимая, что если помедлит ещё немного, то не решится спросить вообще.       Хиним реагирует ярко, резко вскидывая голову и невольно стискивая зубы. Хёкджэ тут же замолкает, решая не провоцировать падшего ещё больше. Но тот всё-таки хочет ответить, поднимаясь с дивана и подходя к окну:       — Он не может нам помочь. Потому я обратился к тебе. После того, что произошло с Мином, я уверен, что нам помочь можешь только ты, — падшему хочется прервать эту тему, но тот явно вспоминает, что сам обещал священнику рассказывать всё, о чём тот попросит. — Про Шивона ты узнаешь всё, когда поможешь очистить и отпустить душу Гренки. Обещаю.       — А почему только когда Грен… — интересуется мужчина, обернувшись к Хиниму, но тот уже устроился на подоконнике, отвернувшись к окну и закончив разговор. Хёкджэ еле слышно вздыхает и тоже встаёт с дивана, стаскивая с него мягкий плед, который служит неким покрывалом. Немного подумав, священник подходит к падшему, который не поворачивает голову к нему, и, чуть помедлив, укрывает его этим пледом. Хиним не реагирует, но на это бессмысленно обижаться, священник видит, что тот снова вспоминает нечто не очень хорошее, потому не лезет. Мужчине хочется хоть немного успокоить падшего, потому он тихо соглашается с условиями Хинима:       — Хорошо.

***

      Утром Хёкджэ просыпается и тут же приподнимает голову, проверяя, на месте ли падший. Хиним оказался там же, где и вчера: сидит на подоконнике, забравшись на него с ногами, и, кажется, дремлет, укрытый пледом. Решая не тревожить Хинима, мужчина встаёт с дивана, стараясь делать это как можно тише, и неторопливо заправляет его. Нужно только укрыть диван сверху покрывалом, но это он сделает чуть позже, когда Хиним проснётся.       В голове всплывает последний разговор с падшим. Проклятие. Остальные падшие прокляты. Внезапно священнику многое становится понятно: и скрытность Хинима, и его нежелание выдавать всю информацию целиком. Если, как тот говорит, они уже доверились одному человеку, который в итоге их предал…        — «Возможно, он не знал, что делал», — спасительная мысль проскользнула в голове мужчины. Вариант вполне логичный, он сам побаивался, что с Мином может произойти что-то плохое из-за его вмешательства. И в таком случае человек не согрешил, не предал, а просто… Просто ошибся. А Хиним ощутимо злится за эту ошибку, ведь он считает, что ошибся и сам падший.        — «Прости его, Отче. Он и так слишком сильно винит себя», — взмолился Хёкджэ, ненавязчиво бросая взгляд на Хинима. Тот так и сидит, упираясь затылком в оконную раму с прикрытыми глазами, совсем немного задирая подбородок, как будто он полночи смотрел в какую-то точку на потолке.       Решая, что падший спит крепким сном, мужчина берёт в руки чётки и, аккуратно перебирая тёмные бусины, подходит к распятию на свободной стене, подготавливая себя к привычному ритуалу.

***

      — … и души усопших по милосердию Твоему да почивают в мире. Аминь, — тихо молится Хёкджэ, прикрывая глаза и сдавливая пальцами одну из бусин. Внезапно он слышит, как позади него тихо ворочается Хиним, и резко поднимает голову, поворачиваясь на шорохи, чтобы увидеть пронзительно-тёмный взгляд падшего.       — Прости, я разбудил тебя? — священник виновато улыбается краешком рта, растягивая губы в мягкой полуулыбке, но Хиним лишь тихо фыркает, спускаясь с подоконника и сворачивая плед в руках. Убирая его на диван, падший подходит к мужчине, с любопытством его оглядывая.       — Я не сплю, Хёкджэ. Совсем. Просто задумался, — поясняет Хиним с некоей долей превосходства, коротко улыбаясь от того, как стушевался священник. Бросая многозначительный взгляд на тёмное распятие на стене, падший неожиданно для Хёкджэ добавляет:       — И обязательно тебе это делать?       — Ч-что? — удивлённо переспрашивает мужчина, делая небольшой шаг назад, чтобы не стоять так близко к Хиниму. Тот словно не обращает внимания на увеличение дистанции между ними, медленно поворачиваясь и заглядывая в глаза священника.       — Молиться за всех. Я понимаю, если за себя, за близких, друзей. Это вроде как даже похвально, — из слов падшего становится очевидно, что Хиним не пытается оскорбить Хёкджэ или как-то пристыдить, попросту не за что. Нет, на лице падшего самое искреннее недоумение. Он лишь пытается понять мужчину.       — Но ведь ты за всех это делаешь. За живых, за мёртвых. Даже за тех, кто не заслуживает ни единого доброго слова о себе, — падший неопределённо дёргает плечом, задумчиво наклоняя голову набок. — И, что самое забавное, ты ведь искренне это делаешь, не из-за чувства долга, как бы ни притворялся.       Мужчина затихает, неуверенно посматривая на Хинима в ответ. Он понимает, что сказать ему просто нечего. И как у падшего получается разбираться в душе Хёкджэ лучше, чем у него самого?       — Это тебя как-то смущает? — тихо уточняет священник, прижимая руки к животу, чтобы ненароком не выронить чётки из своих пальцев. Ему действительно неловко, хоть проводить мессы и молиться нараспев в соборе для него привычное дело. Возможно, всё дело в Хиниме, в его каверзных вопросах.  — «Да, так и есть».       — Да нет, мне просто интересно, — падший равнодушно качает головой и опускает взгляд, рассматривая руки мужчины. Внезапно его лицо приобретает крайне хитрое выражение, после чего бледные тонкие пальцы тянутся к чёткам:       — Так-так, а что это тут у нас?       Хёкджэ испуганно отскакивает в сторону, поспешно заводя руки за спину. Голос невольно вздрагивает на середине фразы, когда он останавливает падшего от дальнейших исследований:       — Не трогай их, пожалуйста. Это слишком личная вещь.       Хиним несколько секунд вглядывается в лицо мужчины, как будто пытаясь там что-то отыскать, а после коротко смеётся, легко хлопая его по плечу.       — Я же пошутил. Знаю я о ваших чётках. Не боись, не трону, — отступая от растерянного священника, падший продолжает довольно улыбаться. — Пойду чайник поставлю, а ты продолжай. Не буду мешать.       Хиним скрывается на кухне, а Хёкджэ растерянно смотрит в дверной проём, то и дело забывая моргать. Кажется, беззлобные шутки возвращают падшему бодрое расположение духа. Что ж, может, это даже и хорошо. Хоть немного взбодрился. Делая глубокий вдох, мужчина успокаивает своё бешено колотящееся сердце, чтобы продолжить.

***

      В вопросе избавления от проклятий у них возникает некоторая сложность, но Хиним, словно учуяв, сам проводит Хёкджэ к нужной книге в архиве собора. В результате мужчина понимает, что таинства займут намного больше времени и сил, но он был готов к этому, когда давал обещание помочь, так что не жалуется.       Втолковать всё Гренке оказывается куда более сложным делом. Парнишка, разумеется, не помнит прошлую жизнь, потому следует крайне аккуратно подвести его к тому, чтобы тот сам покаялся в том, что считает грехом в своем существовании как падшего. Но о чём сожалеть мальчишке, который ещё и почти полностью копирует Хинима, не умеющего каяться? С трудом, но за пару вечеров падший и священник добиваются того, что им нужно: Гренка признаёт, что не всегда вёл себя хорошо, и действительно переживает об этом. Да и родителей увидеть уже хочется вновь.       Хёкджэ понимает, что проклятия одним очищением души не снимаются. Нужны молебны, занимающие по времени чуть ли не целую ночь, так как днём у него свои службы в соборе, которые отменять нельзя. Конечно, мужчина намерен любую свободную минуту посвятить молитвам за Гренку, и он делает это, стараясь не обращать внимания на беспокойное ворчание Хинима.       Так проходит ещё несколько дней. Падший нервничает всё больше, так как время родителей Гренки уже практически на исходе, если они что-то не предпримут, и Хёкджэ прекрасно это понимает. Он также понимает, что парнишка не сможет выстоять целую службу для того, чтобы священник причастил его, потому мужчина принимает решение попробовать кое-что другое.       — Что это? — Гренка с любопытством берёт кружку и принюхивается, внезапно оживившись. — Ой, это та вода, которую я тебе набирал, когда мы познакомились!       — Верно, — мягко улыбается священник, поглаживая светловолосого паренька по волосам. Он напоминает себе, что Гренка — ещё ребёнок, а значит, его душа должна быть безгрешна перед Господом. Тогда всё дело в проклятии и том недоразумении со способностями, про которое рассказывал ему Хиним. Но вслух он этого не говорит, стараясь не смотреть на нервно расхаживающего между рядами скамеек падшего.       — Попей немного, — предлагает мужчина, так спокойно глядя на доверчивого Гренку, который кивает и тут же отпивает из кружки, рефлекторно прикрывая глаза. Хиним замирает вдалеке, внимательно наблюдая за происходящим, но паренек быстро напивается и отдаёт кружку священнику, причмокивая губами.       — Ничего не выходит, да? — тускнеет взгляд маленького падшего, а Хёкджэ бросает взгляд на Хинима, который шумно бьёт кулаком по столу, отчего они оба вздрагивают от неожиданности.       — Хэй, Гренка, это же не волшебное зелье, — мужчина аккуратно садится перед невысоким парнишкой на пол на одно колено и смотрит на падшего немного снизу вверх, неторопливо поглаживая его по руке. — На всё нужно время. Не будем отчаиваться, хорошо? У нас всё обязательно получится.       — Правда? — выдыхает маленький падший, взволнованно рассматривая священника перед собой. — Думаешь, Бог простит нас?       Хёкджэ не торопится с ответом, бережно поглаживая тыльную сторону руки Гренки. Такой юный и беззлобный, ну как такого не простить? Наверняка осталось совсем немного для того, чтобы парнишка очистил свою душу и вернулся к родным.       — Я в этом уверен, — кивает мужчина, чуть подумав над этим вопросом. — Видимо, Господу нужно, чтобы ты пришёл к своей семье в какой-то конкретный момент. Они тебя ждали, подожди и ты ещё немного.       — Хорошо, Хёкджэ. Спасибо тебе, — с облегчением выпалил парнишка, подаваясь вперёд и обнимая мужчину за шею, не спрашивая у него на это разрешения. Хёкджэ прикрывает глаза и свободной рукой приобнимает маленького падшего за талию, успокаивающе поглаживая его по спине.       Хиним видит умиротворенное состояние обоих — и постепенно успокаивается тоже, переставая буянить. А мужчина тем временем практически теряет связь с реальностью: мыслями он уже давно не здесь, в своей голове он снова на коленях перед распятием, снова думает о несчастном ребёнке, которого прокляли ни за что. Он неловко отсылает падшего проводить Гренку, чтобы остаться в одиночестве — и Хиним как будто не видит в этом подвоха, обещая скоро вернуться к мужчине.       Священник теряет контроль над своим состоянием, когда возвращается домой в одиночестве. Он искренне сочувствует этому импульсивному, но такому доброму парнишке, что, даже не переодеваясь, бухается на колени в своей комнате, практически сразу погружаясь в молитвенный транс.       — … очисти его сердце от всех пороков и грехов, и защити от духа нечистоты, — практически со слезами на глазах просит Хёкджэ, готовый уже на всё, чтобы найти способ помочь проклятым падшим. Он готов вымаливать их души, попросив самому нести их крест на себе, но это лишь секундное помешательство. Бог не обменивается, не торгуется. И от этого ощущения беспомощности мужчина продолжает просить, умолять, не стирая слёзы со своих щёк. Так проходит практически целая ночь, и Хёкджэ с трудом помнит, как добирается до дивана, чтобы бессильно отключиться на нём.

***

      — Хёкджэ… — утром его будит еле слышный, взволнованный шёпот Хинима. Мужчине кажется, что это сон, но Хёкджэ продолжают расталкивать, легко сжимая пальцами его плечо, отчего священник открывает глаза, сонно зевая и поглядывая на падшего. Что его сразу выталкивает из дремоты — лицо Хинима изумлённое, растерянное, обезумевшее от… от чего?       — Ты знаешь, что ты сделал? — падший стоит, наклонившись к мужчине и снова встряхнув его за плечи. — Хёкджэ, проснись! Проснись, пожалуйста!       — Что? Что такое? Гренке стало хуже? — испуганно подскакивает на ноги священник, отчего Хиним тут же делает шаг назад, чтобы они не столкнулись носами. Мужчина тут же замолкает, понимая, что проболтался о своих сомнениях. Но падший коротко мотает головой, опять ухватившись пальцами за его плечи, чтобы заглянуть в глаза священника.       — Его крылья, Хёкджэ. Они снова белые.