XIV.
23 ноября 2019 г., 22:36
Следующие несколько дней Хёкджэ проводит в одиночестве. Он не считает это проблемой: за последнее время произошло слишком много всего, и мужчина не успевал всё хорошенько обдумать и взвесить. Но ворчливого голоса Хинима не хватает.
В любом случае, помимо мыслей о падшем и Кю-а, которому Хёкджэ старается помочь, у мужчины есть обязанности. Приближается важное событие — венчание молодых, что обратились к священнику ещё несколько месяцев назад, как гласят их традиции. Безусловно, Хёкджэ нервничает, так как это его первый опыт в подобном таинстве, так что отсутствие Хинима сказывается как раз кстати. Конечно, мужчина практически уверен, что падший не станет ему мешать, но всё-таки ему следует справиться с этим одному, как раньше.
***
Хёкджэ стоит перед молодой парой, что пожелали вступить в брак не только по мирскому закону, но и по заветам Господа. Сейчас они по очереди дают друг другу клятвы о взаимоуважении, поддержке и любви в их семье, а священник слабо улыбается, наблюдая за ними. Ощущать себя необходимой частью чего-то важного — вот, почему он избрал этот путь. И, кажется, мужчина не жалеет, что уже давно идёт по жизни в одиночестве. Ну, почти не жалеет. — Они выглядят счастливыми, — подмечает Хиним, тихо появляясь за спиной Хёкджэ. Священник уже не вздрагивает, он привык к столь непредсказуемому появлению падшего, так что мужчина воспринимает вновь обретённое общество Хинима достаточно спокойно. — Так и есть, — осторожно отвечает Хёкджэ, не двигаясь, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. — Где ты был? Судя по молчанию падшего, тот не подготовился к такому вопросу и, кажется, вообще его не ждал. Но молчит Хиним недолго, укладывая руку на плечо Хёкджэ и опираясь сверху подбородком. — Наблюдал за Кю-а, — голос падшего звучит немного неуверенно, отчего священник понимает, что тот лукавит: скорее всего, это далеко не вся правда. Но допытываться Хёкджэ не будет, он считает это неуместным вмешательством, пусть даже любопытство гложет его изнутри. — Давай поговорим, когда я закончу, — еле слышно просит священник, чуть поворачивая голову и практически ощущая прохладное дыхание падшего на своей щеке. — Подожди меня здесь. Пожалуйста. — Конечно, Хёкджэ, — вот теперь мужчина распознаёт в речи Хинима характерные смешки, от которых ему становится спокойнее. — Конечно.***
— Как там Донхэ и Кю-а? — негромко интересуется Хёкджэ, обходя собор и проверяя, не забыл ли он убрать что-то на место после службы. Конечно, этим могли заняться и другие служители, но мужчина так часто остаётся на ночь в соборе, что никто уже подобному не удивляется. К тому же, Хёкджэ ответственный и обязательно перепроверит всё несколько раз. — Думаю, лучше, — отзывается Хиним, следуя за священником по пятам. Хёкджэ, признаться честно, не совсем понимает, как ему реагировать на подобное поведение падшего: радоваться тому, что тот вернулся или же, наоборот, побаиваться такого резкого наплыва внимания. Более того, сейчас Хиним напоминает священнику Кю-а и его ревностное и беспокойное отношение к Донхэ. — «Воистину, с кем поведёшься…» — А если точнее? — Хёкджэ пытается подбодрить Хинима, напоминая, что ему нужно больше конкретики, чтобы мужчина мог что-то предпринять или подобрать нужные слова. И падший, судя по тому, что тот забывает о навязчивой идее следовать за ним след в след и усаживается на скамье, явно думает сейчас о том же. — Его крылья светлеют. Но это происходит не так быстро, как у Гренки, — вздыхает Хиним, рассматривая священника. Хёкджэ останавливается и задумчиво смотрит на падшего, который сейчас выглядит не таким самоуверенным, как в их первую встречу. Хиним позволяет себе открыть для мужчины всё больше своих переживаний — и за это священник ему очень благодарен. — Гренка — ребенок, и он ещё многого не понимает, — напоминает Хёкджэ, приближаясь, но не прикасаясь к падшему. — У Кю-а нет такого оправдания, потому ему нужно куда больше времени. Хиним приподнимает голову, глядя на священника снизу вверх из-за своего положения, и Хёкджэ тушуется, когда видит в тёмном взгляде падшего эту детскую наивность и искреннее желание поверить ему. Мужчина может понять, как отчаянно сейчас Хиним цепляется за его слова, насколько тот нуждается в точке опоры, потому священник бездумно протягивает руку и запускает её в тёмные волосы падшего, медленно поглаживая его мягкие пряди. — Порой я забываю, насколько ты можешь быть уверенным, — неловко шутит Хиним, заминая ситуацию, которая, на удивление, смущает и его. — Думаешь, стоит просто подождать? Хёкджэ не торопится с ответом. Да, мужчина рад, что падший понимает его тактику — смирение и ожидание, но этого в данной ситуации может быть мало. — Не только, — кивает священник, продолжая плавными движениями поглаживать Хинима по голове. — Думаю, ему поможет исповедь. — И ты молчал? — падший реагирует слишком порывисто, чуть ли не подскакивая на ноги, но умудряясь остаться на месте, так как Хёкджэ всё ещё прикасается к его волосам. — Да я его сегодня же приведу, я… — Не спеши, — мужчина сам поражается тому, насколько тон его голоса сейчас мягок и спокоен. Возможно, всё дело в том, что после проведения венчания у священника особенно умиротворённое состояние — по крайней мере, он пытается убедить себя в этом, пока продолжает аккуратно перебирать волосы Хинима. Да, всё дело в том, что мужчина провёл венчание, одно из самые светлых и радостных Таинств, а никак не потому, что падший вернулся. Да, именно так. — Он сам придёт к этому, когда будет готов, — добавляет Хёкджэ, вспоминая, как нелегко ему было добиться расположения Кю-а. Дело сдвинулось с мёртвой точки, и сейчас мужчина рад хотя бы этому продвижению. Он не хочет давить на падшего, так как прекрасно понимает, что без желания Кю-а хорошего результата не получится. — Ладно, убедил, — бурчит Хиним, прикрывая глаза, и упирается лбом в его ладонь, доверчиво обмякая в таком положении. — Но хоть сказать ему об этом я могу? — Можешь, только не дави на него, — аккуратно подсказывает Хёкджэ, не решаясь отступить назад, когда падший настолько близко к нему. — И, думаю, он станет сговорчивее, когда убедится, что мы присмотрим за Донхэ. — Он уже убеждён в этом, — добавляет Хиним, не открывая глаз. — Но он просто вредный мальчишка… — Неправда, — улыбается священник, покачивая головой. — Он просто очень волнуется за Донхэ. Доверяй ему, Хиним. Кю-а сделает всё необходимое, когда сам будет к этому готов. Хиним приподнимает голову и настолько подозрительно смотрит на Хёкджэ, что тот невольно отступает назад, растерянный и смущённый. — О чём же вы тогда говорили, раз сейчас так понимаете друг друга? — тихо интересуется падший, чуть усмехаясь от своего же вопроса. Священник задумчиво покусывает губу, не зная, как можно наиболее деликатно оставить тему их с Кю-а разговора тайной от Хинима, при этом не потеряв его доверие, но падший сам подсказывает Хёкджэ выход из его же ловушки. Хлопая по своим коленям, Хиним поднимается на ноги и коротко хмыкает, протягивая руку к сутане священника и аккуратно поправляя её. — Это не важно, — мягко произносит падший, с удивительной теплотой улыбаясь Хёкджэ. — Я верю тебе, так что просто буду ждать, как и вы. Идём домой.***
Хёкджэ не умеет хвастаться, но решение позвать Кю-а на исповедь оказывается действительно хорошей идеей. Хиним остаётся рядом с Донхэ, так как иначе падший отказался бы прийти, потому священник надеется, что ему хватит сил подобрать нужные слова. Но часть тревог Хёкджэ отступают сами собой, когда он видит Кю-а, который явно изменился с их последней встречи. Крылья падшего заметно светлее, пусть и не белоснежные, а вот на лице Кю-а явно лежит тень гнетущей тревоги. Самоуверенный падший невольно втягивает голову в плечи и идёт к Хёкджэ быстрыми, порывистыми шагами, как будто сомневаясь с каждой секундой всё больше. — Здравствуй, Кю-а, — мягко и осторожно мужчина приветствует падшего, стараясь не делать каких-то резких и неожиданных движений. Священник очень хочет поддержать Кю-а в его решении, потому старается выглядеть уверенно и при этом смотреть на падшего с пониманием и спокойствием. Кю-а кивает вместо ответного приветствия, прикусывая нижнюю губу, и глубже прячет руки в карманах своих брюк, таким образом больше прижимая локти к телу и словно замыкаясь в себе, что весьма непривычно для Хёкджэ, который помнит падшего более самоуверенным. Священник внимательно смотрит на него и медленно протягивает руку к Кю-а ладонью вверх, одобрительно заглядывая ему в глаза: — Не бойся меня. Я не осужу тебя, просто не имею права на это. — Я не боюсь, — вскидывает голову падший, пытаясь гордо задрать подбородок, но голос немного сипит от нервов. — Просто расскажи, как мне это сделать. Мне перечислить тебе, что плохого я делал? Мужчина понимающе кивает, признавая правила Кю-а. Он должен уважать стремление падшего выглядеть сильным, иначе о каком доверии может идти речь? — Конечно. Ты не боишься, — медленно повторяет священник, продолжая держать руку вытянутой. — Не совсем. Я понимаю, что ты не помнишь своё прошлое, но ты многое сделал и за время такого существования. Вспомни все действия, все слова и мысли, о которых ты сожалеешь, которые ты хочешь вычеркнуть из своей жизни — и перечисли их, один за другим. — Но есть подвох, верно? — привычно скалится Кю-а, однако как-то менее уверенно, чем раньше. Хёкджэ согласно качает головой. Да, «подвох» есть. — В какой-то мере есть. Это не поможет, если ты не осознаёшь, что это плохо, и если ты продолжишь совершать подобные дела и дальше. Нужно сожалеть об этих проступках и стараться стать лучше, понимаешь? — Да, — отрывисто отвечает Кю-а, чуть было не отступая назад, чтобы сохранить дистанцию. Хёкджэ не торопит падшего и не принуждает его. Священник понимает по отрешённому виду Кю-а, что тот действительно задумывался над подобными действиями в своём существовании как падшего перед приходом сюда, иначе бы они здесь не стояли. Но мужчина решает помочь ему посредством просьбы, вытягивая руку более ровно: — Идём со мной. Всё будет хорошо. Верь мне. Кю-а внимательно смотрит на мужчину, после с сомнением косится на руку священника, а затем робко прикасается пальцами к его запястью, позволяя Хёкджэ повести падшего за собой. И мужчина, безусловно, крайне признателен Кю-а за его доверие, потому одобрительно кивает ему без лишних слов, пока ведёт падшего за собой к комнате для исповеди. Конечно, священник мог бы попробовать провести Таинство здесь, в общей части собора, но что-то подсказывает мужчине, что лучше провести исповедь в положенном месте, словно падший — обычный прихожанин, который нуждается в помощи. И Хёкджэ поможет Кю-а, он очень постарается ради этого.***
Сразу после исповеди «чуда» не происходит, но для священника это — вполне ожидаемая часть столь длительного процесса. Хёкджэ видит, что этот способ всё равно помог, так как Кю-а выглядит пободрее, хоть и поглядывает на мужчину с робостью, как будто боясь, что тот его осудит. Но священник не может осудить падшего: его грехи отпущены, да и очень заметно, что Кю-а серьёзно обдумал вопрос своих неправильных действий, ведь когда парень сидел в комнатке перед Хёкджэ, так и не решившись встать у решётки, мужчина видел, с каким сожалением тот говорил о своей гордыне. Кю-а много рассказывал о своём колком языке и язвительном характере, не сожалея о столь сильной черте в полной мере, но определённо чувствуя вину за свою заносчивость. Также падший очень сожалел, что не мог помочь господину Ли более ощутимо, и что он не способен развеять все тревоги Донхэ и сделать парнишку счастливым. Хёкджэ внимательно слушал Кю-а и не перебивал, с мягкостью глядя на него, пока падший жалобно и очень виновато рассказывал, как он корил себя, что не появился в жизни молодого учителя раньше, что не смог спасти господина Ли, и что у него не получилось убедить Хинима в том, что не стоит доверять Шивону в полной мере. При упоминании патриарха Чхве Хёкджэ вздрагивает, перепугав бедного падшего, но вовремя успокаивается, стараясь держать себя в руках. Если Кю-а не готов поделиться с ним этим воспоминанием, то он и не может настаивать и выпытывать. Исповедь — это не допрос с пристрастием. Господь и так всё прекрасно знает и всё видит. Важно, чтобы падший сознательно упомянул то, что он считает неправильным и плохим в своих действиях, а остальное нужно доверить в руки Бога. — Кажется, теперь я понимаю, зачем люди ходят к психологам, — неловко бурчит Кю-а после исповеди, одёргивая свой пиджак и нерешительно поглядывая на Хёкджэ, скрывая своё волнение. — Каждому из нас нужно выговориться, в своё время. Разница лишь в том, что от Бога мы не можем скрыть свои деяния и не можем казаться для него лучше, чем есть на самом деле. Психологи и священники — такие же люди, как и другие. А Бог милосерден и всегда готов простить нас и излечить наши больные от грехов души. Просто к психологам обращаются люди, которые ещё не открыли своё сердце для Бога. Отчасти, психологи тоже врачеватели душ, разве нет? — мужчина улыбается, пытаясь вывести падшего на диалог, в котором больше говорить будет падший. Тому явно сейчас это необходимо, иначе Кю-а не нарушил бы возникшую тишину и просто исчез. А он здесь, рядом, не спешит к своему человеку, а остаётся, чтобы поговорить. Значит, что-то ещё беспокоит этого виртуозного в прошлом пианиста. Кю-а удивлённо дёргается, вытаращивая глаза на священника, отчего Хёкджэ сухо кашляет в кулак, пытаясь незаметно оглядеться. — «Со мной что-то не так?» — Впервые слышу, чтобы священники так говорили, не обожествляя веру, — осторожно произносит падший, как будто боясь реакции мужчины, но тот прекрасно понимает, что Кю-а пытается сказать. Излишняя прелесть, чрезмерная, недосягаемая святость, много туманных и непонятных терминов — Хёкджэ чужды такие манеры поведения. Он всегда старается рассказывать прихожанам о Боге более простым и понятным языком, который поймут даже невоцерковленные люди. — «Может, Кю-а зацепило именно это?» — Ты хочешь спросить о Шивоне, верно? — внезапно интересуется Кю-а, нерешительно делая шаг навстречу Хёкджэ, чем в очередной раз застаёт мужчину врасплох. Священник неловко кашляет, поправляя ворот сутаны: — Кю-а, то, что ты исповедовал — слышал лишь Бог. Он и прощал тебя. Я не могу задавать вопросы, если… — Хватит юлить, Хёкджэ, — Кю-а начинает раздражённо хмуриться, но от взгляда на священника словно тут же становится спокойнее. — Я имею в виду… Ты же хочешь знать о нём больше, верно? Хёкджэ раздумывает над словами Кю-а. Тот ждёт конкретный ответ и увести русло разговора в веру — это потерять столь хрупкое доверие, которое падший и мужчина выстроили таким трудом. Нужно быть честным. Хёкджэ всегда старается быть честным. — Да, я хочу знать больше, — сдаётся священник, согласно кивая. Мужчина испытывает неприятное чувство, что его желание теперь выглядит как требование, но Кю-а явно веселеет от этого ответа, так как расслабляет плечи и уверенно поводит ими. — Вот так бы сразу, — в голосе падшего Хёкджэ слышит одобрение, что крайне удивляет его и заставляет вслушаться в слова, которые произносит Кю-а, ещё внимательнее. — По правде сказать, я могу сообщить тебе крайне мало. Я по натуре довольно подозрителен, потому Шивон насторожил меня почти сразу. Мужчина медленно кивает, не пытаясь оценивать патриарха по словам падшего. Он убеждён, что Шивон лукавил, причём во многих своих фразах, но Хёкджэ какой-то частью себя надеется, что сложившуюся ситуацию ещё можно разрешить хорошо: падшие переродятся, а Чхве Шивон перестанет относиться к ним так критично. У них ещё есть время. Что касается Кю-а, то его настороженность даже пояснять не нужно — Хёкджэ прекрасно его понимает. Падший так беспокоится за Донхэ, а если при этом учесть, что всю их компанию ещё и прокляли, лишая возможности самостоятельно вымолить себе прощение… Неудивительно, что Кю-а боится любого нового знакомого. — Ну… ты видел, насколько я могу быть недоверчивым, — усмехается Кю-а, осторожно придвигаясь ближе и подтверждая догадки священника. — В общем… это трудно объяснить, но я словно чувствовал, что с ним что-то не так. Вроде и говорил красиво, и помочь обещал, слушал внимательно… а всё равно что-то не то. С ним рядом не было спокойно. Хёкджэ улыбается уголками губ, понимающе кивая. В целом, его удивляет такая характеристика. Не каждый священник может подобрать нужные слова к заблудшей душе. — «Все мы люди, верно?» — Но с тобой спокойно, — заключает падший, оказываясь совсем рядом, отчего мужчина растерянно приподнимает голову. Он не понимает, что Кю-а пытается сказать, но падший совсем легко сжимает его пальцы, задерживаясь на краткий миг, чтобы взглянуть на него повнимательнее, а потом быстро отступает назад, как будто ничего не было. — В общем, о том, что Шивон натворил, я мало что понимаю, — Кю-а продолжает говорить, пока Хёкджэ давит в себе желание широко улыбнуться. За этим падшим очень интересно наблюдать: тот, невзирая на свой заносчивый характер, крайне осторожно крадётся к тем, кому он доверяет, чтобы секундным прикосновением продемонстрировать своё расположение. Это очень важный шаг. — Так что поинтересуйся на эту тему у Йесона, — предлагает Кю-а, покачиваясь на носках туфель. — Уверен, что он сможет рассказать тебе намного больше, раз уж наш лидер отмалчивается. — Я не могу спрашивать об этом Йесона, Кю-а, — Хёкджэ приходится мягко перебить падшего, вспоминая о своём обещании. Хиним просил священника никогда не задавать вопросов о его прошлом Хранителю Памяти — и мужчина не может нарушить своё слово. — Почему это? — глаза Кю-а удивлённо округляются. — Если ты его боишься, то не нужно. Я могу поговорить с ним, он не откажется, я тебе гарантирую… — Нет, Кю-а. Дело в другом, — Хёкджэ останавливает лихорадочный ход мыслей падшего, улыбаясь от того, что сейчас Кю-а намекает ему, что поручится за священника перед своим старшим… товарищем, наверняка. Чтож, это можно расценить как ещё один шаг вперёд в их доверии друг к другу — и оттого страшнее рассказать Кю-а правду, ведь тот может отреагировать совершенно непредсказуемо. — Я дал слово. Я не могу спрашивать Йесона, — признаётся мужчина, нервно закусывая губу и проводя пальцами по ближайшему столу из ряда для прихожан. Хёкджэ пытается увлечь себя этим незначительным делом, так как побаивается смотреть на Кю-а, который может разозлиться или полностью разочароваться в нём. И так и происходит, в какой-то мере. — Ащ, как же тяжело иметь дело с порядочными людьми, — ворчит падший, но так и не уходит и, более того, не осуждает Хёкджэ. — Ладно, я в любом случае поговорю с ним на эту тему. Посмотрим, что он захочет сделать. — Ты правда это сделаешь? — мужчина интересуется слишком смело, слишком порывисто, за что тут же одёргивает себя вполне самостоятельно. Хёкджэ не простит себе, если спугнёт эту душу, что понемногу открывается ему. — Пожалуй, — согласно кивает Кю-а и покачивает огромными крыльями, чуть расправляя и затем снова складывая их. — Вот только…. Ты не боишься? Вопрос неожиданный, отчего Хёкджэ теряется, удивлённо покосившись на падшего. В самом деле, чем дольше идёт диалог, тем более странные вопросы тот начинает задавать. — А… чего мне бояться, Кю-а? — осторожно спрашивает мужчина, сцепляя пальцы рук вместе, чтобы не нервничать. — Вы не причините мне вреда, в этом я уверен, так что… — Да мы и не смогли бы, — бездумно брякает Кю-а, не сразу замечая, как Хёкджэ застывает на месте, в шоке рассматривая падшего. — Наш лидер самый сильный среди нас. Кю-а вовремя закрывает рот рукой, не давая себе болтнуть ещё больше, чем он уже сказал, но священник обдумывает его слова. Хиним — самый сильный падший, но это Хёкджэ и так понимал. И, что более важно — ребята не всегда с ним согласны и вполне самостоятельны, но против решений падшего они не пойдут. Пока Хиним верит ему, никто не причинит Хёкджэ вреда, и жаль, что пришлось дойти до этого понимания методом проб и ошибок. Хёкджэ считает, что бесполезно спрашивать у Кю-а: «А вы хотели?» По виноватому лицу падшего мужчина понимает, что тот, возможно, и не отказался бы проверить священника на прочность. Но Хиним, видимо, пресёк любые попытки даже приблизиться к нему. От этого в голове появляются новые мысли, которые нужно обдумать в одиночестве, так что Хёкджэ откладывает их на более подходящее время. — Я понимаю, — произносит священник, немного подумав перед ответом. — Вы боитесь. После того, что вам пришлось пережить… это вполне нормальная реакция. — Боялись, Хёкджэ, — поправляет его падший, неловко усмехаясь. — Теперь все мы надеемся на тебя и послушно ждём. — После таких слов ответственности на моих плечах становится всё больше, — всё-таки мужчина не смог удержаться, чтобы не поддразнить падшего. Даже удивительно, откуда в нём просыпается чувство юмора? Правда, реагирует Кю-а неожиданно, как будто опасаясь удара или резкого отпора. Падший отшатывается назад и снова приподнимает плечи, пытаясь закрыть этим жестом свою шею: — Извини. — Я же шучу, Кю-а, — Хёкджэ вовремя возвращает мягкий тон своему голосу, понимая, что переборщил с шутками. — Я знал, что будет нелегко. Всё в порядке, правда. Кю-а в полном изумлении смотрит на него, а затем начинает громко смеяться, тут же расслабляясь. От смеха падшего священник неосознанно улыбается ему в ответ. Видимо, не такой уж он и чёрствый сухарь, как о Хёкджэ говорят. Смех Кю-а тем временем прекращается, когда падший замечает алтарь. Священник замирает на месте, наблюдая за тем, как внимательно Кю-а смотрит перед собой словно обдумывая что-то. Да и вообще, Хёкджэ крайне удивлён тому, что падший всё ещё не воспользовался возможностью и не улизнул к Донхэ, без которого явно чувствует себя беспокойно. Хотя, если предположить, что Кю-а и вправду готов сделать всё, чтобы переродиться, и сейчас он пытается отучить себя так переживать за молодого учителя, чтобы на сердце потом не было так тяжело, когда он появится в этом мире существующим человеком… Да, если подумать, то на многие вопросы Хёкджэ может найти ответы и сам. Только самого себя мужчина понять пока не в состоянии. — А я… могу просить у Бога? — тихо спрашивает падший, неуверенно оборачиваясь на Хёкджэ и явно ища этим жестом не то понимания, не то поддержки. И священник хватается за эту нить, которую Кю-а протягивает ему самостоятельно: непонимание и капризы падшего уже в прошлом, сейчас тот проявляет даже большую инициативу, чем Хёкджэ ожидал, и эту возможность нельзя упустить. — Конечно, — кивает мужчина, мягко указывая рукой падшему на скамьи. — Присядь. Ты можешь сделать это здесь, я не буду мешать тебе. Главное — будь искренен в своих намерениях и расскажи Богу о том, что тревожит твою душу. По глазам Кю-а Хёкджэ понимает, что тот сомневается в этом совете, но поделать ничего не может. В его силах разве что молиться за падшего ещё усерднее, чтобы Бог услышал Кю-а и помог ему. Но для падшего в итоге предложение оказывается подходящим, так как он кивает и добровольно садится на одну из скамеек. Хёкджэ тут же занимает себя привычным делом: он неспешно обходит столы, где прихожане оставляют горящие свечи, и аккуратно тушит те, что уже догорали к этому времени. За этим монотонным занятием мужчина постепенно возвращает себе привычное умиротворённое состояние и украдкой поглядывает на Кю-а, чтобы знать, нужна ли тому помощь. Падший сидит с ровно выпрямленной спиной, в напряжённой позе и упрямо поджатыми губами, но его взгляд направлен куда-то глубоко, словно сквозь пространство. И Хёкджэ решает не трогать Кю-а и не маячить перед его глазами лишний раз. Тот самостоятелен и понимает, что делает, если его направить. Но, продолжая тушить догорающие свечи, Хёкджэ не перестаёт думать о падшем. — «Услышь его, Господи», — просит священник, не выдерживая этого ожидания. — «Если будет на то Твоя воля, то помоги ему, услышь его просьбу». За всеми мыслями мужчина не сразу понимает, что Кю-а уже смотрит конкретно на него и, более того, мнётся и ёрзает, словно хочет, чтобы священник сел рядом с ним. И Хёкджэ делает это вполне охотно, тем более, что, когда он приближается, падший сам быстро двигается, уступая мужчине место на краю скамьи. — О чём ты попросил? — тихо интересуется священник, аккуратно садясь рядом и поправляя низ сутаны. Да, он понимает, что такие вопросы неуместны. Хёкджэ в принципе удивлён тому, что эти слова вырвались из его рта. У священника возникает странное ощущение, что этот вопрос задавал и вовсе не он сам, а что-то заставило мужчину, практически вытолкнуло фразу наружу. Но Кю-а не огрызается, он настолько доверчиво смотрит на священника, что тот понимает — этот вопрос был необходим, чтобы падший поделился с ним своими мыслями. — Чтобы у Донхэ всё было хорошо, — вздыхает Кю-а, опуская голову и рассматривая свои руки. — И у его отца тоже. — Это хорошая просьба, — Хёкджэ тепло улыбается, не чураясь похвалы для падшего. Он так привязан к молодому учителю, что неудивительно услышать про то, как Кю-а просил за Донхэ. — Правда. Ты молодец, — священник раздумывает над тем, стоит ли прикасаться к руке падшего, чтобы подбодрить его, но Кю-а продолжает говорить, оборачиваясь на Хёкджэ и глядя ему в глаза: — И ещё. Я попросил, чтобы у тебя всё получилось и ты смог освободить всех остальных. От этих слов у мужчины невольно щиплет в груди. Священник, безусловно, тронут такими словами и они греют ему душу, ведь такой серьёзный шаг от Кю-а означает очень многое. И ещё Хёкджэ очень рад видеть, что падший не ждёт мгновенного результата от своих просьб, как это делал Хиним не так давно. На всё нужно время — и падшие это начинают понимать, доверяя ему. И священник привык отвечать добром на добро, потому улыбается немного шире и снимает свои очки, укладывая их на стол: — Спасибо тебе. Я уверен, что Бог услышал тебя. Такие серьёзные и благочестивые просьбы не остаются без ответа. Кю-а мелко кивает, а после Хёкджэ вздрагивает от неожиданности, когда падший придвигается ближе и крепко обнимает его. Священник застывает в неуклюжей позе, не зная, стоит ли приобнять Кю-а в ответ или же лучше не трогать его. Но падший сам так прижимается к нему, что мужчина не выдерживает и осторожно кладёт руки на лопатки Кю-а, совсем аккуратно поглаживая их через одежду. Почему-то Хёкджэ задумывается о том, что падшему будет неприятно, если он сейчас коснётся этих крыльев, таких огромных и сильных, но ещё не белых. И, стоит священнику подумать об этом, как Кю-а шумно вздыхает, как будто ему не хватает воздуха в лёгких, хоть мужчина и сомневается, что падшим вообще нужен кислород. Хёкджэ уже готов спросить, что происходит, но слишком быстро понимает и сам, а, точнее, видит происходящее своими глазами: тёмные крылья падшего медленно расправляются, а их тусклая серость постепенно ослабевает, открывая истинный цвет перьев. — «Белые. У всех у них изначально были белые крылья…» — эта мысль заставляет священника ещё раз подумать над тем, как важно помочь проклятым душам. Вот и сейчас, после всех сомнений Хёкджэ, Господь всё равно показал, что священник занимается благим делом. На губах мужчины проскальзывает благодарная улыбка. — «Ничего не происходит без Твоего ведома. Я буду стараться помогать им и дальше. Слава тебе, Господи». — Я и подумать не мог, что это будет происходить так быстро. Спасибо тебе. Ты хороший человек, Хёкджэ, — вполголоса произносит Кю-а около его уха, взволнованно сжимая пальцы на сутане священника. — И я прошу тебя, что бы ни случилось, что бы он ни говорил о себе — спаси его. Священник продолжает молча поглаживать падшего по плечам и лопаткам, думая над этими словами. Нетрудно догадаться, о чём Кю-а просит мужчину: спаси Хинима, не слушай его в этом вопросе — и просто спаси. Не оставляй его существовать таким в одиночку. И Хёкджэ думал об этом, действительно много думал, но пока не нашёл выхода из сложившейся ситуации. Все падшие, рано или поздно, оказывают ему содействие, каются, просят Бога простить их и отпустить в мир, в котором они должны были существовать уже давным-давно. Но как быть с Хинимом, который не хочет просить о милосердии для себя, который всегда винит себя даже за случайное стечение обстоятельств, и который предпочтёт существовать духом и дальше, только бы спасти других падших? Хёкджэ не может пояснить это сейчас Кю-а, ровно как и не может солгать. Снова он стоит на перепутье, не зная, какие слова подобрать, вдобавок и падший доверчиво добавляет: — Ты же спасёшь его, правда? Бог простит его? Мужчина долго думает над тем, что ответить, но от вида прижимающегося к его груди падшего, раскрывшего сейчас себя совершенно с другой, более личной стороны, священник решает сказать Кю-а только то, что он действительно может пообещать здесь и сейчас, отныне и впредь, желая этого всем сердцем и душой: — Я постараюсь, Кю-а. Я очень постараюсь.
