XIII.
22 ноября 2019 г., 23:27
Следующие дни проходят для Хёкджэ практически спокойно: Хиним явно побаивается трогать священника лишний раз, потому молча держится неподалёку, не подходит совсем близко, не нарушает все мыслимые и немыслимые границы личного пространства. Мужчина не может знать наверняка, с чем это связано, но что-то подсказывает ему — дело может быть в словах падшего, которые Хиним произнёс тем вечером. Конечно, Хёкджэ до последнего пытается убедить себя, что ему лишь послышалось и всё происходящее — лишь совпадение, но в голове священника то и дело зарождаются сомнения. Правда, это сейчас не беспокоит мужчину так остро. Напротив, в сложившейся ситуации ему спокойнее знать, что столь колкий на язык падший рядом, что на него можно положиться и что самому Хёкджэ доверяют в ответ. По крайней мере, после того, как Хиним защитил его душу, мужчина не смеет думать о своём «выгорании»: не сейчас, не теперь, ни за что впредь. На кон поставлено многое, не только его грешная душа — нужно помочь ещё нескольким падшим.
Проблемы, скорее, создаёт Кю-а: Хёкджэ с первых минут знакомства распознал в этом падшем упрямца, а интуиция в таких вопросах после своеобразных уроков Хинима его подводит всё реже. Священник уверен — Кю-а неглуп, он прекрасно понимает, что Хёкджэ говорит, но при этом падший абсолютно отказывается делать хоть что-то.
Конечно, это раздражает Хинима. Конечно, это беспокоит самого священника. Грешным делом, Хёкджэ уже подумывал как-то подействовать на Кю-а через Донхэ — и вот уж кто-кто, а Хиним точно не осудил бы мужчину за подобное, но это будет нечестно и неправильно, потому священник выбирает более привычный путь — он просто ждёт.
Невзирая на то, что мужчина выбрал тактику смирения, всё складывается, как надо: он всё лучше начинает общаться с Донхэ, этот молодой учитель охотно посещает собор и оживлённо рассказывает Хёкджэ о своих учениках, судя по всему, принимая священника если не в качестве духовника, то как друга. Но для Кю-а этого определённо мало, падший постоянно держится очень близко к темноволосому пареньку, практически не сводит с него внимательного и беспокойного взгляда и вообще чувствует себя неуютно.
— Кю-а, подожди, пожалуйста, — совсем тихо просит Хёкджэ, когда Донхэ уже попрощался с ним и направился к выходу из собора. Падший не остановился, отправляясь следом за молодым учителем, но его плечи в тот же миг напряженно дёрнулись: он услышал священника.
— Я его приведу, Хёкджэ, сейчас, — явно раздражённый Хиним хочет метнуться следом, но мужчина коротко качает головой, наблюдая за этой парочкой.
— Просто попроси его прийти. И присмотри за Донхэ, пока он не вернётся, если согласится, — священник старается говорить неспешно и рассудительно, чтобы падший не сомневался: Хёкджэ знает, о чём просит. Хиним шумно фыркает, однако, не протестует и явно становится спокойнее, отправляясь следом за Донхэ и его «ангелом-хранителем».
***
— О чём ты хотел поговорить? — Кю-а в итоге возникает перед Хёкджэ, убирая руки в карманы брюк и приподнимая плечи, как будто ёжась от холода. Мужчина понимает, что падшему явно некомфортно в стороне от Донхэ, потому не хочет медлить со своими вопросами. Если этот великолепный в прошлом пианист с настороженным взглядом миндалевидных глаз хоть немного пойдёт на контакт — дело сдвинется с мёртвой точки. — Расскажи мне, что с тобой происходит. Пожалуйста, — священник мягко тянет руку вперёд, пользуясь тем, что сегодня он опять остался в соборе совсем один и рядом нет никого постороннего. — Ты можешь мне доверять, я… — Я тебе доверяю, — фыркает Кю-а, но от мужчины не укрывается то, как падший нервно отшатывается от его руки. Пальцы Хёкджэ словно ловят воздух, после чего сжимаются в кулак. Он начинает понимать, что происходит. — Ты меня боишься. Падший фыркает снова, однако делает шаг назад, как будто пытаясь удержать дистанцию между ними. Хёкджэ проверяет свою теорию, двинувшись следом за ним: — Дай мне свою руку. — Зачем это? — падший тут же прячет руки за спину и снова делает шаг назад. Священник останавливается и качает головой, пытаясь подавить снисходительную улыбку. Кю-а попался. — Почему ты боишься меня? Я не причиню тебе вреда, — мягко проговаривает Хёкджэ, внимательно наблюдая за падшим. Тот нервно расправляет и складывает свои огромные чёрные крылья, как будто это придаёт ему уверенности. — Не причинишь. Но дело в другом. Я лучше пойду, — Кю-а неловко кланяется на прощание и разворачивается, чтобы уйти. Священник понимает, что он теряет шанс разобраться в том, что творится в голове падшего, потому взволнованно бросает ему вслед: — Почему ты не хочешь переродиться? Кю-а разворачивается резко, слишком резко, чтобы скрыть точное попадание догадливого мужчины — он не просто не хочет, он боится. Хёкджэ невольно задерживает дыхание на несколько мгновений: только бы не спугнуть этого парня, только бы тот позволил помочь ему. — Что тебя так пугает? Мин и Гренка в порядке, у Донхэ тоже всё налаживается, — перечисляет священник, снова шагая навстречу падшему. — Вы обязательно встретитесь в этой жизни и всё у вас будет хорошо… — Ты в этом так уверен? — голова Кю-а опущена, падший пристально смотрит на мужчину через свою густую чёлку и оттого его взгляд кажется ещё более пронзительным, острым и болезненным. — В чём именно? — тихо уточняет Хёкджэ, осторожно садясь на скамью рядом и приглашая падшего таким жестом сесть рядом и поговорить нормально, рассказать, что именно его беспокоит. — В том, что всё у нас будет хорошо. Что вообще будем «мы», — падший впервые срывается на отрывистое и нервное рычание, он сильно сжимает руки в кулаки и беспомощно стискивает зубы. Невольно Хёкджэ ощущает укол зависти где-то глубоко в груди. — «Он так сильно любит Донхэ…» Но священник старательно глушит в себе эту мысль напускным спокойствием. — «Нет, я вовсе не завидую. Я предназначен для служения Богу, а не для любви». — Что молчишь, Хёкджэ? Нечего сказать? — усмехается Кю-а, но, что можно счесть небольшой победой, так и не уходит. Мужчина вздрагивает и коротко трясёт головой, пока падший фыркает снова, явно замечая, что он застал Хёкджэ врасплох. — Я не даю гарантий, Кю-а. Но я верю тому, что говорит об этом Йесон, — задумчиво отвечает священник, наблюдая за тем, как удивленно вытягивается лицо падшего. — Так ты уже и о нём знаешь? Обычно он более осмотрителен после того раза… Ну и что тогда ты мне скажешь? — Кю-а как будто разговаривает сам с собой, но после вполне осознанно садится напротив мужчины, разве что продолжая держать расстояние между ними. Хёкджэ сухо кашляет, чтобы потянуть время. — «Кажется, нужно было расспросить об этом побольше». — Ты нашёл свою судьбу, значит, вы обязательно встретитесь, когда ты переродишься, — начинает Хёкджэ, но Кю-а принимается яростно мотать головой, раздражаясь всё больше. — Я спрашиваю тебя не об этом. Что будет, когда он увидит меня… по-настоящему? Что, если он не полюбит меня? — падший невольно вскрикивает, не пытаясь скрывать своего волнения. Священник не торопится с ответом, внимательно рассматривая Кю-а. — Не спорю, риск есть, — согласно кивает темноволосый мужчина, но падший перебивает его, ударяя кулаком по спинке скамьи перед собой. — Риск? Переродиться — и потерять его навсегда? Ты про этот риск говоришь? Я не готов, Хёкджэ, — гневный тон сменяется на обречённый, а Кю-а устало горбится, уставившись на свои руки. — Как бы я не хотел наконец выбраться из этого кошмара… жизнь без Донхэ будет сущим адом для меня. — Кю-а… — Хёкджэ вздыхает и медленно тянет руку вперёд, замечая, как падший отодвигается от него. — Не бойся меня. Я ничего не смогу сделать, если ты сам не захочешь принять помощь. Я понимаю, что ты боишься потерять его. Но неужели ты не готов рискнуть? Ты сможешь так и оставаться бесплотным, не имея возможности прикоснуться к нему, обнять его, сказать о своих чувствах, успокоить, когда ему плохо? По растерянному взгляду Кю-а священник понимает, что выбрал верное направление. Падший очень хочет испытать всё это, сделать, сказать, стать для Донхэ опорой и поддержкой, любить его открыто, чтобы этот очаровательный молодой учитель знал о его чувствах и любил Кю-а взаимно. Всё это хочется, но нужно сделать шаг, серьёзный и ответственный. — Если так я не потеряю его, то смогу, — неуверенно тянет Кю-а, но Хёкджэ уже знает, какие слова следует подобрать. И он не медлит, пользуясь тем, что падший сейчас слушает его, рассуждает, идёт на контакт. — Хорошо, ты сможешь. Но пройдет десять лет, двадцать, тридцать. Он найдёт себе пару, его будет обнимать и целовать другой человек, он создаст семью, которую могли бы создать вы. Не пожалеешь? — тихо спрашивает священник, чувствуя, что его собственное сердце сейчас так неприятно сжимается в груди. — Не пожалею. Он будет в безопасности, я защищу его, — упрямо повторяет Кю-а, и Хёкджэ вынуждает себя пойти на крайние меры, используя самый жестокий аргумент: — Ты защитишь его от всего, но не от времени. Он состарится, Кю-а… — Нет, не говори этого, — сдавленно хрипит падший, вздрагивая и зажмуривая глаза. Они оба прекрасно знают, что скажет Хёкджэ дальше. — И однажды он умрёт. Ты найдёшь его, когда он переродится, и снова пройдешь с ним весь этот путь. Не имея возможности стать для него чем-то большим, ты будешь молча наблюдать за тем, как он умирает, жизнь за жизнью… — сейчас Хёкджэ не столь тактичен, как прежде. Кю-а крупно дрожит, а священник не понимает, откуда в нём столь яростное желание пояснить падшему, почему тот совершает огромную глупость: — Ты любишь его. А он определенно привязан к тебе… — Хёкджэ, откуда такие познания в любви? — падший срывается на ехидный тон, резко вскидывая голову. — Насколько я знаю, вам нельзя заводить отношения. Мужчина делает глубокий вдох и замолкает, рассматривая Кю-а перед собой. Хёкджэ знает, что падший брякнул это только потому, что он пытается защититься от напора священника, но почему-то этот вопрос очень сильно ударяет по выдержке мужчины. Парень определённо понимает, что ляпнул совсем не то, что следовало бы, потому тут же замолкает. — Извини, — неловко бурчит падший, отводя глаза. — Я хотел сказать… вам же и вправду нельзя… — Да, нам нельзя, — Хёкджэ к этому времени успокаивается и медленно кивает. — В моём сердце есть место для всех, но в первую очередь для Господа. Но это не значит, что я не могу понять тебя… — А как же он? — Кю-а перебивает священника и тянется вперед, заглядывая в его глаза. Мужчина не совсем понимает, что падший пытается ему сказать этим вопросом, но ход разговора Хёкджэ перестаёт нравиться, потому он сглатывает, стараясь не выдавать своей нервозности. — Ты в такой же ситуации, как и я, — уверенно продолжает говорить падший, испытывающе рассматривая Хёкджэ. — Так почему сам не рискуешь, не говоришь ему, что… — Нет, ты ошибся, — священник резко встает и отворачивается, не находя в себе сил успокоиться. Кю-а невольно задел его сомнения, которые мужчина отчаянно гнал прочь, когда думал о Хиниме. Душа болезненно колет изнутри, добавляя чувство вины: Хёкджэ считает, что позволяет себе слишком многое, думая об этом падшем не как о заблудшей душе, а как о чём-то большем, какой-то частью своей жизни, которая становится всё важнее. Он постоянно убеждает себя, что это лишь временное помутнение, но если уже и Кю-а это заметил… Священник не сразу понимает, что он отошел от ряда скамей и сейчас пусто смотрит перед собой, отвернувшись от падшего. Этот вопрос окончательно подкосил его. — Извини, — за плечом слышится голос Кю-а, после чего к локтю Хёкджэ прикасаются длинные пальцы, а его самого словно укутывают огромные черные крылья. Мужчина прерывисто дышит, поворачивая голову в сторону падшего. Кю-а определённо чувствует вину за свои слова и мужчина на него не злится, а тяжесть на душе хоть и не растворяется под успокаивающим холодом, как делал Хиним, но всё равно становится легче. — Я хочу быть счастливым, — тихо признаётся падший, медленно опуская голову на плечо мужчины и уже не боясь прикасаться к священнику, что Хёкджэ воспринимает как знак доверия. — Я хочу рискнуть. Я сделаю всё, что ты скажешь. Помоги мне.***
— … и помоги ему избавиться от бед и скорбей, а в нынешнем несчастье иметь утешение и радость в Тебе. Аминь, — вполголоса просит Хёкджэ, стоя на коленях перед распятием в его комнате. Хиним где-то неподалёку: кажется, тот сидит на диване, но, однако, не мешает мужчине, не перебивает и даже не фыркает своим пренебрежительным тоном, к которому Хёкджэ привык. Закончив, священник открывает глаза и, опираясь рукой о пол, поднимается на ноги, держа чётки в своих руках. Он оборачивается в сторону дивана, но в итоге находит падшего около открытого окна. — Хиним? — тихо зовёт его Хёкджэ. Падший так внимательно всматривается в что-то, известное только ему, что священнику становится не по себе. — «Снова бесы?..» — Скажи, что ты видишь в этом закате? — тихо спрашивает Хиним, не двигаясь с места. Хёкджэ рефлекторно вздрагивает от неожиданности, но всё-таки подходит ближе, чтобы взглянуть в окно. Снаружи зарево разливается алым закатом, пока солнце уходит за горизонт. Священнику больше по душе бледный рассвет с лёгкими красками в небе или же звёздная, холодная ночь, а это тёмно-розовое, практически красное небо, что оно может принести за собой? — Я вижу лишь кровь. Нескончаемый поток крови, — Хиним сам отвечает на свой вопрос, так как Хёкджэ не торопится произносить хоть слово. Мужчина медленно поворачивает голову к падшему, чтобы увидеть, как тот цепляется рукой в оконную раму и отворачивается в сторону, будто не желая смотреть на небо. — Её всё больше, Хёкджэ. Я практически по горло в ней и… не знаю, когда захлебнусь окончательно. Хёкджэ не перебивает падшего, он слушает внимательно, не пытаясь переубедить Хинима прежде, чем тот выговорится. Невзирая на то, что падший говорит о достаточно тяжёлых вещах, священник чувствует благодарность за то, что Хиним постепенно открывается ему. Да, до понятия «покаяние» им ещё далеко, но теперь падший хотя бы не молчит, а делится тем, что его терзает. И за этот шаг Хёкджэ действительно признателен Хиниму. — А что, если это не кровь, а… надежда? — тихо спрашивает мужчина, придвигаясь ещё ближе. Сейчас он практически касается рукой плеча Хинима, словно раздумывая, стоит ли позволить себе небольшую вольность. Но падший вздрагивает, растерянно оглядывая священника, отчего Хёкджэ делает новый шаг вперёд. Протягивая руку к запястью Хинима, мужчина чуть наклоняет голову, пролезая под рукой падшего и устраивая её на своём плече. — После заката всегда наступает спасительная звёздная ночь, — священник говорит очень тихо и смотрит перед собой, на небо, стараясь не спугнуть пальцы падшего на своём плече. Хёкджэ ощущает, как сильно Хиним цепляется за него своими острыми ногтями, как сжимает ткань домашнего свитера, однако, не позволяет себе поранить его. В очередной раз мужчина убеждается, что он находится в полной безопасности. Хёкджэ практически не двигается, сдерживая желание повернуть голову и посмотреть в тёмные глаза Хинима. — А наутро на горизонте снова появляется солнце. Так было испокон веков, так и будет продолжаться вечно, — мужчина расслаблен, он немного наклоняет голову и прикасается виском к линии челюсти падшего, придвигаясь ещё ближе. Священник помнит, как Хиним был ошарашен в соборе, когда Хёкджэ обнял его, чтобы успокоить и не позволить натворить глупостей. Нечто подобное он пытается сделать и сейчас. Хиним не отталкивает его, не пытается стать бесплотным. Священник настороженно подбирается, когда холодная рука соскальзывает с его плеча, но после этого падший осторожно прикасается пальцами к узкой талии священника, аккуратно приобнимая его через одежду. — Когда ты так говоришь, всё действительно кажется не таким плохим, как есть на самом деле, — Хёкджэ слышит, что Хиним посмеивается, но, скорее всего, тот делает это над самим собой. В голове мужчины вихрь из мыслей. — «Но почему ты не пытаешься спасти себя?» Вслух этот вопрос священник не решается задать, а падший то ли не слышит его, то ли избегает необходимости отвечать. Но священник не настаивает, сейчас они оба не готовы к ответу на этот вопрос. Глубоко вдыхая, Хёкджэ приподнимает руку и накрывает ей пальцы Хинима, сцепленные в замок на его животе. — Верь в лучшее, Хиним. Верь в Господа также, как Он верит в тебя, — Хёкджэ прикрывает глаза и легко проводит подушечками пальцев по ледяным костяшкам. В этих холодных объятиях слишком уютно и спокойно, настолько, что священник не сразу слышит, как падший тяжело вздыхает около его уха, а после и вовсе отступает от него. Мужчина растерянно оборачивается, пытаясь понять, что не так, но Хиним исчезает. Падший уходит слишком торопливо и в полном молчании, потому Хёкджэ не решается позвать его снова. К горлу постепенно подступает удушающий комок из острой вины и сожаления, хотя священник не понимает, что он сказал такого, чтобы можно было этим обидеть Хинима. Хёкджэ не спится. Он долго сидит на диване и нервно кусает губы, прокусывая их до крови. Священник ждёт, ждёт падшего, который так и не приходит. Мужчина впервые за столько времени засыпает в полном одиночестве, и оттого ему так неуютно и холодно.
