Protege moi.

      — Он правда уже готов к этому? Ты уверен? — Хиним взволнованно наворачивает круги вокруг священника, мешая ему спокойно собраться и выйти из квартиры. Но Хёкджэ не злится на падшего, так как понимает — чем дальше они углубляются в эту историю с проклятыми, тем больше Хиним нервничает. Вполне естественное поведение, учитывая, как тот переживает за остальных.       — Думаю, он готов. Но точнее я смогу сказать вечером, когда он снова придёт, — признаётся мужчина, поправляя ворот сутаны и снимая с небольшого крючка в коридоре связку ключей. — Я не могу знать наверняка сейчас.       — Однако с Мином и Гренкой ты не ошибся, — напоминает падший, определённо собираясь идти с Хёкджэ в собор. И это, в какой-то мере, удивляет священника. Хиним уже давно мог бы отправиться в школу к молодому учителю и самолично убедиться в том, готов ли Кю-а к тому, чтобы переродиться, но падший явно не намерен оставлять Хёкджэ в одиночестве, что, признаться честно, настораживает.       — Ты же знаешь, что это решаю не я, — мягко напоминает священник, немного помедлив перед выходом из квартиры. Рано утром он, конечно, заметил довольно серый цвет неба из-за плотного ряда облаков, что наверняка означает вероятность дождя. Вопрос в том, стоит ли брать зонт с собой. Некстати Хёкджэ вспоминает о том, что у его довольно крупного и удобного чёрного зонта сломана ручка и воспользоваться им священник не сможет. Вдобавок ещё и Хиним его поторапливает, не слыша мысли мужчины о дождливой погоде:       — Ну идём, идём, чего застыл? Опоздаешь ведь, опять винить себя начнёшь.       — А? Что? — Хёкджэ растерянно вздрагивает, невольно роняя ключи на пол. Но прежде, чем он успевает наклониться за ними, падший быстро подбирает ключи под ногами священника и уверенно вкладывает их ему в руку, продолжая энергично подпихивать мужчину к двери:       — Хёкджэ, я не против, чтобы ты сидел и размышлял о жизни, но не когда мы опаздываем!       — И чего это ты стал так радеть за мою привычку приходить вовремя? — Хёкджэ растерянно моргает, но послушно выключает свет в коридоре и выходит, а, если быть более точным, практически вылетает на лестничную клетку и закрывает дверь за собой, недоумённо поглядывая на Хинима. Мужчине этот способ поддеть падшего кажется достаточно забавным, но от тишины, которая образовалась вокруг них, священнику становится не по себе. Убедившись, что дверь закрыта, он торопливо оборачивается и вздрагивает, чуть ли не подпрыгивая на месте от неожиданности: Хиним таращится на него, словно духа увидел. — «Духа…» Всё-таки ирония — такая забавная штука, что хочется хихикнуть. Но мужчина не смеётся.       — Ты чего?.. — тихо спрашивает священник, поудобнее поправляя ремень небольшой сумки на своём плече. Хиним перестаёт изображать статую и часто моргает, почёсывая затылок.       — И давно ты стал так хорош в сарказме, Хёкджэ? — бурчит падший, делая пару шагов назад, чтобы замять возникшую неловкость. — Как-то мимо меня прошло это достижение.       — Не так давно, — священник легко улыбается, смущённо поправляя свою причёску. — У меня был хороший учитель.       — А я… а это… я же в последние дни почти не… — у падшего попросту пропадает дар речи, но, стоит Хиниму внимательнее оглядеть Хёкджэ, как тот тут же всё понимает и снова продолжает ворчать:       — А, ну конечно, дело в Кю-а. Мог бы и сам догадаться.       Священник не отрицает сказанное падшим, но и не подтверждает. Ему кажется, что в голосе Хинима словно сквозят нотки…  — «Ревности?» — предполагает Хёкджэ и тут же словно вздрагивает от этой мысли, испугавшись своего же предположения.  — «Нет, глупости какие. С чего бы ему ревновать?..» И вообще, Хиниму удалось так умело ускользнуть от вопроса, что мужчине хочется настоять и выведать все подробности, и мысль об этом пугает Хёкджэ.  — «Не грех ли это?..»       — Хватит ворон считать, мы опаздываем, — Хиним цепляется пальцами за локоть священника и смело тянет его за собой, к лестнице. Мужчина ошарашенно следует за ним, обдумывая ещё один важный факт — теперь падший прикасается к нему практически без пауз, не сдерживая себя. И Хёкджэ не знает точно, позволять ли этому стать привычным жестом или же будет лучше для всех, если мужчина вовремя напомнит себе о долге и самоконтроле. От него слишком многое зависит сейчас.       — Ты не ответил, — напоминает Хёкджэ, выходя из подъезда и чуть ёжась от холода. — Ты перестал приходить к Донхэ и Кю-а. Почему?       — Потому что Кю-а попросил, — голос Хинима слишком спокойный, так что в его честности мужчина не сомневается. Священник вспоминает о времени и торопливо идёт по улице, с любопытством поглядывая на Хинима, что тут же кидается следом за ним.  — «Что между ними произошло?»       — Он сам так решил. Сказал, что хочет провести больше времени с Донхэ, пока не переродился, — поясняет падший, нагоняя мужчину и шагая рядом, то и дело оглядываясь. — Ну и он, конечно же, надеется, что мы присмотрим за Донхэ, но…       — Но сейчас он хочет убедить себя, что тот самостоятелен и не нуждается в столь чрезмерной опеке? — предполагает Хёкджэ, не решаясь делать поспешные выводы, но Хиним, вместо того, чтобы опровергнуть эту теорию, напротив, даже радуется, что мужчина сам произносит это вслух.       — Да, верно. Он не сможет оставить Донхэ и уйти с чистой душой, если и сейчас будет опекать его так рьяно, — кивает падший, задумчиво покосившись на священника. — Ты понимаешь его всё лучше.       — Это плохо? — интересуется Хёкджэ, останавливаясь и поворачиваясь к падшему. Погода вполне подходящая для разговора: раннее утро, редкие прохожие спешат на пробежки или прогулки с собаками и практически не интересуются видом двух мужчин, что стоят посреди улицы и разговаривают.       — Да нет, — пожимает плечами падший, оставаясь спокойным. — Ты влияешь на него, а он — на тебя. Вопрос в другом: кому из вас это оказалось полезнее.       Хёкджэ задумывается перед ответом, продолжая идти и практически не отвлекаясь на то, как тихо Хиним шагает рядом с ним. Падший задаёт очень интересные вопросы, над которыми священнику следует подумать. Хиним и его компания, безусловно, нуждаются в помощи, так что в этой части вопроса всё практически прозрачно и очевидно. А вот он сам…  — «Каковой была бы моя жизнь, если бы я так и не встретил падших?» Мужчина вспоминает свою привычную, обыденную жизнь и, конечно же, то своё «выгорание», тот упадок, что чуть не стоил ему души. Образ страшной сущности настолько реально возникает перед глазами священника, что тот оступается и, пошатнувшись, хватается рукой за столб, согнувшись пополам, чтобы отдышаться.       — Хёкджэ? Эй, как ты? — Хиним встревоженно прикасается рукой к его плечу и, когда привычный холод разносится по телу, мужчина делает глубокий вдох, отгоняя наваждение усилием мысли. Падший невольно напоминает ему этим жестом о ещё одной теме, которую они не обсуждали: Хёкджэ помнит эти прикосновения, помнит, как Хиним дотрагивался до его души, украдкой и ненавязчиво, как спасал его в момент аварии, но не выдавал своего участия — и как яростно падший сражался с той тенью, чтобы защитить священника. Всё это, по мнению Хёкджэ, нужно обговорить, но сейчас для этого не самые подходящие время и место. К тому же, в чём священник стыдится признаться самому себе, мужчина не знает, чего он боится больше: задавать вопросы или получать на них ответы.       — Я… я в порядке, — Хёкджэ качает головой, после чего осторожно выпрямляется, крепко держась за столб, чтобы не упасть от головокружения, и слабо улыбается падшему, чтобы тот не беспокоился за него. Правда, судя по испытывающему взгляду Хинима, тот не верит мужчине ни на грош.       — Ага, вижу, — хмурится падший и подхватывает Хёкджэ под локоть, помогая удержать равновесие. — После Кю-а никаких новых подвигов, пока не восстановишься, вот помяни моё слово.       — Подвигов? — священник коротко смеётся, пытаясь устойчиво встать на ноги, но Хиним сам придвигается ближе, крепко держа Хёкджэ, и даже прислоняет мужчину к себе, позволяя опереться для устойчивости.       — Я не дурак, Хёкджэ. Я прекрасно вижу, как это изматывает тебя, — вздыхает падший, сокрушенно покачивая головой. — Я и подумать не мог, что всё это будет отнимать у тебя столько сил.       — Хиним, мы это уже столько раз обсуждали, — всё перед глазами Хёкджэ продолжает кружиться, а холодные объятия так отрезвляют, что мужчина совершенно забывает, где они находятся: священник сам упирается виском в плечо падшего и закрывает глаза, цепляясь пальцами за плечи Хинима, чтобы не упасть. — Я знал, на что шёл. И это не ваша вина.       — Тогда чья? — очень тихо спрашивает падший, а Хёкджэ вздрагивает, ощущая, как Хиним хочет впиться в его кожу ногтями, хоть и сдерживает себя. — Чья вина, Хёкджэ?       Мужчина не спешит с ответом, прислоняясь ещё плотнее. На его счастье, в этом переулке нет прохожих, а то люди бы очень удивились виду того, как священника обнимает утончённый молочнокожий мужчина.       — В этом нет ничьей вины, Хиним, — тихо отвечает Хёкджэ, прекрасно понимая, что падший вспоминает патриарха Чхве во время своего назревающего приступа злости. Священник уверен, что нельзя вешать вину на Чхве Шивона: не из-за него падшие стали таковыми. Да, тот ошибся, но всё это можно объяснить, не позволяя гневу выплеснуться наружу.       — Вот только не пытайся убедить меня, что всё произошло случайно, а Шивон белый и пушистый, — Хиним определённо сердится, но по сдержанному тону и негромкому голосу священник понимает — падший боится обидеть его, боится стать слишком резким, потому что виноватым Хиним мужчину не считает, хотя следовало бы. Будь Хёкджэ сильнее морально, то, наверное, все падшие были бы уже свободны и…       — Если ты ещё раз решишь, что виноват ты — я тебя ударю. Клянусь, — цедит падший сквозь стиснутые зубы, отчего священнику хочется втянуть голову в плечи и спрятаться, словно его ругают родители за провинность. Давно Хёкджэ не испытывал такого пронзительного чувства стыда. Даже думая о Боге и о своей греховности, даже во время своей исповеди, хоть мужчина корит себя вполне искренне, с соответствующим смирением — сейчас он попросту готов сгореть со стыда из-за раздражения Хинима.  — «Неужели это была настолько яркая мысль?»       — В этом нет ничьей вины, — медленно повторяет мужчина, спокойно выговаривая каждое слово, чтобы, в первую очередь, успокоиться самому и, следом за этим, помочь падшему вернуться в привычно бодрое состояние. — Думаю, так было нужно.       — Кому это было нужно? — переспрашивает Хиним. Священник ощущает, что падший накалён до предела и вот-вот взорвётся вновь. А, после всего, что с ними произошло, Хёкджэ прекрасно понимает — Хиниму нельзя оставаться одному в такую пору. Тот совершает необдуманные поступки, рвёт и мечет, когда злится, потому что привык быть одиноким — и не слушать никого. И если его даже ребята не могут успокоить, ведь тогда Хиним возвращался бы к священнику намного раньше, то…       — Вам, — очень осторожно произносит Хёкджэ и приподнимает голову, открывая глаза. Мир постепенно перестаёт кружиться каруселью, а воспоминания о той ужасной тени покидают его разум. Мужчина видит, что падший сердито кусает свои губы, чтобы не брякнуть что-то грубое, потому священник торопливо поясняет свои слова:       — Пойми, всё в этом мире происходит не случайно. Да, это кажется ужасным, но зато вы встретились и узнали друг друга.       Хёкджэ видит, что Хиним слушает его, хоть и через прорывающуюся злость, через желание нахамить мужчине, продемонстрировать, как падший не готов мириться с таким положением вещей. Это важный шаг со стороны Хинима, ведь тот борется со своей порывистостью и грубостью, потому священник не может не протянуть ему руку, не может оставить падшего одного в этой борьбе.       — Возможно, Мин действительно изберёт путь, связанный с медициной, а Гренка наконец-то воссоединится с родителями, — мужчина говорит тихо, но уверенно, неотрывно глядя в глаза падшего, что сейчас священнику кажутся особенно тёмными. — Кю-а встретил Донхэ и найдёт его снова, когда переродится. Также будет и с остальными. Это…       — Шанс всё исправить, — Хиним заканчивает фразу за Хёкджэ, понемногу ослабляя свою нервную хватку. Мужчина согласно кивает, осекаясь, когда он вспоминает главное — этот падший не хочет исправлять свою жизнь. Хиним просто сдался, опустил руки и уже не верит в спасение своей души.       — И моя встреча с вами тоже неслучайна, — Хёкджэ продолжает говорить очень осторожно и неспешно, чтобы не спровоцировать падшего на новую волну назревающей злости. — Каждая встреча влияет не только на них, но и на меня тоже. Вы многому научили меня.       — Например? — усмехается Хиним, совсем легко проводя пальцами по боку священника, и едва прикасается к нему через плотную ткань сутаны. Мужчина перестаёт цепляться за падшего так беспомощно и ослабляет хватку, чувствуя, что уже крепче держится на ногах.       — Ну… Мин куда позитивнее смотрит на этот мир, нежели я, — припоминает Хёкджэ, чуть сморщив нос, пока он подбирает слова. — Гренка очень любопытный и открытый, а Кю-а прямой в своих высказываниях. Пожалуй, этому мне стоит у них поучиться.       — Думаю, ты учишь нас гораздо большему, чем получаешь, — неожиданно произносит Хиним, и священник невольно краснеет от этой мысли.  — «Кажется, здесь становится душновато?»       — Ладно, ты прав. Извини, — поразительно быстро соглашается падший и немного наклоняет голову к Хёкджэ, упираясь носом в волосы священника и едва касаясь его лба своими губами. Если до этого мужчине было душно, то сейчас Хёкджэ становится безумно жарко, как будто его подпалили изнутри: все внутренности горят от неведомого огня, но не обжигают. Даже, казалось бы, привычный стыд от прикосновений отступает на задний план, потому что священник не сразу понимает, что это — приятные и как будто нужные действия. Хиним не только словами, он и делом подтверждает, что в данной ситуации падший находит силы прислушаться к Хёкджэ.       Но если до этого момента мысли священника метались, то сейчас его желание становится предельно ясным и понятным: мужчина сделает всё, чтобы помочь Хиниму.

***

      — Хёкджэ… — когда священник уже привычно остаётся в соборе допоздна, падший взволнованно подаёт голос, привлекая его внимание. Но Хёкджэ оборачивается тут же, понимая, что Хиним пытается сказать ему, без слов.       Кю-а так непривычно выглядит сияющим, отчего мужчина даже немного теряется, наблюдая за тем, как тот идёт навстречу священнику, а Хиним не выдерживает и кидается навстречу младшему. Поравнявшись с бывшим пианистом, падший быстро оглядывает его и с каким-то счастливым смехом хлопает Кю-а по плечу, торопливо ощупывая белоснежные крылья и кивая в ответ на то, как младший падший улыбается и машет своими сияющими руками, что-то рассказывая Хиниму. Хёкджэ, рассматривающий падших, облегчённо вздыхает и сцепляет пальцы рук вместе, не торопясь подходить ближе. Бешеный ураган в его разуме наконец-то улегся, оставляя за собой лишь лёгкий бриз.  — «Благодарю Тебя, что позволил Кю-а вымолить прощение. Слава Тебе, Отец Небесный».       — Хёкджэ, у нас действительно получилось, — мужчина так задумался, что не увидел, как Кю-а уже оказался рядом с ним, отчего священник растерянно вздрагивает. Падшие уже вдвоём находятся крайне близко и взгляд у них практически одинаковый: один, уже привычный и надёжный — такой обеспокоенный и нервный, а другой — внимательный, чуть насмешливый, но зато живой и искренний.       — Да, — Хёкджэ мягко улыбается, согласно кивая Кю-а. — Господь услышал тебя. Он милостив к тем, кто нуждается в помощи.       — Да, это верно, — падший согласно кивает, что безусловно нравится священнику, особенно учитывая, что Хиним наблюдает за ними и слышит каждое слово.  — «Возможно, если ребята покажут ему пример, то и он найдёт в своей боли силы услышать Тебя. Помоги ему в этом, Господи…»       — Кхм, Хёкджэ, — Кю-а сухо кашляет в кулак, поглядывая на Хинима. — Я подозреваю, что наши способности не остаются с нами после перерождения, так что… могу я сделать кое-что для тебя?       — Что именно? — священника застают врасплох, он часто моргает и медленно оборачивается к падшему, от которого Кю-а ждёт разрешения. И Хиним не протестует, согласно кивая:       — Можно, только будь осторожен. Тогда ты был грубоват.       — Знаю-знаю, — отмахивается Кю-а, сощуривая свои красивые миндалевидные глаза. Хёкджэ снисходительно улыбается, наблюдая за взаимоотношениями падших, отчего замечает, как Кю-а чуть закатывает рукава своего пиджака и тянет к нему руку. Движение от падшего довольно неожиданное, но Хёкджэ верит, что Хиним не позволил бы причинить ему вред. Вдобавок, после произошедшего, мужчина доверяет Кю-а, потому не отодвигается от его руки, заинтересованно наклоняя голову набок, пытаясь понять, что тот задумал.       — Не боишься, — удивлённо подмечает падший с неожиданной мягкостью в голосе. — Даже после всего, что я тебе говорил — не боишься.       — А что ты ему говорил?! — Хиним тут же вскидывается, двигаясь ближе, чтобы, вероятно, откинуть руку падшего и допросить его, так что Хёкджэ понимает, что Кю-а надо срочно выручать.       — Хиним, он каялся перед Богом. Я и не должен бояться его слов, ведь Господь простил все его грехи, — спокойно напоминает Хёкджэ, останавливая падшего и радуясь, что от его слов тот остановился и задумался, не мешая Кю-а.       — Да, но это не обошлось без твоей помощи, — напоминает сияющий падший, привлекая внимание священника к себе. — Я тебе благодарен, так что… да и тебе это пригодится.       — О чём ты говоришь? — интересуется мужчина, переводя взгляд на Кю-а и наблюдая, как тот протягивает руку к его лбу. Хёкджэ действительно не боится, он внимательно смотрит на падшего, не понимая, почему тот медлит — а после, словно по наитию, доверчиво прикрывает глаза.       В следующий миг длинные пальцы легко касаются головы Хёкджэ, а полумрак за закрытыми веками озаряется вспышками света, что практически тут же исчезают. В голове бессвязной картинкой проносятся образы, цвета и формы, различные силуэты, которые священник даже не успевает разглядеть. Мужчина чувствует какими тяжелыми становятся веки, что даже просто открыть глаза — уже слишком сложное дело для него. Но, едва он открывает рот, чтобы спросить об этом, как вся тяжесть словно превращается в юрких змеек, что скользнули в его голову — и все ощущения бесследно исчезли, ничего не оставляя после себя.       — Что ты сделал? — тихо спрашивает священник, опасливо открывая глаза, но те распахиваются легко и свободно. Мужчина не уверен, что теперь он видит мир как-то иначе, да и ничего постороннего в своих возможностях, помимо зрения, подаренного Хинимом, Хёкджэ не ощущает.       — Ты в порядке? — вопросом на вопрос отвечает падший, подбегая к священнику и внимательно осматривая его. Священник не торопится с ответом, прислушиваясь к ощущениям, чтобы была возможность сказать точно, в порядке ли он. Но изумлённое выражение лица Хёкджэ, видимо, говорит само за себя, так как Хиним начинает беспокоиться ещё больше, а младший падший, напротив, успокаивается окончательно.       — Я не могу забрать с собой свой дар, так что часть его я оставил тебе, — поясняет Кю-а, придирчиво оглядывая мужчину. — В порядке он, лидер, не нервничай ты так.       — Часть… дара? — растерянно уточняет священник, осторожно оглядываясь. Но, видимо, Хёкджэ сейчас выглядит настолько озадаченно, что оба падших начинают посмеиваться над его видом. Священнику снова становится неловко.  — «Неужели я выгляжу настолько беспомощным сейчас?»       — Да, именно так, — кивает Кю-а, просмеявшись и согласно кивая. — Теперь ты сможешь видеть во снах то, что тебе необходимо.       — А это не опасно? — уточняет Хёкджэ, на всякий случай потирая лоб и виски. Но, как и мгновение назад, болезненных ощущений нет, словно их и не было никогда.       — Конечно, нет, — падший начинает казаться обиженным ребёнком, скрещивая руки на груди и насупившись. — Неужели я бы сделал тебе что-то плохое в такой момент? Хёкджэ, я так перестарался и всё-таки запугал тебя?       — Нет, я просто мало что в этом понимаю, — священник спешит разуверить Кю-а в своём недоверии, покачивая головой. — И… думаю, это замечательный подарок. Спасибо тебе.       — Ну, прощайтесь, и уже пора возвращать его в этот мир, — напоминает Хиним, как-то особенно хмуро встревая в разговор. Хёкджэ кивает, а другой падший снова покашливает в кулак, округляя глаза.       — Ладно-ладно, отойду, — сдаётся Хиним и отходит в сторону, но не успевает священник проводить старшего падшего растерянным взглядом, как Кю-а крепко обнимает мужчину за плечи и прижимается щекой к его щеке.       — Доверяй своим снам, Хёкджэ, — быстро шепчет падший на ухо священника и стискивая мужчину в своих объятиях. — Они всегда готовы направить тебя.       — Хорошо, Кю-а, я тебя понял, — Хёкджэ мягко улыбается и в ответ немного приобнимает падшего, готового переродиться. Правда, тот ещё не закончил говорить.       — Мне сотрут память и я не вспомню тебя. Но я спокоен, зная, что у Донхэ есть ты. Позаботься о нём, прошу тебя, — добавляет Кю-а уже более спокойным и мягким тоном, с нежностью говоря о своём человеке. — Он доверяет тебе, как никому другому.       — Конечно, я присмотрю за ним, — священник согласно кивает, глядя на заинтересованного Хинима, сидящего поотдаль. — Донхэ действительно солнышко. С ним легко и он очень искренний. Постараюсь помочь ему всем, чем только смогу.       — И помоги ему, — голос Кю-а становится очень тихим, словно тот боится, что Хиним может их услышать. — Я не верю, что он останется один, таким, вот так. Найди способ спасти его, умоляю тебя.       Хёкджэ вздыхает, не находя мгновенного ответа на эту просьбу. Оба прекрасно понимают, что сейчас Кю-а говорит совсем не о Донхэ. Речь о Хиниме, но в этом деле есть свои сложности. Мужчина не может, как падший, легко солгать, чтобы Кю-а ушёл спокойно. Священник воспитан совершенно иначе, и он не готов переступать через свои устои, попросту не сможет этого сделать.       — Ты не можешь мне ничего пообещать, я знаю, — Кю-а продолжает говорить сам, подтверждая свои ум и пытливость. — Но если это получилось у меня… то выйдет и у него. Я буду верить в это, я просил Бога об этом. Ребята помогут тебе, только не бойся задавать вопросы.       Хёкджэ, чтобы не сойти с ума, приподнимает руку и мягко приглаживает волосы падшего. Кто бы мог подумать, что в столь гордом и надменном на первый взгляд проклятом духе священник увидит разительный перелом до доверчивой души со столь сильной верой в Божественный промысел…       — Бог милостив, Кю-а, — священник понимает, что эти слова звучат не особо успокаивающе в данной ситуации, но падшему хватает и этого, так как Кю-а кивает и отстраняется, отступая на шаг назад:       — Я знаю, Хёкджэ. Теперь — знаю.