Protege moi.

      В течение следующих нескольких дней Хёкджэ практически не спит, терпеливо втолковывая Гренке, что для того, чтобы младший падший переродился, нужно и его участие. Сил уходит на это много, так как парнишка искренне не понимает, как правильно молиться и о чём просить. Вдобавок ещё и Хиним категорически против, чтобы Гренка заявлялся домой к священнику, потому встречи проходят поздно вечером, когда мужчина задерживается после службы и остаётся в соборе.       — Потерпи ещё немного, — тихо повторяет Хиним каждый раз, когда они возвращаются домой. Они снова продолжают играть в доверие: падший делает вид, что не видит, как устаёт священник, потому что мужчина не позволит сейчас поднять эту тему.       — Он молодой, ему сложно это понять. Остальные старше, их случаи тяжелее, но они окажут полное содействие, я тебе обещаю.       Хёкджэ полусонно кивает, открывая ключом входную дверь, и чуть не запинается о порог, когда падший позади него тихо добавляет:       — Двое и подлатать тебя смогут, если что…       — Что-что? — переспрашивает мужчина, оборачиваясь через плечо, но Хиним уже проходит в квартиру и неопределённо пожимает плечами, уходя на кухню и оставляя этот вопрос без ответа. Священник коротко улыбается, снимая ботинки и не останавливая падшего. Ох уж этот загадочный Хиним.

***

      — Скажи, он действительно тебя слышит? — задумчиво спрашивает падший, устроившись на подоконнике, как обычно. У него уже вошло в привычку забирать туда плед с дивана священника: так и сидеть мягче, и теплее, всё-таки. Хоть мужчине интуиция подсказывает, что это для падшего необязательно: кажется, тот не чувствует ни холода, ни дискомфорта, но к каким-то приятным мелочам Хиним всё равно привык. Да так и Хёкджэ меньше суетится вокруг него.       — Бог? — с понимающей улыбкой переспрашивает священник, помещая на столе свой молитвенник и новую свечу. Поворачиваясь к падшему, мужчина покачивает в руке коробком спичек, переставая посмеиваться из-за того, каким растерянным сейчас выглядит Хиним.       — Думаю, слышит. Господь помог Мину. И с Гренки проклятие снял. Он милостив к тем, кто нуждается в помощи, — Хёкджэ прикасается к тяжёлому кресту на своей шее, расслабленно покачивая головой. В этих вопросах он не чувствует подвоха, рассказывая о вере с удивительным покоем на душе.       — Даже если будут просить такие грешные, как мы? — неожиданно интересуется Хиним, спрыгивая с подоконника и неторопливо подходя к священнику. Тот с удивлением отступает в сторону, занимая себя тем, что поджигает свечу и несколько мгновений смотрит на пляшущий огонёк.       — Все мы грешны, Хиним, — осторожно отвечает мужчина, слыша, что падший останавливается совсем рядом. Он понимает, что падший боится за Гренку, даже больше, чем за остальных. Хиним так и стоит неподалёку, поражённый такими словами. Кажется, ему говорят это впервые. Чуть помедлив, священник аккуратно кивает в сторону распятия:       — Но любая душа заслуживает шанс спастись. Хочешь, мы вместе попросим за Гренку?       Хёкджэ кажется, что Хиним возразит, ведь тот не желает ни просить, ни каяться. Но падший медленно кивает и садится рядом с мужчиной. Неловко вцепившись пальцами в простую скатерть на столе, Хиним затихает, но священнику начинает казаться, что его мысли сейчас мечутся напуганными птицами. — «Ты же видишь, как они страдают… позволь Гренке вернуться домой, если есть на то Твоя воля».       — И какими словами ты это делаешь? — хрипло интересуется падший, нарушая тишину и закусывая губу. Хёкджэ медленно тянется к нему, успокаивающе прикасаясь пальцами к его руке.       — Ты хочешь помочь. Не теряй этот порыв и попроси словами, которые рвутся из сердца, — осторожно направляет его мужчина, понимая, что любая молитва, которой он научит падшего, превратится в набор слов. Важнее то, что Хинима тянет сейчас обратиться к Богу. Такое не остаётся без внимания Всевышнего.       Чуть подумав, Хиним поддаётся этому совету, сжимая пальцы священника до побелевших костяшек. Падший мелко вздрагивает, сгорбив спину, а Хёкджэ молится в тишине, чтобы не спугнуть робкое стремление Хинима помочь его маленькому другу.

***

      — И когда он поможет Гренке? — падший снова пытается вернуть себе привычный дерзкий тон, но сейчас это звучит так неуместно, что Хёкджэ невольно вздрагивает, приподнимая голову.       — Это не так работает. Бог — не волшебник, который исполняет любые просьбы, — мужчина совершенно не злится за такие слова. Сейчас Хиним напоминает ему наивного ребёнка, который попросил у Господа котёнка, и теперь дует губы из-за того, что дар небес не появился перед ним в сию же секунду. Невольно улыбаясь, Хёкджэ хочет пригладить эти густые чёрные пряди волос падшего, но сдерживается, замечая, как быстро тот подскакивает на ноги, отходя к окну.       — Ты разочарован? — тихо спрашивает Хёкджэ, поднимаясь с места и подходя к Хиниму со спины, опасаясь прикасаться к нему сейчас. Если он не оправдал ожиданий падшего…       — Нет… вернее, немного. Но не в тебе, — поясняет падший, поворачиваясь и устало окидывая священника своим взглядом. — Наверное, молиться и ждать — это не для меня. Мне нужно всё и сразу.       — Но тебе стало легче, — тихо подмечает мужчина, стараясь не обращать внимания, как Хиним кривит гримасу удивления.  — «Хотя бы не закрываешься».       — Всему свой срок. То, что ты нашёл меня именно сейчас, то, что Мин избежал проклятия — всё случилось так, как должно быть.       Падший молчит, явно обдумывая услышанное. Хёкджэ хочется услышать хоть что-то в ответ, хотя бы намёк, что его слова для Хинима — не пустой звук. И некое подобие желаемого он всё-таки получает.       — Знаешь, я всё-таки не силён в вере, — спокойно проговаривает Хиним, делая глубокий вдох. — Но думаю, я лучше буду верить в тебя. Ты… надёжный.       У Хёкджэ перехватывает дыхание, он с изумлением замирает на месте, чувствуя, что у него горят щеки, и только природный бледный цвет кожи скрывает неловкость. Он заставляет себя подумать над тем, что Хиним только что сказал. Это какое-никакое, а всё-таки продвижение вперёд, верно? Правда, теперь ему нельзя подвести падшего. Но он постарается, ради душ, нуждающихся в помощи, и во славу Господа.       Они долго стоят так, около окна, и в тишине рассматривают друг друга. И, когда свет в комнате становится тусклее, священник неожиданно делает прерывистый вдох.  — «Это же Твой знак, правда?..»

***

      — Это не шутка? В смысле… я отправлюсь к родителям? Сейчас? — изумлённо вскрикивает Гренка, взволнованно бегая вокруг старших и размахивая своими сияющими руками. Хёкджэ улыбается, а Хиним срывается на свободный и лёгкий хохот, звучащий так непривычно в глухой акустике собора.       — Да, ты молодец, Гренка, — с теплотой в голосе отзывается падший и ловит паренька, потрепав его по волосам. Гренка ластится к старшему, но потом неожиданно отстраняется, подбегая к Хёкджэ и порывисто обнимая его. Парнишка не находит слов, чтобы сказать, как он благодарен, но мужчина и так всё понимает. Священник тепло поглаживает маленького падшего по спине, чувствуя некое облегчение. Воистину, просили спасения для одной души, а легче становится нескольким.       — Ступай с миром, Гренка, — тихо проговаривает Хёкджэ и протягивает к нему руку, но парнишка делает шаг назад. Мужчина думает, что Гренка боится, но маленький падший робко косится на Хинима.       — Мы… мы же увидимся с тобой, правда?       — Конечно, — слишком торопливо отвечает падший, и священника это настораживает. Опустившись на одно колено, Хиним с улыбкой смотрит в глаза младшего. — Вот только прослежу, чтобы ребята тоже переродились — и сразу за тобой. Я найду тебя, Гренка.       Гренка доверчиво улыбается и кивает, поворачиваясь к Хёкджэ. Теперь медлит священник, но падший так строго смотрит на него, что мужчина не решается сказать о том, что его беспокоит. Выдохнув, мужчина коротко шепчет молитву, перекрестив паренька. Тот взволнованно закусывает губу, и возникшая тишина сменяется изумлённым вздохом, когда силуэт Гренки медленно растворяется в воздухе.       — Теперь он воссоединится с семьей… — с видимым облегчением шепчет Хиним, как будто с его души спал тяжкий груз. Мужчина относится к перерождению падших уже куда спокойнее, чем после первого раза. У него не подкашиваются ноги, да и тело не трясётся в волнительной дрожи. Но благодарность всё равно наполняет его разум.  — «Слава тебе, Господь».       — Но… Хиним, ты же соврал ему, — осторожно подмечает священник, подходя к нему и заглядывая в его глаза. — Ты не хочешь каяться, ты ни о чём не сожалеешь. Ты не пытаешься спастись.       На его лице отражается тень ужаса, когда мужчина понимает, по поведению Хинима, что он прав. Падший просил помощи не за себя. Он не будет делать ничего, чтобы переродиться. И это действительно страшно.       — Меня уже не спасти, Хёкджэ. Не думай об этом, — коротко отвечает падший, задумчиво покачивая головой. — А касаемо лжи… я всё равно буду присматривать за ним, так что отчасти я не соврал.       Хёкджэ тянется вперёд, чтобы возразить, но ему не дают это сделать. От слов Хинима становится всё страшнее.       — Да и я должен был сказать это. Иначе он бы не ушёл с чистой душой.

***

      Переживания последних дней плохо сказываются на Хёкджэ: он с трудом открывает глаза поутру и медленно поднимается на ноги, еле удерживая равновесие. Хиним оставил его поздно вечером, чтобы выяснить, что стало с Гренкой, так что в квартире сейчас на удивление тихо. Но надолго ли?       — Да ты на ногах еле стоишь! — возмущается падший, появившийся в квартире через несколько минут. Он настойчиво подталкивает мужчину в сторону дивана, не давая ему даже переодеться на сутану. Священник вяло пытается сопротивляться, но стоит Хиниму прикоснуться к его руке, как лицо падшего становится крайне встревоженным.       — Ты весь горишь… — Хиним силой заставляет его лечь обратно в постель, и стоит мужчине коснуться головой подушки, как он мгновенно проваливается в беспокойное болезненное забытье. Сил противостоять этому огню практически нет, так что мужчина дремлет, ворочаясь от жара, охватившего тело.       Через несколько часов Хёкджэ снова просыпается с гудящей головой. Приподнявшись на постели, мужчина облизывает пересохшие губы и тянется к сотовому телефону, с ужасом смотря на время. Он опоздал в собор.       — Лежи уже и не дёргайся, — бурчит подошедший Хиним, выхватывая у Хёкджэ телефон и убирая его подальше. Священник упирается рукой о диван и пытается встать, невзирая на то, каким недовольным становится падший.       — Мне нужно… — хрипло пытается пояснить мужчина, но его совсем не слушают, садясь рядом и отжимая полотенце, взятое из тазика с водой, неизвестно когда оказавшегося около дивана.       — Никуда тебе не нужно, Хёкджэ. Ты болеешь, а из собора уже звонили. Я сказал, что ты отлежишься несколько дней, — спокойно поясняет падший, прикладывая влажное полотенце к лбу священника. — Не спорь и отдыхай.       У мужчины не хватает слов, чтобы выразить всё возмущение. Священник не может брать дни отдыха. Да и чтобы его спокойно отпустили из собора, было ли такое хоть раз?  — «Не было, потому что ты в любом состоянии идёшь на работу», — услужливо напоминает совесть, и на сердце Хёкджэ становится неспокойно. Он не умеет беспокоиться о себе. Он нужен прихожанам.       — Слушай, я не собираюсь тебе врать. По телефону сказали, что отдых ты заслужил, тебя подменят и что скоро будет важный визит сверху, к которому ты должен быть здоров, — Хиним проявляет недюжинное терпение, чтобы уложить священника обратно в постель. — Позволь себе хоть немного расслабиться.       — Да как я могу… — голос Хёкджэ хриплый, глухой, точно из-за отголоска сознания, но в итоге мужчина сдаётся. Он сейчас до двери-то сам не дойдёт, а в собор его Хиним точно не пустит. Уже более расслабленно устроившись на постели, мужчина еле заметно хмурится:       — Хорошо. Но только один день.       — Какой один день, ты, при… ащ! — Хиниму опять хочется выругаться, но он вовремя останавливает себя. Поправляя полотенце на лбу священника, падший получше укрывает его одеялом и медленно прикасается ледяными пальцами к бледной коже мужчины. Хёкджэ хрипло хватает ртом воздух и невольно упирается щекой в эту холодную ладонь, хоть немного охлаждающую жар, охвативший, казалось, не только его тело, но также разум и душу.       — Можешь принести попить? — робко просит мужчина, виновато поглядывая на Хинима. Он не хочет быть обузой для падшего, ему неловко просить его хоть о чём-то, и гневный взгляд падшего заставляет Хёкджэ поёжиться.  — «Он злится… и совершенно справедливо». Но эта секундная злость быстро превращается в беспокойство, что удивляет священника ещё больше.       — Я злюсь только на то, что ты решил, будто недостоин помощи, — падший поглаживает горячую щёку мужчины, невольно вздрагивая от того, что Хёкджэ сейчас кажется бледнее, чем фарфоровая кожа Хинима. — Не только попить. Ещё и приготовлю что-нибудь, и таблетки примешь, договорились?       Хёкджэ побаивается того, что ему может предложить Хиним в качестве еды, так что неопределённо пожимает плечами. Да и есть, честно говоря, не особо хочется. А вот пить…       — Я быстро. Отдыхай, — холодные пальцы падшего зарываются в тёмные волосы священника, всё тем же ледяным прикосновением касаясь макушки, в которой что-то болезненно тукает. Хёкджэ хочет сказать, что подождёт, что Хиним может не торопиться, но снова проваливается в сон, когда боль в голове потихоньку отступает.

***

      — Эй, проснись ненадолго. Тебе нужно поесть, — взволнованный голос над ухом заставляет Хёкджэ вздрогнуть и резко открыть глаза. Хиним снова сидит рядом, а совсем неподалеку пахнет горячей едой.       — Сколько я проспал? — уже пободрее спрашивает мужчина, понемногу приподнимаясь и усаживаясь на диване. Падший коротко косится в сторону окна и неопределённо качает головой:       — Ну… полдня точно, — этот ответ заставляет священника виновато вздохнуть. У него не было сил даже на привычное утреннее правило, слабость слишком сильно завладела его телом.       — Выглядишь получше, — тем временем подмечает Хиним, придирчиво оглядывая священника. Падший убирает полотенце со лба мужчины и прикладывает к нему ладонь, видимо, пытаясь определить, есть ли у Хёкджэ жар. Но священник определённо ощущает себя намного лучше, чем несколько часов назад, так что Хиним успокаивается. Падший берёт с тумбочки миску с супом и протягивает её Хёкджэ:       — Поесть сможешь или покормить тебя?       — Нет, я сам смогу, — торопливо вскидывает голову мужчина, принимая миску и рассматривая её содержимое. Овощные бульоны он тоже делает, периодически. Но священник узнаёт в ингредиентах кое-что ещё, отчего начинает коситься на падшего:       — Хиним, я не ем мясо.       — Во-первых, это курица, — бурчит падший, обиженно скрещивая руки на груди, как будто мужчина умудрился задеть его чувства кулинара. — Диетическая и полезная птичка. Во-вторых, тебе нужно силы восстановить, на ногах-то не удержишься. Ну и в-третьих, ты же хотел за сутки поправиться? Хотел. Так что ешь и не выпендривайся.       Против последнего аргумента Хёкджэ бессилен. Он действительно собирается завтра отправиться на работу, в каком бы состоянии он не был. Да и от Хинима сейчас не сбежать, а добровольно он вряд ли его оставит, так что…       — Ладно, — вздыхает мужчина, отпивая немного горячего бульона. Пахнет действительно очень ароматно, да и тепло, скользнувшее в горле, немного расслабляет, так что Хёкджэ даже не замечает, как…       — А ты улыбаешься, — тихо подмечает падший, облегчённо выдыхая, пока он наблюдает за происходящим. Священник коротко бормочет себе под нос извинения, после чего принимается за еду.       — Не понимаю, за что ты извиняешься. Это я должен просить прощения, Хёкджэ, — поправляет его Хиним, не мешая есть. — Из-за меня ты истощен. Прости за это, но ты и вправду наш последний шанс.       — Всё хорошо, Хиним, — останавливает его мужчина, старательно пережёвывая небольшие кусочки куриного мяса. Кажется, падший специально нарубил их очень мелко, чтобы Хёкджэ было удобнее есть.       — И… вышло действительно вкусно. Спасибо за помощь.       — Я же могу тебя попросить? — Хиним слишком легко принимает благодарность мужчины, коротко кивая на его слова. Сейчас его беспокоит нечто другое, и падший задаёт свой вопрос, не дожидаясь ответа:       — Послушай, я понимаю, что ты привык к скромной еде. Но давай ты хоть иногда будешь есть мясо?       Хёкджэ открывает было рот, чтобы отказаться, но падший заглядывает в его глаза, продолжая говорить:       — Знаю, ты против. Но пойми, ты очень сильно изматываешь себя. Хотя бы пока ты нам помогаешь, позволь последить за твоим рационом. Я не собираюсь кормить тебя чем-то вредным. Пожалуйста, Хёкджэ. Тебе нужны силы.       Помалкивая, мужчина обдумывает слова Хинима. Раз падший говорит о том, что это их последний шанс, может ли священник поступать так опрометчиво и отказываться? Закусывая губу, священник опускает руки с миской супа на свои колени, и в тишине его желудок протестующе урчит, по достоинству оценивая сытный бульон с курицей. Хёкджэ молчит, а Хиним начинает улыбаться настолько довольно, что мужчина понимает — его снова подловили, так что отказаться священник уже не сможет.       — Хорошо, давай попробуем.

***

      В итоге на второй день Хёкджэ тоже не удаётся отправиться в собор. Всему виной громкие крики Хинима, практически пригвождающие его к дивану:       — Ты сам отказался вчера пить таблетки, и у тебя снова жар! Так что сиди и не рыпайся, — в глазах падшего пляшут молнии и периодически взрываются снопы света, так что мужчина опасливо принимает решение отсидеться дома, а лучше — спрятаться от этого сердитого существа под одеялом, пока тот не уйдёт в аптеку, вычитав с самого утра рецепт какого-то тонизирующего чая.       — Вот выдумает ведь… — невольно Хёкджэ улыбается, осторожно добираясь до ванной комнаты, чтобы принять душ, пока падшего нет в квартире. Хоть тот и обещал не лезть в ванную при мужчине, священника всё равно не покидает беспокойная мысль, что Хиним может нарушить своё слово чисто из любопытства.       После бодрящего душа мужчина и вправду чувствует себя лучше, так что к приходу Хинима он уже сидит на кухне, закутанный в плед, и с наслаждением пьёт горячий чай.       — Вижу, ты идёшь на поправку, — падший ставит пакет на стол и рефлекторно треплет влажные после душа волосы священника. Хёкджэ прерывисто кашляет, убирая кружку на стол. Не то, чтобы он против такого действия, но вышло это довольно неожиданно. Хиним тоже неловко отскакивает от мужчины, отводя взгляд в сторону. Кажется, тот привык заботиться о младших падших, вот и…       — Кхм… знаешь, нам нужно поговорить, — Хиним отодвигает стул и садится рядом с Хёкджэ, убирая пока пакет в сторону. Мужчина вопросительно смотрит на падшего, пока тот продолжает говорить:       — Ты постоянно думаешь о том, что все люди хорошие. Это похвально, конечно, но реальная жизнь совсем не такая.       — Ты собрался переубеждать меня? — мягко улыбается священник, с любопытством поглядывая на Хинима. Ему становится даже интересно, что тот собрался делать.       — Расскажешь мне какую-то историю из прошлого твоих ребят?       — Да. Нет. Вернее, не сейчас, — неловко бормочет Хиним, нахмурившись от этого беззлобного подкола со стороны мужчины. — Эй, не сбивай меня, я ведь серьёзно!       — Ладно-ладно, извини, — продолжает улыбаться Хёкджэ, сдерживая желание прыснуть от смеха прямо в кружку с чаем. Давно ему не было так весело. Или это рассудок помутнел после слабости? Падший покачивает головой, постепенно успокаиваясь.       — В общем, ничего не бойся. Это будет полезно для тебя, — с этими словами Хиним формирует в руке серый сгусток дыма, а после резко дует на свою ладонь, отчего дым попадает в глаза священника прежде, чем тот успевает сомкнуть веки.       — Что? — вскрикивает мужчина, начиная тереть глаза руками. На мгновение к его глазам словно прикасаются чем-то посторонним, вызывая раздражение, а после это царапающее ощущение исчезает без следа.       — Ты что делаешь?       — Не три глаза, сейчас привыкнешь. Так ты сможешь видеть других падших даже без моего присутствия рядом, — советует Хиним, пока Хёкджэ убирает руки от лица и осторожно оглядывается. Кажется, ничего не изменилось…       — Пошли, — падший берёт мужчину за руку и тянет куда-то. Ничего не понимая, священник поднимается на ноги и идёт за Хинимом в ванную комнату. Заводя Хёкджэ вовнутрь, Хиним мягко разворачивает мужчину за плечи к зеркалу, выглядывая из-за спины священника:       — Ничего нового не замечаешь?       Хёкджэ коротко окидывает своё отражение, особенно глаза, пристальным взглядом, но ничего странного в себе не находит. Однако падший не отпускает его, не давая точного ответа, так что приходится продолжать смотреть.       Внимание мужчины тем временем привлекает странное сияние в области груди. Он прикасается к телу рукой, но свет идёт словно изнутри, легко проходя сквозь пальцы.       — Что это? — тихо шепчет священник, оборачиваясь к Хиниму. Тот улыбается крайне довольно, понимая, что его «подарок» оценили по достоинству. Вот только о странном жесте со стороны падшего Хёкджэ и думать забывает, так как ответ Хинима приводит священника в состояние шока:       — Это твоя душа, Хёкджэ.