Protege moi.

      После встречи с патриархом Чхве, Хиним пропадает. Хёкджэ это кажется странным, но интуиция настойчиво постукивает в его голове.  — «Это ещё не конец».       Священник не может решить точно, что он думает о сложившейся ситуации. Визит Чхве Шивона, подарок от Хинима в виде особенного зрения и порывистые действия самого мужчины в комнате для исповеди — всё это вихрем кружится в голове Хёкджэ, отчего тот, пожалуй, даже рад в этот вечер остаться один. Ему нужно много о чём подумать.       Мужчина понимает, что слова патриарха пробуждают в нём множество сомнений. Чхве Шивон словно говорил Хёкджэ то же, о чём священник думал не так давно: «Ты многого не знаешь», «У Хинима много тайн», и, самое страшное — «Он не может рассказать тебе всё». А ведь в словах патриарха есть разумное зерно: священник не знает, что на самом деле происходит с падшими, когда те исчезают, растворяясь без следа. Хиним определённо становится спокойнее, всё идёт так, как хочет этот падший, но разумно ли это? Возможно, Чхве Шивон в чём-то прав, и мужчина совершает ошибку?       — Нет, нет, я не буду принимать решения поспешно, — убеждаёт Хёкджэ сам себя, стараясь выровнять дыхание, сбившееся от изматывающих мыслей. — Я должен верить патриарху, но… я же не сделал ничего плохого, правда?       Некстати вспоминается, как священник позволил себе немного больше, чем полагается, когда обнял Хинима, чтобы успокоить и удержать на месте, чтобы падший не наделал глупостей сгоряча. И, как ни странно, это единственное, за что Хёкджэ испытывает стыд. Не за открытый, хоть и максимально учтивый отпор патриарху, не за то, чем он занимается, считая это правильным — священник не ощущает вину за эти действия. Но мысли о том, как он сам прижался к падшему, обнимая его за плечи, сбивают и путают всю картину.       — Я боюсь, Господи, — признаётся Хёкджэ, глядя на распятие на стене, когда мужчина встаёт на привычное ночное правило. — Я боюсь ошибиться. Я боюсь сделать хуже несчастным душам, ведь… ведь Ты позволил двоим переродиться. Но патриарх…       Вздыхая, священник качает головой. Оказывается, самый первый выбор — послушать Хинима или нет, был не таким сложным, как то распутье, на котором мужчина стоит сейчас. Всё это сложно, безумно сложно, и Хёкджэ не знает, с кем посоветоваться, у кого попросить помощи. Весь его привычный мир трескается по швам. Звать Хинима и просить объяснений сейчас не будет лучшим вариантом, а после того, что сказал Чхве Шивон…       То, в чём Хёкджэ уверен — патриарх нечист в своих речах. Да, эта мысль идёт врознь со всем, к чему священник привык, со всем, что свято для него, но и разум, и сердце мужчины едины в одном — священнослужители не могут проклинать души, насколько бы грешны те не были перед Господом. Хёкджэ цепляется за эту нить, как утопающий за соломинку, чтобы не пасть, не оступиться с пути, который он выбрал.       — Я не верю, что Ты одобряешь проклятия, Отче, — шепчет мужчина, опуская голову и снимая очки. Дома в них нет необходимости, так как читать сейчас он ничего не планирует. Скорее всего, любое чтение наоборот, подарит сомнениям Хёкджэ ощутимый толчок, причём без гарантий того, что толчок будет в нужную сторону.       — Я обещал, что помогу им. Я не могу нарушить своё слово, — добавляет священник, понимая, что решение становится практически прозрачным. Он обещал. Хёкджэ обещал помочь остальным падшим и он обещал доверять Хиниму — а после произошедшего делать это всё проще. Падший не скрылся с его душой в своей руке, не отрёкся от Хёкджэ после его ошибок и не пытался перебить патриарха, закипая только на каких-то ощутимо тяжёлых моментах, о которых говорил Чхве Шивон. Более того, падший так заботился о нём, оберегал и прислушивался к мнению священника. Хёкджэ не может поверить в слова патриарха, не может считать Хинима чем-то ужасным, недостойным спасения. Нет, падший совсем другой, и мужчина сам в этом убедился.       — Господь, помоги всем нам, — устало просит Хёкджэ, понимая, что его собственное решение уже принято. — Не допусти кары невинным и открой глаза тем, кто бродит во тьме. И… если будет на то Твоя воля… я не отступлю. Я не могу подвести их. Они верят мне.       Священник молится дольше обычного, продолжая испытывать вину за те объятия в соборе. Хёкджэ не пытается успокоить свою совесть тем, что он хотел всего лишь успокоить Хинима. Да, падшему было плохо, да, тот остро нуждался в поддержке, и другого выхода тогда священник не видел, но всё равно Хёкджэ считает, что позволил себе лишнего, потому нужно будет обязательно извиниться перед Хинимом, когда тот вернётся.       Однако падший не приходит. Ни на следующий день, ни через два дня, ни через три. Его не видно ни в опустевшей квартире, ни в соборе. Хёкджэ не зовёт его сам, решая, что Хиниму требуется время, но на сердце неспокойно. Священник не может сказать, что начинает скучать по падшему, но после постоянного присутствия Хинима и ворчливого голоса неподалеку мужчина ощущает себя крайне неуютно. Но, наверное, и к этому можно привыкнуть, верно?

***

      Спустя несколько дней Хёкджэ всё так же привычно возвращается домой из собора. Ему пора осваивать старый строгий режим из концентрации и молитвенного состояния. Желание позвать падшего становится таким острым, что мужчина стремится занять себя любым делом, только бы не торопить Хинима, только бы позволить тому остаться в стороне от него столько времени, сколько падший сочтёт нужным.       В комнате Хёкджэ снимает с себя сутану и убирает её в шкаф, медленно расстегивая верхние пуговицы белоснежной рубашки. Глаза начинают побаливать от тусклого освещения в соборе, так что, отвлекаясь, мужчина снимает очки и убирает их на стол, легко надавливая пальцами на закрытые веки и аккуратно массируя. Ему нужно переодеваться дальше, но священника отвлекает лёгкий стук в окне.       — Впусти меня, — хриплый голос прорезает эту поднадоевшую тишину, отчего Хёкджэ подскакивает от неожиданности.       — Кто здесь? — он разворачивается лицом к окну и быстро оглядывается в полумраке комнаты.  — «Мне кажется или?..»       — Впусти меня, — настойчиво повторяет голос, и это успокаивает священника. То, что происходит сейчас, ему кое-что напоминает, так что мужчина расслабленно выдыхает.       — Ты вернулся, — на губах проскальзывает лёгкая тень улыбки, после чего Хёкджэ подходит к подоконнику. Это точно Хиним, только он может прийти таким образом. Мужчина уверенно тянет руку к окну и открывает его, приветливо добавляя:       — Заходи.       Мимо Хёкджэ проскальзывает тёмная тень, которая, тяжело оседая на полу, начинает медленно формировать из себя чёрную фигуру, словно состоящую из густого дыма. Улыбка мгновенно слетает с губ священника, когда он вглядывается в силуэт и медленно делает шаг назад, насторожившись:       — Ты не…       В следующий миг его сильным ударом отшвыривают в сторону. Мужчина врезается поясницей в твёрдый подлокотник дивана и кричит от резкой боли, пронизывающей позвоночник. Неуклюже повалившись на пол, Хёкджэ с трудом хватает ртом воздух.       — Кто ты? Что тебе нужно? — он испуганно оглядывается, пытаясь найти существо, которое сам же и впустил в дом. Новым ударом его откидывают в угол комнаты, отчего мужчина взвывает от боли, сильно стукнувшись макушкой и затылком о стену. Взгляд лихорадочно мечется, перед глазами всё плывёт и кружится, пока священник озирается в поисках чужака. Хёкджэ не успевает подняться хотя бы на колени, так как существо наваливается сверху, прижимает его к полу и, словно упиваясь страхом мужчины, тяжело давит ему на грудь своей когтистой лапой, мерзко смеясь.       — Не надо… — мужчина напуган, он нервно сглатывает, в панике пытаясь вспомнить хоть одну молитву, хотя, казалось бы, священник должен знать их наизусть. Всё вышибает из головы страх и запоздалое воспоминание о предостережении Хинима. Не впускать чужих. Так вот, что тот имел в виду.       Голова существа действительно страшная: светящиеся жёлтые глаза, острые рога и безобразная, ухмыляющаяся морда с длинными клыками. Тень коротко шипит и жадно облизывается, как будто существо только веселит факт того, как напуган Хёкджэ. Скалясь во всю пасть, оно продолжает тянуть лапы к его груди.        — «Господь всемогущий, помоги мне!» — Хёкджэ не понимает, почему его молитвы не действуют против нечисти, почему у него словно пропадает голос. Священник сделал что-то не так, прогневил своими делами Всевышнего? Почему этот кошмар происходит с ним? Собираясь с силами, Хёкджэ пытается отпихнуть от себя чужака, но его пальцы ловят лишь воздух. Лапа чужака же, напротив, легко проходит сквозь тело священника, да так, что мужчина не ощущает ничего постороннего в себе. Боль наступает только когда существо с силой вырывает что-то из его груди.        — «Где же ты, Господи? Молю, защити от зла!» — практически кричит священник в своей голове. Боль не сравнима с физической, она ощутимо слабее, но бьёт изнутри, как будто желая разорвать на части. Хёкджэ всхлипывает, не в силах оттолкнуть тень, сквозь которую проходят его пальцы, по щекам катятся слёзы, но…       Боль тут же обрывается, как только существо что-то вытаскивает из его груди. Мужчина замирает на полу, тупым взглядом рассматривая сияющую искру, которая скрывается между когтями чужака, когда тот сжимает лапу в кулак. Его душа. Существу нужна только она. Отголоском сознания Хёкджэ ещё цепляется за тонкую нить, связывающую его с душой. Он перестаёт бороться, и только шумно дышит, беспомощно растянувшись на полу, пока тень равнодушно слазит со священника, оставляя его, как надоевшую игрушку.        — «Прости меня, Отец небесный, я не справился», — с горечью думает священник. Он видит, как свет между когтями существа постепенно меркнет. Если в руке Хинима душа была в безопасности, то сейчас та взывает о помощи, пока тёмные пятна становятся всё больше, захватывая искру.       Без души Хёкджэ не сможет исполнять свои обязанности. Священник будет лишь бессмысленно существовать, пока его жизнь не оборвётся. Мужчина вспоминает и падшего, отчего ощущает вину. Без души он не сможет помочь остальным, как бы ни хотел.       — Я не смог. Прости меня, Хиним, — еле слышно шепчет Хёкджэ, прикрывая глаза и чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза. В следующую секунду холодные руки касаются его плеч, заставляя мужчину испуганно вздрогнуть.       — Неужели соскучился, Хёкджэ? — знакомый голос практически мурлычет у его уха, как будто Хиним сидит рядом с ним на полу. На какой-то миг сердце взволнованно тукает в груди: падший вновь бодрый, уверенный и лукавый. Правда, мужчина принимает голос Хинима за галлюцинацию, потому, не удивившись, священник резко открывает глаза и опустошённо рассматривает падшего перед собой, чьё выражение лица тут же меняется.       — Что за… какого тут творится? — рявкает падший, мгновенно переключаясь с непонимания на ярость и гнев. Хёкджэ молча наблюдает за тем, как Хиним тут же бросается вперёд, меняя своё состояние на бесплотное, и хватает за плечо существо, пытающееся улизнуть.       — Далеко собрался? — рычит Хиним, с силой ударяя чужака по безобразной морде. Двое сцепились в клубок и покатились по полу, яростно сражаясь друг с другом. То и дело раздаются недовольное шипение, визги боли и сердитое рычание. Священник даже не пытается отодвинуться, с отголосками ужаса наблюдая за этой схваткой.       Хинима сильно ударяют по рёбрам, отчего тот болезненно рычит, наваливается на существо сверху и прижимает того к полу, сильно сжимая тот сгусток тени, где должна быть шея. Тень хрипит и яростно брыкается, стараясь скинуть с себя противника и улизнуть. На какое-то мгновение чужаку это удаётся, сильно ударяя Хинима по скуле и высвобождаясь, чтобы дёрнуться в сторону окна, но падший оказывается проворнее. С рычанием тот дёргает существо за ногу и, пока чужак медлит, пытаясь стряхнуть его как надоедливую пиявку, Хиним успевает подняться на ноги, набрасываясь на тень со спины. Существо дёргается и вертится на месте, пытаясь схватить падшего и сбросить с себя, но Хиним больше не позволяет себе попасться так легко под удары, он крепко цепляется и душит тень своими длинными пальцами, кривясь от охватившей его злости.       Хёкджэ не понимает, как эта драка происходит в бесплотном состоянии существ, но вдаваться в расспросы мужчина сейчас не хочет и не может. Он едва дышит, наблюдая за тем, как озлоблённый падший практически раздирает существо на клочья. В разные стороны брызжет чёрная кровь, капли летят и в сторону Хёкджэ, но он не ощущает абсолютно ничего, на его кожу так ничего и не попадает.       Хиним гневно рычит, он не останавливается, нанося мощные удары, пока тень не валится на пол, растворяясь, как будто её и не было. Хёкджэ наблюдает за тяжело дышащим падшим, за тем, как бережно тот обдувает своим дыханием потемневшую искру, которую Хиним держит на ладони.       — Дай… — тихо просит мужчина, еле слышно всхлипывая и поджимая бледные губы. Хиним переводит взгляд на Хёкджэ, и его гнев тут же улетучивается, сменяясь испугом.       — Боже, Хёкджэ… конечно, сейчас, — бормочет падший, подбегая к мужчине и падая перед ним на колени. Продолжая дышать на искорку в руках, Хиним взволнованно оглядывает священника, начиная торопливо шептать:       — Подпортил он её тебе, конечно. Ну ничего, сейчас, потерпи немного…       Хиним словно разом потерял всю свою ярость, бережно поглаживая душу мужчины пальцами, снова заставляя её сиять. Держа искру крайне осторожно, падший подносит её к груди Хёкджэ и мягким движением вталкивает сквозь тело обратно, на предназначенное для души место.       Хёкджэ не готов к новой вспышке боли. Он невольно вспоминает свои дурные мысли, своё желание покончить с жизнью, каждый случай, когда ему этого хотелось. Скорчившись на полу, мужчина крупно дрожит, его тело содрогается в молчаливых рыданиях, а сам священник только и может, что тихо поскуливать.       — Знаю, Хёкджэ. Возвращать душу после такого — больно. Но это пройдёт, обещаю, — понимающе шепчет Хиним, так и держа руку на груди священника. Холод пробирается по телу, но успокоения это не приносит. Мужчине больно и снаружи, и внутри, а ещё — очень страшно. Понимая, что произошло прямо сейчас, что Господь молча наблюдал за тем, как у него чуть бы не отняли душу, самое драгоценное, что может быть у человека, Хёкджэ считает себя недостойным спасения. Некстати священнику вспоминаются его сомнения, его вопросы о том, что будет правильным решением.  — «Неужели это и есть ответ?..» Раскрывая рот, мужчина прерывисто хватает ртом воздух, слыша свой собственный нарастающий крик. Истерика накрывает его с головой, отчего священник бьётся на полу в рыданиях и судорогах. Но он ничего не может поделать со своим страхом, после того, что пришлось пережить.       — Тише-тише, всё закончилось, — он слышит тихий голос рядом с собой, после чего мужчину обвивают за плечи холодные руки и бережно приподнимают. Хиним прижимает Хёкджэ к своей груди и священник, уткнувшись носом в его рубашку, сминает пальцами ткань, стараясь подавить дрожь в теле. Зажмурив глаза, он плачет навзрыд, не контролируя себя.       — Больше тебя никто не тронет. Всё будет хорошо, ты молодец. Тише, Хёкджэ, тише, — успокаивающий голос падшего доносится до мужчины, и Хёкджэ постепенно начинает затихать, чувствуя, как его гладят по плечам, по затылку, едва проходятся холодными пальцами по спине, а в макушку утыкается холодный нос. Священник не считает себя молодцом, но к нему возвращается совесть, не желающая пугать Хинима своей истерикой. Прерывисто хватая ртом воздух, мужчина заставляет себя прекратить рыдания, но его всё ещё потряхивает от ужаса.       Над его ухом раздаётся шумный вздох, после чего к душе Хёкджэ осторожно прикасается чужая рука, от которой по телу разливается тепло, смешанное с заторможенным чувством покоя. Глубоко вдыхая через нос, мужчина медленно приподнимает голову и неловко вздрагивает, когда находит тёмный взгляд Хинима. Тот взволнован, даже напуган, не обращая внимания, как на его подбородке собираются капли крови.  — «Ты пострадал…»       — Тебе лучше? — шёпотом спрашивает падший. Хёкджэ робко кивает, с удивлением ощущая на своей щеке ту же холодную руку, приносящую ему покой на сердце. Теперь он понимает, чьи это были прикосновения всё время. Это был Хиним. Осознание этого приглушает колокольчик в голове, который звенел то и дело. Кажется, словно мужчина догадывался с самого начала, только не был готов к такому знанию.       Падший медленно гладит его по лицу, и мужчина слабо отзывается на это движение пальцев, мягко тычась щекой в холодную ладонь и прикрывая глаза. Об этом священник спросит позже. Сейчас не время, да и они оба не в лучшем состоянии.       — Тебя не ранили? — Хиним взволнован, он аккуратно встаёт на одно колено и подхватывает Хёкджэ на руки, бережно прижимая священника к груди. Поднимаясь на ноги, падший аккуратно несёт мужчину к дивану, явно нервничая.       — Нет, только… — внятная речь пока даётся Хёкджэ с трудом, да и боль в пояснице возвращается от неудобной позы, заставляя его прерваться на протяжный болезненный стон.       — Что? Где больно? Не молчи, Хёкджэ, — падший вздрагивает и очень аккуратно опускает Хёкджэ на диван, укладывая его на бок, лицом к себе.       — Кажется, я повредил спину, — хрипит мужчина, зажмуривая глаза от боли, и пытаясь показать место удара, неловко изгибаясь на диване. Хиним хмурится и переворачивает священника на живот, не вслушиваясь в слабые попытки Хёкджэ возразить и задирая его рубашку. Чувствуя, как ледяные пальцы обводят его поясницу, точно рисуя на коже ровный круг, Хёкджэ сжимает пальцами одеяло и скулит от боли, умоляя в своей голове, чтобы эта пытка прекратилась. Забывая, что падший слышит его яркие, эмоциональные мысли, мужчина продолжает осуждать своё безрассудное поведение.  — «Это всё из-за меня… я так виноват». Он не замечает, как пальцы падшего начинают подрагивать, как холод расходится по его нервам, обволакивает позвонки и успокаивает острую боль. Мужчина так корит себя, что даже не вслушивается, как Хиним неразборчиво шепчет что-то себе под нос, нависая над ним и продолжая поглаживать поясницу священника.       — Вот так… К утру боль пройдёт, а так ходить тебе несколько дней с синяком, — коротко резюмирует падший, убирая руку и осторожно поворачивая священника на бок.       — Что… что это было? — хрипло спрашивает мужчина, часто моргая, чтобы смахнуть выступающие слёзы. Он абсолютно не понимает, как после такого сильного удара боль может пройти к утру. Частичка разума словно отключается, пока Хёкджэ сжимается на постели и мутными от слёз глазами рассматривает лицо Хинима. Тот… испытывает вину?  — «Ты-то в чём провинился?»       — Прости меня. Я не думал, что всё выйдет вот так, — падший опускается на пол, усаживаясь совсем рядом с диваном и положив руку у самого края, тяжело вздохнув. — Ты снова думаешь слишком громко. Бог не оставлял тебя. А что касается этого гада, так ты сам приютил его рядом с собой, и уже очень давно.       Хёкджэ растерян, он не может даже отодвинуться, оставаясь сейчас в смешанных чувствах. На вопросы сил практически не остаётся, он до сих пор бледный и испуганный, но Хиним прекрасно понимает, о чём тот хочет спросить.       — Помнишь наш разговор? Ты не в первый раз думал наложить на себя руки прежде, верно? — неожиданно шипит падший, вытирая пальцами капающую кровь с подбородка. Хёкджэ не отрицает, что в его голове были эти ужасные мысли, как и почти не удивляется тому, что Хиним об этом знает. Священник дрожащей рукой достаёт из кармана брюк носовой платок и протягивает его Хиниму.       — Не нужно, не волнуйся. Побуду бесплотным и всё затянется, — мягко улыбается падший, а священник тем временем понимает, что Хиним не торопится менять своё состояние, а он сам сейчас слишком напуган, чтобы просить падшего об этом. Так что всё, что мужчина может сделать сейчас — это робко прикасаться к коже своего проводника платком, останавливая кровь. Хиним вздрагивает, не отстраняясь от касаний, и внимательно рассматривает выражение лица Хёкджэ, расслабленно добавляя:       — Спасибо.       — Тебе спасибо. Ты спас мою душу, — шепчет мужчина, устало опуская голову на подушку. Хиним придвигается ближе, чтобы Хёкджэ не пришлось постоянно тянуться к нему, и тихо продолжает рассказывать, не зная, как реагировать на благодарность священника:       — Он уже давно крутился вокруг тебя, я его в день нашего знакомства ещё учуял, — падший медленно вздыхает и качает головой. — При мне он не рисковал показываться даже издалека, и я подумал, что он оставил тебя. Но он больше не вернётся, я…       — Ты его уничтожил, защищая меня, — заканчивает его мысль Хёкджэ, выдыхая с облегчением. Этот ужас к нему не вернётся, а Господь его не оставил. Хиним не будет лгать, Хиним не причинит ему вреда.       — Теперь ты понимаешь, почему я просил тебя не желать смерти? — рука падшего прикасается к волосам священника, медленно поглаживая его ноющий затылок. — Это действительно страшный грех для души. Но всё обошлось, только не проси об этом больше. Хиним не ворчит, что его не послушались, не читает морали о том, что его можно было позвать и раньше. Всё и так ясно: Хёкджэ усвоил урок, раз и навсегда. Уже привычный холод, расходящийся от тонких пальцев, успокаивает священника, отчего мужчину начинает тянуть в сонную дремоту.       — Хочешь, Йесон сотрёт тебе память об этом вечере? Это не больно, да и успокоишься сразу, — предлагает Хиним, но мужчина снова открывает глаза, нервно сглатывая:       — Нет, не нужно. Я справлюсь с этим. Только… Хиним?       — Да? — падший тут же наклоняется к нему, обеспокоенно рассматривая бледное лицо Хёкджэ. Мужчина робко поглядывает на него, понимая, что до ужаса боится остаться один. Дрожь снова охватывает его тело, но священник подавляет в себе нарастающую истерику, снова делая глубокий вдох.       — Не уходи сегодня, — шепотом просит мужчина, сильно закусывая губу. Его головы снова касаются холодные пальцы, отчего Хёкджэ понемногу расслабляется, убирая платок от подбородка падшего.       — Я больше не уйду, Хёкджэ, — твёрдо проговаривает Хиним, продолжая едва ощутимо перебирать волосы священника, но, кажется, падший не совсем понимает, о чём Хёкджэ сейчас просит. — Мне нужно было… Ты помог мне тогда, но я должен был подумать о многом. Я так сожалею, что оставил тебя, правда.       Хиним бормочет извинения, которые сейчас совершенно не нужны священнику. Он не злится, ни на то, ни на другое. Мужчине просто нужно успокоиться.       — Нет, в смысле… Полежи со мной. Пожалуйста, — выдавливает из себя Хёкджэ, слабо двигаясь назад и упираясь спиной в диванную подушку. Падший рассматривает его с явным удивлением, но, чуть помедлив, коротко кивает.       — Конечно.       Падший аккуратно ложится рядом, лицом к лицу с Хёкджэ. У священника нет никаких сил на то, чтобы смущаться от того, как прохладно Хиним дышит на его кожу, оказавшись так близко. Мужчина с болезненным стоном двигается ближе, и падший понимает страх Хёкджэ остаться в одиночестве, потому что аккуратно обвивает рукой его торс, мягко придвигая священника к себе.       — Тебе больно? — тихо спрашивает мужчина, осторожно укладывая ладонь на бок Хинима и легко поглаживая нижнюю часть его рёбер через плотную рубашку. Он замечает, что хоть падший и не поморщился, но всё-таки не смог сдержаться и болезненно нахмурился, выдавая ощутимый дискомфорт.       — Пройдёт, Хёкджэ. Даже быстрее, чем у тебя, — Хиним ещё и умудряется шутить, отчего мужчина совсем слабо улыбается, оценивая шутку. А падший тем временем продолжает:       — Засыпай, не бойся. Больше тебя никто не обидит.       Медленно кивая, Хёкджэ опускает голову, утыкаясь лбом в шею падшего, такую же холодную, как и его пальцы, и закрывает глаза, позволяя себе расслабиться в сильных руках. Он понимает, что Хиниму нужно стать бесплотным, чтобы восстановиться, но ничего не может с собой поделать. Мужчине было очень страшно, а прикосновения, хоть и холодные, по-прежнему дарят удивительное тепло.       — Может, ты мой ангел-хранитель? Храни тебя Бог, Хиним, — с благодарностью шепчет Хёкджэ, проваливаясь в усталое забытье и не слыша, как тихо усмехается падший, поглаживая священника по плечу до тех пор, пока тот не засыпает.