Protege moi.

      Хёкджэ резко открывает глаза от звука будильника, с удивлением подмечая, что он упирается носом в основание шеи холодного тела рядом с собой и крепко держится рукой за ткань рубашки.       — Проснулся? — раздаётся тихий голос над его головой, отчего мужчина ощущает неловкость, пытаясь отодвинуться от Хинима, но новое прикосновение ладони к его позвоночнику расслабляет. Холодные пальцы падшего медленно скользят по позвонкам, совсем осторожно касаясь их и словно пересчитывая или аккуратно приглаживая. Прерывисто выдыхая через приоткрытые губы, священник мелко кивает. Хёкджэ страшновато думать о том, что сейчас с его спиной, но, когда мужчина аккуратно переворачивается на спину, заставляя падшего убрать руку, дискомфорта почти нет. Конечно, неосторожные, резкие движения причиняют тянущую боль — Хёкджэ понимает это, когда пытается потянуться и сдавленно охает, так и замирая на месте.       — Ты быстро поправишься, — насмешливо фыркает Хиним, однако, в его тоне священник определённо слышит непривычную мягкость. — Синяки вроде никогда не считаются чем-то зазорным для мужчин.       Хёкджэ медленно кивает, пытаясь собрать воедино свои мысли. Та страшная тень, пропажа Хинима… и патриарх Чхве. С чего начать прямо сейчас, пока в голове гора вопросов?       — Ты как? — мужчина всё-таки выбирает самый важный вопрос, осторожно прикасаясь рукой к талии падшего и с какой-то внутренней радостью отмечая, что тот не отдёргивается от его прикосновения и не шипит от боли. Однако Хиним ощутимо напрягается, а разбитая губа, хоть и перестала кровоточить, но за ночь довольно заметно опухла.       — Я же сказал, всё пройдёт, — бормочет падший, уклончиво отводя взгляд в сторону. Хёкджэ тихо вздыхает, покачивая головой:       — Тебе нужно стать бесплотным, чтобы излечиться, да? Почему ты не…       — Потому что я обещал, что останусь с тобой, — отрезает Хиним, осторожно подпирая голову рукой и начиная рассматривать отчасти смущенное, отчасти виноватое лицо священника. — Не бери в голову. Мне самому было спокойнее так… лежать с тобой. Хотя бы знаю, что тебя ничего не тревожит.       Щёки Хёкджэ тем временем начинают практически полыхать от неловкости ситуации. Теперь и не скажешь, что ему впервые за столько дней спалось удивительно спокойно, без мучающих душу кошмаров. И не скажешь, что теперь священнику дышится в разы легче, как будто вся та тяжесть на сердце была из-за тёмного существа.        — «Это не так», — напоминает себе Хёкджэ. Он знает, что в искушениях виноваты не бесы, а люди. Они оступаются, они идут более лёгким путём. И он сам чуть было не оступился, вот и поплатился. — «Хорошо, что Хиним пришёл на зов». Эту мысль он гасит в себе достаточно быстро, испугавшись тёплого подтона в этих словах, но благодарность всё равно рвётся наружу в обеспокоенном взгляде. Неужели падшему всю ночь было больно из-за него?       — Спасибо тебе за это. Я в порядке. Теперь ты можешь позаботиться и о себе, — предлагает мужчина и медленно садится на постели, опасливо прикасаясь рукой к своей спине. Никаких повреждений, как падший и обещал, только ощутимый синяк, ноющий при плотном прикосновении пальцев. — «Невозможно…» Хотя, как оказалось, вполне даже возможно.

***

      — Расскажи про Чхве Шивона, — просит мужчина, сидя на кухне и отпивая немного чая из большой кружки. Наблюдать, как падший сидит на другом конце стола без кружки, непривычно, но Хёкджэ понимает, что предлагать тому чай сейчас неуместно: Хиниму нужно восстановиться. Оттого священник не занимается бесполезными вещами, сосредоточившись на своих вопросах. Да и в бесплотном состоянии падшему явно становится легче: плечи расправлены, глаза горят, а припухшая синева на губе медленно, но верно рассасывается. Значит, и повреждения на рёбрах излечиваются. Это осознание даёт священнику повод облегчённо выдохнуть. Всё-таки он уж очень сильно заволновался.       — Мы познакомились два года назад, — падший мрачнеет, но не отказывается от разговора. Во-первых, он обещал рассказывать больше, а, во-вторых, Хиним также обещал просвятить Хёкджэ касаемо Шивона, когда душа Гренки освободится. С какой стороны не посмотри, этой темы не избежать.       — Я нашёл его примерно также, как и тебя. Тогда он был не то старшим дьяконом, не то епископом, я в ваших чинах не особо разбираюсь.       — Санах, — тихо поправляет его Хёкджэ, отчего Хиним ощутимо вздрагивает, уставившись на мужчину.       — Чего?       — Санах, Хиним, — священник невольно улыбается, наблюдая за тем, как падший возмущённо хмурится. — Да не так важно. Продолжай.       Хиним шумно дышит, словно раздумывая, повредничать ли или продолжить рассказ, но в итоге выбирает второй вариант, когда Хёкджэ смущённо опускает взгляд на свою кружку:       — В общем, у нас только появился Гренка, а Мин ещё не умер к тому времени. Был Шивон примерно как и ты, — на этих словах падший берёт паузу, чтобы подобрать слова более тщательно. — Усердно служил в соборе, приветливо улыбался, был скромен. Я подумал, что он сможет нам помочь…       — Продолжай, — подбадривает его священник, крепче стискивая пальцы на большой кружке. Мужчина не торопит Хинима, но ему хочется знать больше. Намного больше, чем священник знает сейчас.       — В общем, не всё, что он сказал при тебе, было ложью, — печально улыбается Хиним, заглядывая в глаза Хёкджэ. — У меня возникла к нему симпатия. Обещал помочь, был так заботлив, да ещё и красив вдобавок. Я перестал думать об осторожности. Он тоже не скрывал, что я ему нравился и более того, что он хочет меня.       — Подожди. У нас же целибат… — ахает мужчина, выпрямляясь на стуле и оглядывая сжавшегося в комок падшего. — Нам нельзя…       — Это теперь я знаю о ваших правилах, Хёкджэ, — лицо Хинима становится настолько виноватым, настолько печальным, что у священника сердце не на месте.  — «Всегда всему есть причина». Он сильно кусает себя за кончик языка, чтобы успокоиться и перестать пугать падшего ещё больше. Тот и так практически с ума сходит от сожаления. А Хиним тем временем продолжает свой рассказ:       — Я ему доверился, и слишком сильно. Вскоре он знал имена всех ребят, я несколько раз приводил к нему Гренку, да и остальные поглядывали со стороны. Но мы слишком рано начали надеяться на него, — падший сжимает руки в кулаки, однако, оставаясь ровно сидеть на месте. В бесплотном состоянии ничего сломать он всё равно не сможет.       — Вскоре мы с ним переспали.       — А как это… я хочу сказать… — Хёкджэ тихо ахает и крайне неловко мнётся, опуская голову и пытаясь скрыть вновь покрасневшие щёки, раз уж промолчать ему не удалось.       — Поверить не могу, Хёкджэ! Да тебе это интересно! — беззлобно посмеивается Хиним, явно взбодрившись, и с любопытством рассматривает бормочущего оправдания мужчину. Вдоволь насладившись произведённым эффектом, он качает головой:       — Ты хотел узнать, кто был сверху? Он. Но мне не принципиальна позиция, знаешь ли. При любом раскладе могу получить и доставить удовольствие.       Священник становится практически пунцовым, ощущая, что его бросает то в жар, то в холод. Списывая это на слишком личные вопросы, Хёкджэ упорно рассматривает свою кружку, замолкая и мысленно благодаря Господа, когда Хиним заминает эту тему, чтобы продолжить свой рассказ.       — И с тех пор его что-то перемкнуло. Он становился всё мрачнее, отсылал меня по надуманным причинам, — вспоминает падший, мрачнея всё больше. — Словно старался избавиться от меня. Йесон говорил мне, но я не слушал его. Влюбился, как дурак.       Голос Хинима становится тише, ему действительно нелегко говорить об этом. Хёкджэ неловко тянет руку вперёд, но пальцы ловят лишь пустоту: падший неосязаем сейчас, и не ищет утешения.  — «Один раз, Хиним. Один раз расскажи мне всё про вас. Я больше не буду об этом спрашивать, честно». Он помалкивает, боясь спугнуть этот неожиданный порыв искренности падшего.       — Я проглядел бесов рядом с ним. Они хорошо прячутся, я и твоего-то учуял только потому, что теперь этот запах запомнил навсегда, — Хиним видит, что мужчина действительно переживает за него, но становиться материальным не торопится. Сил практически нет для этого, а священника ещё нужно оберегать.       — Уж не знаю, что они ему нашептали, но не сам он догадался, как проклясть нас, в этом я уверен, — шепчет падший, прикрывая глаза и покачивая головой. — Вас этому не учат. И зрение у него тоже не от меня.       — Как же он тогда поднялся до патриарха… после такого-то, — выдыхает мужчина, обеспокоенно рассматривая Хинима. В словах падшего он не сомневается: Хёкджэ не находит в его словах подвоха, да и Шивон сам подтвердил часть рассказа своим «заставь их гореть».       — Не удивлюсь, если ему помогли за то, что он проклял нас, — равнодушно пожимает плечами Хиним. — Ну, вот и вся история. Мы потеряли шанс сами вымолить очищение своих душ, а крылья стали чёрными. А я их и вовсе потерял.       Хёкджэ понимает: выяснять, что стало с крыльями падшего, ему, порядком, страшновато. Но явно что-то нехорошее и оттого всё внутри сжимается неприятным комком. Крылья Мина и Гренки казались такими большими и сильными. У Хинима они наверняка были ещё больше и мощнее. Так какую кару понёс лидер падших, что полностью лишился своих крыльев?       — Так те бугры на спине… это остатки крыльев? — тихо спрашивает мужчина, и Хиним еле заметно кивает, кажется, испытывая благодарность за то, что причину священник узнавать не стал.       — Да, — выдыхает падший, приподнимая голову и внимательно рассматривая мужчину перед собой. — С тех пор, признаться, я потерял всякую надежду. Ребята тоже. А потом… а потом я встретил тебя.       — А… можно посмотреть? — просит Хёкджэ, на что Хиним неожиданно порывисто реагирует отказом, отшатнувшись назад и поёжившись.       — Нет. Ну… может, как-нибудь потом, — всё-таки ему не отказывают категорически, а в остальном мужчина готов подождать, потому кивает, мягко и понимающе. От этого жеста падший становится явно бодрее, продолжая говорить:       — Честно говоря, когда ты точно так же попросил меня уйти, я решил, что история повторяется…       — Нет, Хиним, всё не так, — тут же перебивает его Хёкджэ, в изумлении мотая головой. — Я отослал тебя только потому, что в тот день мне нужно было провести отпевание и похороны. Я… должен был остаться один.       — Только из-за этого? Хёкджэ, сколько же ты мне нервов вымотал, — неожиданно нервно начинает смеяться падший, откидываясь на спинку стула. — Мог ведь честно сказать, я бы потом встретил тебя. Тяжело было?       — Что? — мужчина замирает, пытаясь понять смысл вопроса. Порой за полётом мысли Хинима сложновато угнаться.       — В чём именно тяжесть?       — Смерть. Это, должно быть, тяжело для тебя, — предполагает Хиним, рассматривая лицо священника. — Выглядел ты тогда неважно. Хотя тогда и Гренка тебя напугал…       — Это часть моей жизни, Хиним, — слабо улыбается мужчина, пожимая плечами. — Я знал, что будет нелегко.       — Как и знал, что помощь нам отнимет у тебя много сил, — добавляет падший, наклоняя голову набок. — Мы все благодарны тебе за это, правда. Ты… хороший.       Хёкджэ неловко молчит, смущаясь того, с какой теплотой о нём говорит Хиним. Мужчина не считает, что делает что-то особенное, он лишь исполняет свой долг. Чудеса совершает только Господь. Но в голове всё ещё много вопросов, на которые священник хочет получить ответы.       — Не такой уж и хороший, раз чуть души не лишился от… а что это вообще было? — пытается пошутить мужчина, грустно улыбаясь. — Ты вчера сказал, что это… существо… уже давно было рядом со мной? Почему я раньше его не видел?       — Потому что я зрение тебе дал, на свою голову, — качает головой Хиним, отчего священник начинает подозревать, что падший сожалеет об этом решении. — Да, он давно уже был рядом с тобой. Этот бес чувствовал твое нежелание жить, вот и подталкивал на грех. Но ты хорошо держался.       Хёкджэ вздрагивает, осмысляя сказанное на трезвую голову, более вдумчиво и остро, чем прошлым вечером. Хиним в очередной раз оказывается правым, а мужчине снова становится очень стыдно за своё поведение.       — Но зачем он просил впустить его?       — И ты впустил, верно? — хмыкает падший, выглядя разочарованным, но совсем не злясь за эту оплошность священника, что чуть не стоила Хёкджэ жизни. — А ведь я предупреждал тебя, что не нужно так делать. Я могу пройти и сам.       Мужчина пристыженно кивает, опуская голову и крепко зажмуривая веки.  — «Как же стыдно…» Он готов сжаться в комок, в крошечную точку, только бы Хиним не видел его сейчас и не смотрел на священника… так. Рой собственных мыслей, полных вины и осуждения, окутывает разум, превращая все звуки в мешанину, сбивающую спокойный настрой. Хочется вцепиться пальцами в свои волосы и потянуть изо всех сил, лишь бы избавиться от этого гула.       — Эй, Хёкджэ, не вздумай. Не загоняйся, слышишь меня? — шёпот падшего звучит совсем рядом. Хиним словно забывает о том, что нуждается в восстановлении: падший так близко, отчего Хёкджэ снова ощущает холодные руки на своих плечах, а после его уверенно прижимают к себе, словно стараясь закрыть от этого ужасного звучания.       — Я так виноват… я должен был помнить твои предостережения, должен был позвать тебя ещё очень давно… — сердце сжимается до острой боли и мужчина продолжает зажмуриваться, до пятен перед глазами. Ему так стыдно, что становится тяжело думать о чём-то ещё.       — Да, ты дурачина, но это не страшно, — Хиним обнимает Хёкджэ крепче, утыкается носом в макушку священника и медленно гладит его по спине, отвлекая от плохих мыслей. — Главное, что ты в порядке. Я рад, что ты всё-таки позвал меня, правда.       Хёкджэ устало закрывает глаза, прижимаясь гудящим виском к плечу падшего. Священник боится крепко схватиться за Хинима, так как помнит про его раны, но падший сам прижимает его к себе так уверенно и надёжно, что ужас постепенно покидает разум мужчины. Он начинает дышать куда спокойнее, медленно приподнимая голову и пытаясь посмотреть в глаза Хинима, который выглядит крайне беспокойным.       — Не страшно? — переспрашивает Хёкджэ, закусывая губу. — То есть… он больше не вернётся? Никогда?       — Не вернётся, если ты такими глупостями больше заниматься не будешь, — вздыхает падший, продолжая медленно гладить мужчину по спине незатейливыми движениями. — Увы, я не всесилен, так что… просто не желай себе больше такого, договорились?       — Договорились, — согласно кивает мужчина, не осознавая, насколько доверчиво он сейчас смотрит на Хинима. — Ты — и не всесилен? После вчерашнего я практически уверен, что для тебя нет ничего невозможного.       Падший отпускает плечи Хёкджэ, но только потому, что начинает громко смеяться, легко и свободно улыбаясь. Хохот Хинима заразительный и такой звонкий, что священник невольно улыбается в ответ. Неужели он смог поднять падшему настроение?       — Как оказалось, всё-таки есть, — поясняет Хиним, снисходительно покачивая головой и не скрывая, как похвала пришлась ему по сердцу. — Я не могу защитить твой дом, так что если подобные мысли появятся у тебя снова, то теперь этот бес не отстанет и здесь.       — В смысле «теперь»? — удивлённо икает мужчина, на всякий случай хватаясь за край стола, чтобы не упасть. — Что изменилось?       — Изменилось то, что ты впустил его, Хёкджэ, — падший вздыхает и садится на пол, чтобы Хёкджэ смотрел на него сверху вниз, не выворачивая себе шею. — Подобные мне не могут просто брать и заходить в любой дом, понимаешь? У ваших домов есть некая… защита.       — Защита? В смысле… ангелы-хранители? — уточняет священник, стараясь не запутаться в том, что пытается пояснить ему падший.       — И да, и нет. Поскольку ты искренен в своей вере, твой дом… можно сказать, намолен, понимаешь? — поясняет Хиним, стараясь говорить неторопливо и явно подбирая слова попроще. — Пока ты сам сознательно не впустишь таких, как я — они и не смогут пройти.       — Поэтому ты не хотел, чтобы ко мне приходил Гренка… — задумчиво рассуждает мужчина, не без радости замечая, как энергично принимается кивать падший.       — Верно. Чем больше таких гостей ты впускаешь, тем меньше защита, — Хиним явно горд тем, что в этот раз Хёкджэ его понимает — и более того, прислушивается, не отмахивается от его слов и не делает какие-то свои, личные выводы.       — И у всех людей так? — интересуется Хёкджэ, с любопытством наклоняя голову набок. — И… как ты тогда был в соборе… и в больнице, и…       — Больницы, соборы, улицы — всё это тоже охраняется, — терпеливо поясняет падший. — Но куда слабее. Эта защита, она словно рассеивается. Если ты будешь сильно тянуть ткань, она же порвётся в каком-то месте, правильно?       Хёкджэ понимает, что на один его вопрос Хиним не ответил, но всё равно согласно кивает. Образным мышлением, пожалуй, мужчине понимать падшего куда легче. Да и на вопросы священника тот теперь отвечает более подробно, за что Хёкджэ крайне признателен.       — И да, так у всех людей, — пожимает плечами Хиним, поднимаясь на ноги. — Просто кто-то ведёт не самый праведный образ жизни, кто-то сам впускает таких гостей. У кого-то защита совсем тонкая, буквально ногтем можно поддеть.       — То есть, многие грешники уже лишились души? — ужасается Хёкджэ, невольно прижимая руку к сердцу, туда, где сейчас его душа, восстанавливается после ночного вторжения. Думая о том, что несчастные люди так легко остались без души, без той необходимой искры, которая даёт силы жить, как и он сам чуть было её не лишился, мужчина снова испытывает вину. Его-то собственная душа осталась при нём, благодаря Хиниму.       — Нет, вовсе нет, — улыбается падший, легко хлопая священника по плечу, чтобы развеять хотя бы часть его тревог. — У многих ещё действует их защита, потому что за них молятся такие, как ты.

***

      — Так ты говорил, что, кроме тебя и Йесона, есть кто-то ещё? — после столь сложного, но необходимого разговора Хёкджэ ненадолго замолкает, пока не убеждается, что падший снова стал бесплотным и сможет позаботится о себе. И только после этого, немного обдумав полученную информацию, священник решает пока двигаться дальше. Над остальным он поразмыслит вечером.       Хиним мнётся, внимательно рассматривая Хёкджэ, а тот понимает, что падшему снова нужна помощь. Но переходить к более доверительному отношению действительно страшно, особенно после того, что они пережили.       — Давай продолжим, как раньше, хорошо? — предлагает мужчина, заглядывая в непроницаемые глаза Хинима. — Расскажи мне про кого-нибудь следующего.       Падший коротко улыбается с благодарностью во взгляде, и на сердце мужчины теплеет от того, что Хиниму становится легче. Кажется, священник принял правильное решение, так как тот отзывается уже с большей охотой:       — Следующие падшие уже нашли в мире свою судьбу. И оберегают их, подобно ангелам-хранителям, — Хиним поясняет крайне осторожно, стараясь не запутать Хёкджэ, но тот, кажется, понимает, так как кивком головы просит продолжать. Речь о любви, правильно? Предыдущие падшие слишком молоды для этого.        — «А что такое любовь?» Хёкджэ в очередной раз напоминает себе о том, что в его сердце самая большая любовь, которую только можно представить: любовь к Богу и всем Его детям. И, не считая болезненных уколов глубоко в груди, он снова начинает в это верить. Хёкджэ не одиноко. Он не завидует падшим, которые сейчас утратили души, но всё равно сумели найти среди живых людей, которых они правда любят.  — «Опять лжёшь самому себе?»       То, казалось бы, подзабытое удушающее чувство снова возвращается, сжимая горло. Хёкджэ старается сдержать яркие мысли, это не так важно сейчас. И падший, словно не зная о происходящем, выбирает имя того, о котором следует рассказать:       — Один из них — Кю-а.

***

      — Куда мы идём в этот раз? — немного устало после службы, но любопытно интересуется мужчина, поправляя на себе воротник сутаны.       — В школу, — после произошедшего, Хиним явно становится сговорчивее, и священник считает это плюсом. Держась рядом с мужчиной, падший довольно улыбается:       — Уверен, что его человек тебе понравится. Его зовут Ли Донхэ. Он солнышко.       Хёкджэ никак не отвечает на это, однако старательно глушит в себе желание улыбнуться в ответ. Такая характеристика от язвительного падшего действительно дорого стоит.       — Думаю, тебе стоит знать ещё кое-о-чём, пока мы не пришли, — задумчиво тянет Хиним, шагая по ведомому лишь ему маршруту, ловко огибая случайных прохожих и наблюдая, как мужчина кутается в свою сутану при сильных порывах ветра. Сегодня падший не торопится принимать более… человеческий облик, и священник не просит его об этом. Оба понимают, что Хиниму нужно восстановить силы.       — О чём же? — тихо спрашивает Хёкджэ, останавливаясь у пешеходного перехода и дожидаясь, когда загорится зелёный сигнал светофора. Хиним стоит рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу.       — В общем, у паренька не так давно умер отец. И он не отпускает его, держит около себя. А для души умершего это то ещё испытание, — вздыхает падший, то и дело поглядывая на реакцию молчаливого священника. — Кю-а, конечно, поддерживает его, как может. Но перед тем, как ты возьмёшься помогать падшему, я прошу помочь Донхэ отпустить отца.       — Ты же можешь становиться человеком. Почему бы тебе не поговорить с пареньком? Объяснишь ему всё, — предлагает мужчина, покачивая головой. Хёкджэ понимает, о чём просит его Хиним. Священник сам постоянно говорит это прихожанам: не держите умерших около себя, для них это подобно верёвке, въедающейся в горло. Вечный траур не принесёт облегчения ни живым, ни мёртвым. Так что в этот раз ситуация более понятна для священника, чем прежде. Но ему нужно время, чтобы осмыслить всё это. Да и будем честными, Хёкджэ благодарен за то, что падший всё-таки рассказывает ему это до знакомства с Кю-а и его человеком. Вероятно, всё пришлось бы пояснять спешно и на ходу, отчего они могли бы попасть в глупое положение. А так…       — Не спи, Хёкджэ! Пошли, — Хиним маячит у него перед глазами и мужчина вздрагивает, очнувшись от собственных размышлений. Светофор уже давно горит зелёным светом, так что Хёкджэ неловко кивает и ступает на проезжую часть, переходя её в разрешённом для пешеходов месте.       — Я-то могу попытаться поговорить с ним, не спорю, — соглашается падший, шагая рядом со священником и оглядывая подъезжающие к переходу машины. — Но поверит ли он мне? Ты сам-то мне не сразу доверился. И давай будем честными, моё лицо больше напоминает дьявола, чем проповедника.       Хиним как-то грустно смеётся, а мужчина встревоженно охает. Ступая на тротуар, он торопливо крестится, немного недовольно посматривая на падшего.       — Чего ты? Это же не ругательство, — фыркает Хиним, но смеяться не перестаёт, хоть и начинает примирительно качать головой. — Ладно-ладно, больше не буду. Да и мы уже почти пришли. Нам туда.

***

      — Я могу Вам чем-то помочь? — худенький, взъерошенный паренёк поправляет очки в широкой чёрной оправе на своей переносице, с робостью рассматривая священника перед собой. Хёкджэ старается выглядеть уверенным, глубокими вдохами успокаивая бешено колотящееся сердце. Священник должен добиться того, чтобы ему поверили.       — Да, сын мой. Мы можем поговорить наедине? — спрашивает мужчина, медленно кивая и разглядывая Донхэ в ответ. Молодой учитель как раз вышел из кабинета в коридор, чтобы проводить своих подопечных, малышей начальной школы, где его и «перехватили» Хёкджэ и невидимый для остальных Хиним. Паренёк достаточно юный, возможно, только получил высшее образование и устроился классным руководителем в этой школе. Очень серьёзное выражение для такого милого личика, не совсем сочетающееся с зауженными чёрными брюками и мягким светлым свитером с вытянутыми рукавами.       — Да, конечно. Я уже закончил, так что можем поговорить в кабинете, — предлагает Донхэ и отступает обратно к двери кабинета, которую он ещё не закрыл на ключ. Открывая её пошире, парнишка вежливо наклоняет голову, взмахивая каштановой шевелюрой:       — Проходите, святой отец.       Хёкджэ заходит в кабинет и, слушая, как парнишка суетится, предлагая ему сесть за его, учительский, стол, священник мягко отказывается, усаживаясь за невысокую парту, чтобы Донхэ не чувствовал себя неуютно. Паренек неловко улыбается, отчего у мужчины разом теплеет на душе.  — «И вправду солнышко».       В его голове зарождаются сомнения, которые он не может высказать вслух: молодой учитель не поймёт его разговоров самим с собой. Выглядит Донхэ вполне бодрым и приветливым, хорошо заботится о своём классе, что Хёкджэ понимает, изучая кабинет своим взглядом: то тут, то там висят рисунки малышей, на подоконнике лежат небольшие мягкие игрушки, которые, видимо, пригождаются во время занятий как наглядное пособие для того же счёта, да и с полок шкафов свешиваются ветки растений, уютно разместившихся перед яркими обложками книг. Священник не видит ничего подозрительного в этом опрятном кабинете, а удивлённо покоситься на падшего сейчас не может. Но Хиним, подошедший поближе, вовремя приходит на помощь.       — Да ты на глаза его посмотри. И вглядись получше, на что я тебе зрение дал, — советует падший, из-за чего Хёкджэ слушается и всматривается в тёмную радужку больших глаз улыбчивого паренька. Чтобы не возникала гнетущая тишина, мужчина осторожно произносит:       — Я пришёл поговорить о твоём отце, Донхэ.       Кажется, что молодой учитель не меняется в лице. Улыбка становится чуть шире, когда брюнет мягко произносит:       — Вы знаете, он умер полгода назад. Но если Вы хотите что-то узнать о нём — я готов помочь, чем смогу, — мужчина вслушивается в речь паренька и практически забывает, как дышать. Донхэ словно улыбается глазами, но стоит священнику вглядеться получше, как он видит эту серую, гнетущую печаль за сияющим взором. Парень тоскует, и скрывает это, как только может.       — А вот теперь познакомься, — мягко предлагает падший, практически нашёптывая слова на ухо священника. — Господин Ли и Кю-а.       Мужчина вздрагивает, что Донхэ воспринимает, как реакцию на его слова, из-за чего охает и тянет руки вперёд, ухватывая Хёкджэ за запястья.       — Он очень долго болел, — поясняет парнишка, углубляясь в рассказ о болезни отца. Священник отрешённо кивает, тем временем приподнимая голову и начиная рассматривать двоих за спиной Донхэ: взрослую копию молодого учителя, его отца, и, судя по всему, того самого падшего.       — Я надеюсь, что он отмучался и больше не страдает, — честно признаётся Донхэ, украдкой вытирая щеки от набежавших слёз. Парнишка и вправду очень сильно любит своего отца. Чтож, тем сложнее будет пояснить ему ситуацию. А пояснять надо срочно, Хёкджэ видит это из-за тугой верёвки, которая то и дело натягивается, возвращая умершего обратно к его сыну. Священник понимает, что именно от этого он обычно и старается избавить почивших: это результат непрекращающихся слёз, печали и скорби. Вечный траур губит несчастные души.       — Да… да, Донхэ, об этом я и хотел поговорить, — Хёкджэ начинает импровизировать, понимая, что не простит себе, если будет тянуть с этим делом хотя бы одну минуту.       — Да? О чём? — вздыхает учитель, снимая с глаз очки и убирая их в футляр. Судя по всему, он носит их только во время занятий.       — Эй, он чего удумал?! — вскидывается второй падший, которого Хёкджэ пока не успевает рассмотреть получше. Хиним хватает его за плечо и удерживает на месте.       — Не мешай ему. Он знает, что делает. Пошли поговорим, — старший падший тянет Кю-а из кабинета, а тот упирается всеми силами, встревоженно оглядывая Донхэ.       — Всё будет хорошо. Если что — господин Ли ему поможет, верно? — Хиним бросает взгляд на умершего мужчину, а тот с сомнением смотрит на священника. Они ещё не знают про дар зрения, Хёкджэ начинает это понимать, так как Кю-а шумно выругивается, не стесняясь его присутствия. Чтобы скорее перейти к сути, священник еле заметно кивает седовласому мужчине, и умерший замирает за плечом Донхэ, с куда большим интересом начиная рассматривать Хёкджэ. Что касается Кю-а, брюнета с удивительно красивыми чертами лица, так тот в изумлении начинает покусывать свои пухлые губы, вытаращив на него миндалевидные тёмные глаза.       — Хёкджэ, мы за дверью. Зови если что, — напутствует Хиним и утаскивает другого падшего за собой, крепко держа его за рукав пиджака и радуясь тому, что в этот раз Кю-а оказывается более послушным. Умерший качает головой на Донхэ и шевелит губами, произнося короткую фразу: «Помогите нам». Хёкджэ ясно, что господин Ли не за себя беспокоится, ему больно от того, как часто плачет его сын. А, судя по всему, происходит это постоянно.       — Послушай, Донхэ, это очень важно, — начинает Хёкджэ, не убирая руки. Донхэ часто моргает, настораживаясь и слушая священника. Но к следующей фразе молодой учитель явно не готов, так как замирает на месте, раскрывая рот от удивления.       — Дело в том, что ты… ты очень сильно тоскуешь по отцу и этим привязываешь его к себе, — священник старается говорить очень мягко и осторожно. — Он не может уйти на покой, как должен был.       — О чём Вы говорите, святой отец? — Донхэ меняется в лице, бледнеет и выпускает из рук пальцы Хёкджэ, ухватившись за край стола, чтобы не рухнуть со своего стула. Мужчина еле слышно вздыхает, понимая, что ему нужно очень тщательно подбирать слова.       — Обычно, после похорон, священники проводят беседу с близкими умершего. Как правильно поминать почивших, как правильно за них молиться. И… — священник внутренне готовится к любому исходу, но продолжает говорить. — … как правильно отпускать от себя, когда приходит срок.       Донхэ молчит, а Хёкджэ, благодаря своему «зрению», видит, как достаточно светлая душа паренька, беззлобная и безгрешная, начинает покрываться туманом горечи. В таком состоянии он может сорваться от любого слова, но мужчина должен донести до брюнета суть вещей. Священник становится ещё более осторожным, пытаясь помочь улыбчивому пареньку:       — Донхэ, я…       — Что Вы хотите сказать? — парнишка вскидывает голову и сердито смотрит на мужчину, который теряется от этой неожиданной агрессии. — Что я делаю что-то неправильно? Что я не люблю отца и гублю его? Тот священник говорил точно то же, что и Вы! Вот только он ещё и денег просил, чтобы он «помог душе страдающей достичь Отца небесного»!       — Я вовсе не… — Хёкджэ чувствует вину за того священнослужителя. Деньги выпрашивал не он, но почему-то на сердце священника становится очень тяжело. Вдобавок и Донхэ срывается на крик, и мужчину удивляет, почему Кю-а ещё не ворвался и не попытался что-то предпринять. Слабая тень улыбки ложится на губах. — «Хиним меня защищает…» Но молодой учитель истолковывает эту улыбку по-своему.       — Все вы одинаковые! Желаете нажиться на чужом горе! — он быстро вытирает слёзы и подскакивает на месте, хлопая рукой по столу и указывая на дверь. — Вам лучше уйти. Не приходите ко мне больше, пожалуйста.       Хёкджэ понимает, что он не справляется. В панике мужчина смотрит на умершего и, пока Донхэ отворачивается к окну, священник жадно впитывает подсказки, которые помогут ему добиться расположения брюнета. В тишине, наполнившей кабинет, Хёкджэ делает ещё одну попытку, поворачиваясь на невысоком стуле ногами в проход, готовясь встать и уйти, если снова его об этом попросят. Но перед этим священник ещё посопротивляется, это точно. Приоткрывая тонкие губы, мужчина пытается придать успокаивающий тон словам, которые он произносит:       — Послушай, Рыбка…       Это обращение производит ошеломительный эффект. Донхэ резко разворачивается к нему, вздрагивая и задерживая дыхание:       — Откуда… откуда Вы…       — Так тебя звал отец, правильно? — Хёкджэ ободряюще улыбается, пока молодой учитель начинает дрожать, обхватывая себя руками за плечи. Он боится довериться священникам и, положа руку на сердце, мужчина не осуждает его.       — Пожалуйста, выслушай меня. Я всего лишь хочу помочь тебе и твоему отцу, — священник говорит очень мягко, не сводя с настороженного Донхэ своего взгляда. — Я не собираюсь просить денег, клянусь тебе. Но твой отец и вправду ещё не обрёл покой. Я смогу научить тебя…       — Но как… откуда Вы о нас знаете? И про отца… — Донхэ медлит, и Хёкджэ понимает, что ему ещё не верят до конца. А что он скажет в ответ? Как сделать так, чтобы ему поверили?       — Просто повторяйте за мной, — предлагает умерший, покачивая головой. Мужчина поднимается с места и делает несколько шагов вперёд, однако, не приближаясь к Донхэ вплотную, чтобы тот не среагировал на него агрессивно. Вслушиваясь в тихую речь господина Ли, Хёкджэ медленно повторяет за ним слово в слово:       — Когда ты в десять лет упал с велосипеда и разбил колено, отец попросил тебя потерпеть, а потом полил ранку перекисью — и болеть стало меньше. Когда в четырнадцать лет ты расстался со своей девушкой, ты скрывал это от отца, а он всё равно узнал и сказал, что ты обязательно встретишь своего человека, только в свой срок, так что придётся подождать. Это уняло боль в твоей груди, — тихо рассказывает священник, пока Донхэ практически забывает, как дышать. Он не двигается, не убегает, не пугается ещё больше. Парнишка растерян и поражён.       — Отец был твоей главной опорой. Даже не так, он до сих пор твоя главная опора, — Хёкджэ говорит уже от себя, но понимает, что слова верные. — И сейчас ты постоянно плачешь, так как думаешь, что здесь тот же принцип: потерпеть и подождать. Но это не поможет, Донхэ. Людей лечат время и любовь. Не чувство вины, не попытка задавить всё в себе. Ты думаешь, что поступаешь правильно, но сейчас твоему отцу очень плохо. Он не знает, как утешить тебя, как сделать так, чтобы твоя душа больше не болела.       Священник думает, что сказал уже слишком много резкого, потому замолкает, растерянно наблюдая за тем, как по щекам Донхэ снова катятся слёзы. Он беззвучно плачет, ничего не отвечая, не вытирая влагу с лица, не отворачиваясь. Только прерывистые вдохи через приоткрытые губы, и тихие всхлипы.       — Обнимите его, — просит умерший, оказываясь совсем рядом и с тоской рассматривая плачущего сына. — Он так страдает… он не оттолкнёт сейчас.       Хёкджэ делает ещё один шаг вперёд, медленно вытягивая руки к Донхэ. Мужчина понимает, что сам довёл этого улыбчивого паренька до слёз, и от этого на душе вырастает новый комок тяжести. Не зная, что сказать, он тихо добавляет:       — Всё будет хорошо, Донхэ. Только позволь по… — сказать «помочь тебе» он не успевает: Донхэ сам кидается в объятия, прижимаясь к его груди и позволяя себе завыть во весь голос. На звук громкого плача сквозь дверь в кабинет врывается Кю-а, но Хёкджэ не оборачивается. Он знает, что Хиним не позволит причинить ему вред. Сейчас нужно успокоить Донхэ. Одна рука священника прикасается к спине молодого учителя, а другая накрывает затылок, бережно поглаживая брюнета по волосам.       — Всё будет хорошо, Донхэ, — снова повторяет мужчина, понимая, что вот он — знак согласия. Продолжая поглаживать плачущего паренька по его густым волосам, Хёкджэ осторожно привлекает молодого учителя к себе ещё плотнее, чтобы тот чувствовал его объятия и не ощущал себя так… одиноко.       — Я с тобой…

***

      — Он впервые плакал при ком-то, Хиним. Впервые за полгода, — Хёкджэ слышит часть разговора падших. Ему потребовалось около получаса, чтобы дать Донхэ выплакаться, а после священник долго сидел рядом с учителем, держа его за руку и тихо рассказывая о том, что тому нужно будет сделать.       — Я обязательно помогу тебе, обещаю, — мужчина хотел приободрить Донхэ, потому то и дело прикасался к волосам брюнета под недовольное ворчание Кю-а, но парнишка достаточно доверчиво подставлял голову под его руку, то и дело кивая.       Все понимали, что Донхэ потребуется как минимум вечер, чтобы всё это осмыслить. Хёкджэ написал учителю адрес собора и предложил встретиться там на следующий день, после его работы. Брюнет кивал и убрал записку в карман куртки на молнии, чтобы не потерять.       В итоге они прощаются у выхода из школы, и Хёкджэ невольно прислушивается к разговорам падших, пока господин Ли спешит следом за сыном, держась достаточно близко к нему.  — «Кажется, Кю-а уже пора…»       — А я тебе говорил. Он уже помог Мину и Гренке. Он другой, Кю-а, — твёрдо проговаривает Хиним, а падший, замечая, что священник их рассматривает, подходит ближе, скрещивая руки на груди.       — Думаю, мою историю тебе расскажет Хиним. Я её не помню. Не знаю, как он тебя нашёл, но если ты поможешь господину Ли, то, может, я и поверю тебе.       — Это не торги, Кю-а, — мягко улыбается мужчина под громкий смех Хинима. — Я хочу помочь всем вам. Остальное зависит от желания каждого из вас.       Кю-а замолкает, переваривая информацию. Кажется, тот находится под впечатлением. Священник чувствует себя неловко в этой тишине, отчего поправляет сутану, промокшую от слёз Донхэ.       — Кстати, — падший подаётся вперёд и прикасается пальцем к груди Хёкджэ, отчего мужчина ощущает болезненный укол по той части души, которая грузно и болезненно-тяжело давит изнутри. — А это что у нас тут?       — Не трогай, — Хиним тут же реагирует на тихое охание священника, отпихивает Кю-а от Хёкджэ и заглядывает в глаза мужчины. — Ты как, не больно?       — Нет, — Хёкджэ коротко качает головой, невольно потирая середину груди ладонью через одежду. Тяжесть исчезла, оставляя лишь лёгкую дымку сожаления.       — Уже нет.       — И не будет. Подлатал я его. Не загоняйся ты так из-за других священников, а. Я могу стерпеть то, что Донхэ больно, только если это в итоге поможет ему и его отцу. А ты за что страдать собрался? — фыркает Кю-а и разворачивается в сторону, в которую ушли Донхэ и господин Ли. — Завтра увидимся.