Protege moi.

      — Так выглядит душа? — тихо переспрашивает мужчина, с изумлением ощупывая свой торс и рассматривая себя в зеркале. Хиним так и стоит за его спиной, с лёгкой улыбкой наблюдая за этим.       — Да, это твоя душа. Хочешь посмотреть поближе?       — А… это не опасно? — взволнованно дышит Хёкджэ, снова поворачиваясь к Хиниму. Соблазн, конечно, большой. Священнику не приходилось видеть прежде ничего подобного. Но с другой стороны, звучит… страшновато.       — Со мной — нет. Я же обещал защищать тебя, — спокойно поясняет падший, прекрасно понимая опасения священника. Он не торопит и не настаивает, поясняя взволнованному мужчине своё предложение:       — В нашу первую встречу я сказал тебе, что твоя душа будет в безопасности у меня. Так что всё будет хорошо. Ну что, хочешь?       — Д-да, я хочу, — Хёкджэ покусывает нижнюю губу, переминаясь с ноги на ногу. Как обычно говорят: и хочется, и колется. Но всё-таки священник согласно кивает головой, понимая, что любопытство сейчас выдаёт его с головой. Хиним чуть улыбается, придвигаясь ближе, и протягивает руку к груди Хёкджэ.       — Хорошо. Тебе не будет больно, я обещаю. Я не собираюсь вредить тебе, — предупреждает падший, не торопясь и дожидаясь решения мужчины. Хёкджэ делает глубокий вдох и коротко кивает, самостоятельно двигаясь навстречу Хиниму.       В следующий миг мужчина с удивлением наблюдает, как рука Хинима проходит сквозь его тело, медленно и неторопливо. Как падший и обещал — ощущение тягучее, постороннее, но не болезненное. Хёкджэ вздрагивает, когда Хиним прикасается к его душе, и невольно издаёт шумный вдох, боясь пошевелиться, пока падший осторожно достаёт из него небольшую сияющую искру.       — Разве можно так вынимать душу из тела? — с опаской спрашивает Хёкджэ, наблюдая за тем, как Хиним бережно держит то, что он называет душой, в своей руке.       — Просто посмотри поближе, и я её тут же верну, не беспокойся, — мягко отвечает падший, протягивая раскрытую ладонь к мужчине. Священник понемногу успокаивается, видя, что Хиним не собирается причинять ему вред.  — «Как я мог так плохо о нём подумать…» Он виновато опускает голову, рассматривая эту искру, и вздрагивает, когда та начинает темнеть с одной стороны.       — Хэй, Хёкджэ, не загоняйся ты так. Я всё понимаю, правда, — Хиним прикасается другой рукой к искре со стороны темнеющего бока и совсем легко проводит по ней пальцами. Хёкджэ от неожиданности шумно хватает ртом воздух, наблюдая, как темнеть его душа перестаёт, возвращаясь в первоначальное состояние.       — Как я и говорил, ты слишком громко думаешь, — фыркает падший, однако, оставаясь неподвижным. — Успокойся. Любой бы на твоем месте заволновался. Но ты мне доверяешь, так что можешь убедиться сам, что твоя душа в безопасности.       — Я могу её потрогать? — Хёкджэ постепенно успокаивается, протягивая руку к ладони Хинима. Падший кивает и придвигается вперёд ещё немного, чтобы мужчина мог провести пальцами по небольшой искре. Оглядывая её с искренним изумлением, священник замечает нечто странное, что начинает его волновать:       — Слушай, а… а что это за пятна? Это грехи?       — Это? — Хиним медленно прикасается пальцем к одному из тёмных пятнышек, отчего внутри Хёкджэ ощутимо ёкает сердце, как будто пытаясь напомнить что-то, давно забытое. — Нет, не совсем. Это из-за чего у тебя на душе неспокойно. Но всё у тебя будет хорошо, только слушай меня, ладно?       Мужчина понимающе кивает, не задавая больше вопросов. Хёкджэ больше всего удивляет, что его душа достаточно… светлая. Священник бы ещё долго рассматривал свою душу, но падший сам торопит его, заволновавшись.       — Так, тебе отдыхать нужно. Давай-ка вернём её на место, — тихо предлагает Хиним и снова прислоняет ладонь к груди Хёкджэ, мягким движением возвращая искру обратно. Священник покачивается от неожиданности, ухватившись рукой за раковину.       — Всё хорошо? Ты как? — беспокойно спрашивает падший, заглядывая в глаза священника и аккуратно прикасаясь пальцами к его щекам. — Нормально?       — Да, — чуть улыбается мужчина, благодарный за такой подарок: возможность увидеть свою душу. — Да, я в порядке.

***

      — Что происходит? — Хёкджэ взволнованно осматривает прихожан издалека, не понимая, что изменилось. Кажется, всё как обычно, но почему-то он словно видит их души: у кого-то светлее, у кого-то очень тёмные. И на исповеди, когда священник внимательно слушает, как прихожане рассказывают о своих грехах, на каких-то фразах искры начинают покрываться плотной пеленой.       — Значит, врут они, Хёкджэ. Или недоговаривают. Чиновники воруют, аптекари обманывают. А все приходят в собор и с честными глазами убиваются из-за того, что пост не держат, — подсказывает Хиним, так и держась неподалёку. В последние дни он не рассказывал мужчине про других падших, давая восстановиться. Хёкджэ понимает это, но всё равно испытывает чувство неловкости. Он обязательно расспросит Хинима, когда привыкнет к этому «подарку» от падшего.       — И что, все врут? — священник становится печальным, наблюдая за проходящей мессой. Возможно, всё дело в том, что люди не видят души друг друга, ведь тогда невозможно было бы умалчивать хоть о чём-то.       — Нет, не все, — холодная рука прикасается к щеке Хёкджэ, аккуратно поворачивая его голову в сторону одной из прихожанок, взрослой женщины, которую мужчина видел периодически в соборе. — Вот она, например, не врёт.       Священник припоминает прихожанку, на которую указывает падший, и в изумлении покачивает головой:       — Но она не была ни на одной исповеди. Всегда молчит, держится в стороне, да и…       — Не обязательно что-то говорить, чтобы быть чистым душой, правильно? — Хиним, на удивление, чуть улыбается, наблюдая за тем, как изумлённо вытягивается лицо священника. — Кажется, этому меня научил твой пример. Да и присмотрись к её душе. Я дал тебе это зрение не для того, чтобы расстраивать и уменьшать твою веру в людей.       Хёкджэ кажется, что на этих словах падший даже хихикает, но в итоге мужчина делает глубокий вдох и послушно бросает взгляд на искру, которая является душой прихожанки. Невзирая на несговорчивость, женщина определённо нуждается в поддержке, вот только сказать об этом не решается. Из-за этого священнику снова становится стыдно, что это он недоглядел, что в его приходе кто-то не может найти покой.       — Не вини себя, Хёкджэ. Как у вас говорится: все совершают ошибки, правильно? — мужчине снова начинает казаться, что над ним издеваются, но падший улыбается шире, убирая руку священнику на плечо и чуть сжимая его пальцами. И этот жест немного успокаивает Хёкджэ, ровно до той поры, пока месса не заканчивается, и в огромные двери собора не заходит тот самый «важный гость» в сопровождении священников и дьяконов из центрального собора.       Плечо Хёкджэ пронзает острая боль: Хиним не может сдержаться и сильно царапает кожу мужчины через одежду, сжимая пальцы. Священник тихо ахает, и это приводит падшего в чувство. Бормоча извинения сквозь стиснутые зубы, он ослабляет хватку, но отпустить плечо мужчины попросту не способен, из-за эмоций, охвативших его. Хёкджэ невольно бросает взгляд на падшего, пытаясь понять, что происходит. Но, увы, когда мужчина узнаёт того, кто решил посетить их скромный собор, вопросов становится ещё больше.       — Патриарх Чхве…

***

      — Мне лучше уйти отсюда. Прямо сейчас, — хрипло рычит Хиним, наконец, выпуская плечо мужчины из своей хватки и делая шаг назад.       — Но… почему? — Хёкджэ удивлённо поворачивается следом за ним и замирает на месте, когда слышит, как его окликают.       — Отец Ли? — мужчина оборачивается на незнакомый, уверенный голос, и цепенеет на месте, со смущением наблюдая за тем, как к нему приближается сам патриарх Чхве. Облачённый в одежду для официальных визитов, с золотой вышивкой, высокий и статный Чхве Шивон подходит ближе, уверенно направляясь к священнику. Следом за ним спешит привычная для масштабных мероприятий свита, хоть и в меньшем составе, по сравнению с выходами патриарха "в люди" во время праздников. Пользуясь возможностью, Хёкджэ успевает окинуть взглядом мужчину, чтобы подметить для себя, что вживую Чхве Шивон кажется куда моложе — священник не дал бы ему больше сорока лет. Замешкав, Хёкджэ стыдливо переводит взгляд в пол, понимая, что таращиться на патриарха — верх неприличия, но вот только смотрит Чхве Шивон вовсе не на Хёкджэ, смиренно опустившего голову перед священнослужителем с таким высоким саном. Мужчине кажется, что мудрый патриарх понимает намного больше, чем кажется, хотя бы потому, что тот глядит своими тёмными глазами буквально сквозь него.       — Приветствуем Вас в соборе Мёндон, Ваше Блаженство, — учтиво отзывается священник и дожидается, когда патриарх протягивает к нему руку с крупным перстнем, чтобы коротко прикоснуться к кольцу губами.       — Вы обратили внимание на нашего отца Ли, Ваше Блаженство? — вежливо интересуется местный епископ, поравнявшись с говорившими. Хёкджэ не видит Хинима, но почему-то сейчас он чувствует, что происходит нечто важное. Падший по-прежнему злится, но находится рядом, неосязаемый для других.       — Да, думаю, отец Ли очень способный. Где я могу поговорить с ним наедине? — Шивон растягивает губы в улыбке, и, разумеется, никто ему не смеет отказать.

***

      — Происходит что-то нехорошее, Хёкджэ, — предупреждает Хиним, шагая следом за Хёкджэ, который пропускает епископа и патриарха впереди себя.       — Ты же хотел уйти, — шепотом отзывается мужчина, стараясь не выдавать, что он с кем-то разговаривает. И только задумавшись о том, что падший действительно может уйти, оставить его сейчас, священника пробивает некрупная, но ощутимая дрожь. Он не знает, что будет дальше, но хочет ощутить эту поддержку, которую оказывает ему Хиним в последние дни. Возможно, Хёкджэ не волновался бы так, если бы не знал, что патриарх как-то связан с падшими. И мысль, что Чхве Шивон почему-то не смог помочь несчастным душам, крайне беспокоит священника.  — «Можешь ничего не пояснять сейчас, только не уходи, пожалуйста», — просит мужчина, так разнервничавшись, что теперь он не может найти силы даже поднять голову, еле переставляя ноги следом за старшими по сану.       — Мне это не по душе, но я буду рядом. Дыши глубже, — тихо советует Хиним, снова прикасаясь к оцарапанному плечу, но в этот раз уже мягче, словно извиняясь. И, хоть царапины реальны, да ещё и щиплют, холод от руки падшего уже привычен, и почти сразу дарит покой на сердце. Хёкджэ слушается и прерывисто дышит, понемногу успокаиваясь.       Тем временем они добираются до просторной, светлой комнаты, где служители собора переодеваются для литургии. Хиним помалкивает, с любопытством осматриваясь в помещении, в которое для простых людей нет доступа, а епископ рассыпается в почтительных словах и поклонах, отступая к двери и зыркая на Хёкджэ, пытаясь намекнуть, что тот должен вести себя максимально учтиво. Но эти предостережения напрасны: мужчина предельно вежлив сам по себе, и странно, что старший по сану об этом забыл. Видимо, всё дело в статусе важного гостя.       Когда шаги в коридоре стихают, а к нему по-прежнему не обращаются ни с какими вопросами, священник недоумённо подаёт голос:       — Так зачем Вы хотели меня видеть?       Шивон садится на стул, стоявший недалеко от окна, и довольно бесцеремонно закидывает ногу на ногу, хмуро оглядывая священника. Он полностью игнорирует вопрос, думая совсем о другом, но Хёкджэ всё равно получает ответ от старшего по сану:       — Давно не виделись, Хиним.       — Что? — невольно вздрагивает священник, резко оборачиваясь на падшего. По словам Гренки он, конечно, понимает, что эти двое знакомы, но Хёкджэ даже не мог предположить, что Шивон до сих пор видит Хинима.  — «Неужели тоже подарок в виде зрения…» Непонятно почему, но мужчина чувствует себя неуютно, как будто кошки на сердце скребут.       — Нет, ты первый, кому я открыл зрение. Он получил его от кого-то другого, и лучше тебе не знать, от кого, — бурчит падший, скрещивая руки на груди. Хёкджэ рефлекторно втягивает голову в плечи, ощущая себя крайне неловко из-за слов Хинима. Мужчина не понимает, что происходит: то ли он начинает думать всё ярче и порывистее, то ли падший уже понимает его настолько хорошо, что может знать наверняка, о чём священник думает. Однако мужчине совсем не нравится атмосфера, возникшая в этой комнатке.       — Хиним, повежливее, — коротко шипит Хёкджэ, суетясь и вспоминая о правилах приличия. — Нельзя быть таким неучтивым.       — Всё в порядке, отец Ли, — Шивон улыбается, что мужчина воспринимает как удивительный дар терпения, и хочет было извиниться за падшего, но патриарх продолжает говорить достаточно насмешливым тоном. — Чего ещё можно ожидать от прислужника Сатаны?       Нервно сглатывая, Хёкджэ переводит взгляд с патриарха на падшего и обратно. Чхве Шивон словно высказал сейчас его сомнения, однако, мужчина не торопится верить этим словам. За всё время, сколько он знает Хинима, священник всё больше убеждается в том, что тот куда лучше, чем кажется.       — Он не прислужник Сатаны, — спокойно поправляет патриарха мужчина, стараясь не выглядеть враждебным. Проблемы со старшими по чину ему не нужны, да и от слов Шивона отмахнуться просто так Хёкджэ не может. Священник логично решает, что произошло какое-то недоразумение и, если он прояснит ситуацию, то Чхве Шивон может и переменить своё мнение о падших.  — «Ведь, если они знакомы, то он сможет помочь?..»       — И давно вы знакомы?       — От всей его компании Бог отвернулся, — пожимает плечами Чхве Шивон, говоря о таких ужасных вещах как о чём-то обыденном. В какой-то мере священника это не удивляет: патриарх наверняка видел ситуации и страшнее, потому и держится хладнокровно и уверенно. А вот Хиним понемногу начинает закипать, оставаясь, однако, на месте, как его Хёкджэ и попросил.       — Довелось познакомиться, — спокойно добавляет патриарх, продолжая вести себя абсолютно расслабленно, в контраст нервной дрожи священника и злому шипению падшего. — Как видишь, я эту заразу одолел. И тебе советую. Ты знаком с его друзьями?       — Ну… — Хёкджэ смотрит на побледневшего Хинима, еле сдерживающегося, чтобы не сорваться, и медленно кивает, решая не умалчивать об этом. — С парочкой точно знаком.       — И ты решил им помочь, я правильно понимаю? — Шивон откидывается на спинку стула, сцепляя вместе пальцы рук. — Не пойми меня неправильно, я правда знаю больше, чем ты. Они сами выбрали свою судьбу.        — «Я знаю больше». Эта фраза въедается в разум Хёкджэ и бьётся в голове напуганной птицей, отчего у него начинают дрожать руки. — «Это же не значит, что…»       — Помогать этим бесам — это богохульство, — тем временем продолжает говорить патриарх, продолжая уверенно усмехаться. Мужчина снова вздрагивает, чувствуя, как его мир рушится после того, что говорит дальше Шивон:       — Поступи, как я. Заставь их гореть.       Хёкджэ понимает, что половина вопросов в его голове находят ответы сами собой. Патриарх, который должен быть ближе к Господу, проклял несчастных падших. Всё это попросту не укладывается в единую картину. Что-то не сходится.  — «Но почему… зачем?..»       — Ты ошибаешься, Шивон, — выпаливает падший, ухватывая пошатнувшегося священника обеими руками за плечи, чтобы тот ненароком не повалился на пол. — Хоть ты и постарался, горел только я.       — И поделом тебе, нечисть, — хмыкает патриарх, поправляя своё одеяние. Мужчина таращится на Шивона без стеснения, замечая, что тот старается скрыть недовольство, продолжая говорить:       — И вообще, отойди от отца Ли, искуситель.       — Но зачем Вы это сделали?! — вскрикивает Хёкджэ. Мужчина еле как держится на ногах, испуганно качая головой, словно пытаясь вытряхнуть ужасающую правду из своих мыслей.  — «Нет… нет…» Хиним стискивает зубы ещё крепче, до ужасного скрипа, но не отпускает священника, пока тот не находит силы стоять ровно.       — Он пытался соблазнить меня, — насмешливо отзывается Шивон, рассматривая падшего и священника. — Под стать своему греху. Тогда я и понял, что спасения для этих бесов нет и не будет.       — Ах ты… — Хиним дёргается вперёд, закатывая рукава пиджака. Опасаясь, что тот рискнёт ударить патриарха, Хёкджэ, пользуясь тем, что из-за его слабости падший стал материальным, отчаянно цепляется за руку Хинима, удерживая того на месте.       — Стой! Пожалуйста, стой… — просит мужчина, умоляюще глядя на падшего. Тот шумно фыркает, но слушается, отступая назад.       — Вот видишь? Об этом я и говорил, — довольно покачивает головой патриарх, лениво указывая на Хинима. Хёкджэ крепко держится за руку падшего, боясь отпускать его, но Хиним делает глубокий вдох, куда спокойнее глядя на Чхве Шивона, который тем временем старается убедить мужчину в своей правоте:       — Удивительно, что он тебя слушается. Правда, это всё равно его не спасёт.       — Ты можешь врать людям, Шивон. Можешь врать Хёкджэ. Но хоть перед Богом не лги, — каждое слово Хинима словно пропитано льдом, он бьёт словами умело и, видимо, в самую уязвимую точку, так как патриарх мрачнеет, пока падший продолжает говорить.       — Я не делал ничего такого, — после этих слов Хиним делает небольшую паузу и улыбается так широко и самодовольно, что даже Хёкджэ становится не по себе, что уж говорить о Шивоне, чьё лицо чуть ли не зеленеет от охватившей его ярости, пока падший говорит дальше. — Ничего, о чём бы ты не попросил меня сам.       — А ну, замолчи! — патриарх резко поднимается с места и делает шаг вперёд, к падшему, но возможную драку, или ещё что похуже, предотвращает сам священник: Хёкджэ встаёт между ними, закрывая собой Хинима.       — Думаю, Вам лучше уйти. Епископ, должно быть, волнуется, — спокойно предлагает мужчина, не подпуская Шивона к Хиниму. Патриарх хмурится, шумно выдыхая, однако, не возражает против такого предложения.       — Дорогу я сам найду. А Вы, отец Ли, лучше поинтересуйтесь у своего друга о его грехе, — бросает Шивон, подходя к двери и хватаясь за дверную ручку.       — Он сам расскажет, если захочет, — неопределённо пожимает плечами Хёкджэ, слыша, как хрипло дышит Хиним, потерянный и разбитый. Кажется, эта встреча действительно измотала его. Лишние вопросы попросту улетучиваются из головы. Сейчас это не так важно.       — Отец Ли, Вы или со мной, что означает — с церковью, или против меня. Подумайте над этим, — фыркает Чхве Шивон и сильно хлопает дверью, покидая комнатку.

***

      — Хиним, подожди, — негромко зовёт Хёкджэ, нагоняя падшего в общей части собора. Тот идёт, почти не глядя по сторонам, и мрачнея всё больше.       — Что ты хочешь сейчас услышать? Решил задать вопросы, какие он и просил? — рявкает Хиним, резко поворачиваясь и окидывая мужчину разъярённым взглядом. Священник оглядывается, чтобы убедиться, что рядом никого нет: все заняты проводами патриарха Чхве, потому эта часть собора пустует. Его должно удивить, что после разговора наедине епископ не бегает в панике, желая отыскать его и выведать все подробности. Но об этом Хёкджэ не думает. Не беспокоят — и на том спасибо.       — Пожалуйста, не уходи сейчас. Идём со мной, — просит мужчина и идёт в сторону комнаты для исповеди. Помедлив, падший идёт за ним, с трудом сдерживая рвущийся наружу гнев.       — Я очень зол, Хёкджэ. Зачем мы здесь? — спрашивает Хиним, оглядывая уже знакомую для него комнатку. Здесь он и рассказал о себе мужчине не так давно. Правда, по сравнению с их первой встречей, когда Хиним был уверен в себе, упрям и смел, сейчас падший выглядит совершенно иначе. Хиниму действительно плохо, священник понимает это по словам, которые слетают с губ падшего, острые, как ножи:       — Зачем? Заставишь меня молиться? Будешь убеждать, что все люди хорошие, даже он? Это не так, Хёкджэ. Мир не такой, как тебе кажется.       Хиним отворачивается от священника, сжимая руки в кулаки и сглатывая, чтобы сдержать поток ругательств, которые рвутся наружу. Хёкджэ внимательно смотрит на него, после чего принимает решение — и подаётся вперёд, разворачивая падшего к себе, а после обнимает Хинима за плечи, придвигаясь ближе, к его холодной груди.       Злость падшего, может, не уходит сразу же, но тот точно удивлённо замирает на месте, не зная, как ему реагировать на то, что происходит. Священник робко обнимает Хинима крепче, продолжая молчать, и практически не шевелится. Несколько секунд тишины, за время которых Хёкджэ зажмуривает глаза, боясь спугнуть страдающую душу, а после падший всё-таки подаёт голос.       — Что ты делаешь, Хёкджэ? — совсем тихо спрашивает Хиним, взволнованно делая глубокий вдох и, однако, не отталкивая священника. Мужчина не открывает глаз, потянувшись ещё немного ближе и укладывая подбородок на плечо падшего.       — У тебя душа болит, — шепчет священник, осторожно проводя пальцами по шее Хинима. Мужчина надеется, что это хотя бы немного поможет падшему, но тот лишь тихо фыркает.       — У меня нет души. И уже очень давно, — с неким сожалением произносит Хиним, но Хёкджэ не отстраняется и запрещает себе даже думать о том, чтобы принять самостоятельность и упрямство падшего и отступить. Он прекрасно знает, каково это: когда всё внутри рвётся на части.       — Но тебе плохо, — тон голоса священника очень мягкий, осторожный. Продолжая обнимать Хинима, мужчина надеется, что тот не оттолкнёт его. В его голове куда более упорядоченные мысли, чем у падшего, судя по всему, но сердце всё равно быстро колотится:       — Не запирай это в себе, пожалуйста.        — «Пусть он позволит поддержать его, Отче. Ты бы не позволил душам переродиться, если бы отвернулся от них. Я обещал помочь, я не предам его. Но помоги мне подобрать нужные слова, Господи», — умоляет Хёкджэ, надеясь, что он не думает слишком громко. Над ухом раздаётся тихий смех, а после холодные руки обвивают талию священника, когда падший сам прижимает мужчину плотнее к своей груди, принимая его попытку оказать сочувствие и поддержку.       — Ты уже нашёл нужные слова, Хёкджэ, — признаётся Хиним, неловко вздрагивая, когда священник медленно поглаживает его по спине через ткань пиджака. Мужчина натыкается пальцами на какие-то странные бугры, но списывает это на мятую одежду, да и падший явно нервничает, когда Хёкджэ опускает руку хоть немного ниже плеч, так что священник прикасается только к верхней части спины, оставляя вопросы на потом. Мужчине важнее то, что от его прикосновений падший постепенно успокаивается, да и слова Хинима удивляют его всё больше.       — Давай постоим так немного. Это… действительно успокаивает, — просит падший, прикасаясь ледяными пальцами к пояснице священника. — И… спасибо.