Protege moi.

      Хёкджэ покидает собор в трогательно-радостном расположении духа. Сегодня ещё одна заблудшая душа сумела отыскать путь к перерождению, и священник считает это дивным даром, самым настоящим подарком от Господа для Кю-а, который нашёл в себе силы отступиться от своей гордыни, признать её и отречься от неё.  — «Всё неслучайно», — Хёкджэ снова и снова прокручивает в голове слова, которые он говорил Хиниму утром, даже не подозревая, насколько они станут пророческими. Несмотря на все совершённые ошибки падших, Господь не оставляет своих детей без внимания и поддержки. Он рядом и готов снова принять их, когда те сами протянут к Нему руки, когда взмолятся о помощи и раскаются. Хёкджэ не теряет свою веру от возникающих трудностей, они наоборот, словно укрепляют его убеждения и придают сил, так как терпение мужчины всегда вознаграждается. Мужчина благодарен за помощь Отца Небесного в этом нелёгком деле, потому на душе становится легко и спокойно, словно вместе с перерождением Кю-а растворилась часть и его тяжести, что неприятно скреблась изнутри. Часть, не вся, но священник благодарен и за это, со всей своей искренностью.       Когда Кю-а растворился без следа, Хиним уже привычно оставил Хёкджэ, но священник начинает воспринимать это абсолютно спокойно после стольких раз. Ему самому крайне важно знать, в порядке ли душа столь своенравного пианиста, так что Хёкджэ не пугается и не торопит падшего, доверяя ему. Мужчина знает: Хиним всегда приходит в нужный момент. Так будет и в этот раз.       Не успевает мужчина пройти даже квартал, с приподнятым настроением, как его застаёт мелкий холодный дождь, разгоняющий ленивых прохожих. В отличие от людей, что суетятся, стараясь разбежаться под крыши зданий или остановок, Хёкджэ продолжает также спокойно идти по улице, не обращая внимания на холодные капли. Он любит дождь.  — «Это Господь омывает всё вокруг», — всегда говорила мама Хёкджэ, потому о такой погоде священник отзывается с теплотой, вспоминая своих родителей. Мужчина не пытается спрятаться от дождя даже когда моросящие капли превращаются в промозглый ливень, он только больше кутается и прикрывает шею, чтобы холодный ветер не застудил горло.  — «Всё-таки стоило починить зонт», — укоризненно бурчит внутренний голос в его голове, но Хёкджэ не реагирует на зов разума, так как сделанного не воротишь.  — «Я не сахарный, не растаю», — решает священник, кивая самому себе, и немного ускоряет шаг, чтобы не промокнуть до нитки. Всё-таки сейчас погода не такая тёплая, потому от дождя мужчине действительно становится холодно.       Дома Хёкджэ торопится хорошо отмыть свои промокшие ботинки и срочно поставить их сушиться. Сейчас это кажется первостепенным делом, потому что если он залезет в горячую ванну, то сил потом на то, чтобы привести свои вещи в порядок, у мужчины не будет. А ванна определённо требуется, так как священник шмыгает носом, не переставая, у него першит в горле и в теле ощущается лёгкая слабость.  — «Кажется, стоило всё-таки переждать непогоду?» С другой стороны, дождь за окном продолжает лить стеной, так что сожалеть Хёкджэ практически не о чем.       Но планы Хёкджэ рушатся, как и все его устои с появлением в жизни священника крайне колоритного персонажа — самоуверенного Хинима. Тот возникает перед мужчиной, когда Хёкджэ достаёт домашнюю одежду и намеревается снять с себя промокшие вещи, чтобы хорошенько их просушить.       — Хёкджэ, ты такой молодец! Кю-а…. — речь падшего обрывается и, когда священник видит потемневшие глаза Хинима, то испытывает сильное желание перекреститься. А ещё лучше, где-нибудь спрятаться и не выходить пару дней. Выражение лица падшего не предвещает ничего хорошего, а если учесть, что тот даже позабыл о своём важном деле, за которое Хиним так радеет — помощь падшим, то дело плохо.       — Ты обалдел? Простудишься же! — вскрикивает Хиним и резко тянется вперёд, хватая Хёкджэ за руку. Мужчина замирает на месте, не зная, что ему делать в ответ на это проявление силы, но падший быстро поднимает его руки над головой, чтобы уверенным движением стащить со священника сутану.       Хёкджэ крайне неловко, он послушно застывает в неуклюжей позе, пока Хиним бросает промокший элемент одежды на диван, а, когда падший поворачивается обратно к нему, священник испытывает столь разъедающее чувство стыда, что руки сами собой опускаются на уровень торса, пытаясь прикрыть едва заметное под мокрой рубашкой тело. Со взъерошенных после снятия сутаны волос на шею капает вода, отчего хочется встряхнуться и пригладить пальцами волосы, зачесав чёлку назад. Хёкджэ не знает, чего он боится больше: того, что Хиним перестаёт ругаться, хрипло дыша и зацикливая взгляд на его груди, к которой прилипла мокрая рубашка, и, в особенности, на тёмных и крупных ореолах сосков, видневшихся из-под ткани, или того, что священника слишком смущает осознание, порождая какие-то непривычные мысли.       — Ты весь промок… — почему-то очень тихо произносит падший и медленно двигается вперёд, ещё ближе к Хёкджэ. Священник не может пошевелиться, ощущая, как уже знакомые холодные пальцы робко прикасаются к его талии, сминают мокрую ткань и чуть тянут наверх, вытаскивая полы рубашки из-за пояса брюк. Мужчина хочет отодвинуться, хочет зажмуриться и прогнать наваждение из своей головы, которое не исчезает. Он начинает мысленно перечислять всех святых, чтобы не потерять контроль над ситуацией, не сойти с ума от произошедшего окончательно и бесповоротно, а то паника уже охватывает тело священника.  — «Святая Мария, Матерь Божия, убереги от греха», — умоляет священник, не в силах пошевелиться и хоть как-то противостоять происходящему. Словно под гипнозом, Хёкджэ заворожённо смотрит в тёмные глаза Хинима, практически не моргая, и абсолютно теряется от того, что длинные пальцы падшего уже прикасаются к его коже, расстегивая пуговицы рубашки. Подушечки пальцев едва касаются его тела, отчего священник прерывисто вдыхает сквозь приоткрытый рот, словно оживая после заморозки. Холодные руки Хинима отгибают всё больше ткани, уже задевая мышцы пресса, и Хёкджэ отчаянно давит в себе желание вытянуться в струнку, встать на носки, чтобы ощутить эти прикосновения на поясе брюк. Перед глазами всё темнеет, словно священник опускается на глубину и тонет, не в силах вынырнуть самостоятельно. Хочется протянуть руки и ухватиться за плечи Хинима, чтобы не рухнуть на пол, когда ноги перестанут держать его. Ещё и холодное дыхание падшего совсем рядом, чуть ли не обжигает жгучим, пощипывающим морозом ключицы Хёкджэ. Мужчина забывает, как дышать, словно кислород никогда не был для него чем-то важным. Всё вокруг замирает, как будто стрелки часов остановились.       — Что ты… — голос Хёкджэ звучит нервно и испуганно, потому мужчина сам вздрагивает от неожиданности, что уж говорить о падшем, что отшатывается от него с таким выражением лица, как будто неведомая сила отталкивает его назад, заставляя сохранять дистанцию. Священник смотрит на растерянный, отчасти виноватый взгляд Хинима, который перестаёт быть таким тёмным и завораживающим, стоит тому моргнуть. Одновременно с этим пропадает действие «гипноза», сковывающего движения Хёкджэ. В горле снова начинает першить, мужчину лихорадит, и озноб выбивает его из колеи.       — Извини, я просто так… — Хиним быстро мотает головой, одёргивая сам себя. — Я просто волнуюсь. Иди погрейся в ванной. Я поставлю чайник.       — Хиним, я… — Хёкджэ нерешительно протягивает руку к падшему, но Хиним слишком быстро уходит на кухню. Мужчина смущённо оглядывает себя, проводит рукой по холодной, открытой груди и вздрагивает в очередной раз. Стоит выбросить из головы эту неловкую ситуацию. Хиним прав — Хёкджэ замёрз и устал, так что ему нужно хорошенько отдохнуть.       Вот только почему глубокий взгляд падшего так ярко запечатлелся в памяти священника?

***

      Хёкджэ полагал, что горячая ванна и травяной чай успокоят его тело и разум, но помощь приходит лишь отчасти. Хиним сейчас удивительно притихший, он сидит напротив и смотрит в стол, как будто пристыженно опуская голову. Священник молча рассматривает падшего, ощущая, что дрожь в теле не прекращается, а слабость никуда не девается. Неспешно отпивая из кружки горячий чай, мужчина пытается успокоиться, чтобы найти для падшего нужные слова поддержки. Хёкджэ плохо понимает, что произошло между ними полчаса назад, но он уверен в одном: Хиним не причинит ему вреда. А всё остальное всегда можно понять.       — Ты говорил о Кю-а… — тихо напоминает священник, выбирая самую безопасную из тем. Падший резко вскидывает голову, в смятении уставившись на Хёкджэ, но, переваривая услышанное, Хиним медленно кивает, как будто благодаря мужчину за то, что тот решился нарушить возникшую между ними неловкость и заглушить эту давящую тишину.       — С ним всё будет хорошо, — падший нервно улыбается, привычно начиная тарабанить пальцами по столу. — Ты не представляешь, как я счастлив знать, что…       — Я представляю, — Хёкджэ понимающе кивает, свободно улыбаясь. Знание этого и вправду успокаивает священника. С каждым падшим им приходится вкладывать всё больше труда, так как ситуации становятся всё сложнее. Вдобавок, мысли о патриархе Чхве не прибавляют мужчине спокойствия.       — Ты счастлив, — с облегчением утверждает священник, подпирая голову рукой и наблюдая за Хинимом. — Я помню, как ты смотрел на Кю-а, когда понял, что он готов переродиться. Этот взгляд ни с чем не спутать.       — Я волнуюсь за них, — падший коротко усмехается, не отрицая слов, сказанных Хёкджэ. — Они мне как…       — Семья, — заканчивает за него мужчина, согласно кивая. — Поверь, не нужно иметь особенное зрение, чтобы это увидеть и понять. Ты уверен, что ты ответственен за них.       — Так и есть, — падший вздыхает, понемногу успокаиваясь от ровного голоса священника. — Я самый старший, да и началось всё это с меня, так что…       — Ты для них, как старший брат и лидер, — Хёкджэ улыбается шире, испытывая от мыслей об этом радость и даже гордость за Хинима. — Думаю, без тебя для них всё было бы совсем другим.       — Да, — неожиданно соглашается падший, задумчиво глядя как будто сквозь священника. — В этой ситуации я нужен им, но… хотел бы я, чтобы ребята со всем этим не столкнулись.       Мужчина не находит ответа на эти слова. Хёкджэ хочется что-то сделать, поддержать Хинима, успокоить и обнадёжить, но он понимает, что всем порой нужно остаться со своими мыслями наедине. Уважая личные границы падшего, священник согласно качает головой. Об этом можно будет поговорить и завтра.       — Ты замерз сегодня. Тебе бы отдохнуть, — глухо произносит падший, подходя и забирая у мужчины пустую кружку и принимаясь её мыть. Хёкджэ продолжает помалкивать, так как он ещё не привёл свои мысли в порядок. Да и сегодня произошло слишком много всего.       Когда священник возвращается в комнату, он привычно поворачивается в сторону распятия, но, словно чувствуя на себе мрачный взгляд Хинима, не предвещающий ничего хорошего, мужчина сдаётся, покоряясь под эту навязчивую опеку от падшего. Смиренно опуская голову, Хёкджэ шепчет несколько коротких вечерних молитв, понимая, что без привычного, хоть и сокращённого ритуала, он будет терзать себя думами ещё больше.       К чести Хинима, тот не одёргивает его и не прерывает, молча, хоть и недовольно стоя за спиной. Возмущение падшего вполне понятно — священник устал, да ещё и промок. Оба понимают, что ему нужен отдых, но при этом Хиним уважает позицию мужчины, действительно доверяя ему даже в таких вопросах. Так что священник даёт себе обещание исполнить сверх молитвенного правила утром, чтобы сейчас лечь спать пораньше и таким образом поощрить терпение Хинима.        — «Отче, он ведь не со зла это делает. Он беспокоится искренне, и я молю Тебя, прости его прегрешения», — мысленно просит Хёкджэ, снимая очки с переносицы, так как они мешают ему. Священник неспешно приподнимает свободную руку, чтобы перекреститься, и слабо улыбается, понимая, что падший никуда не девается: тот за его спиной, ждёт и молчит. Хёкджэ уверен, что это — очень важный шаг для Хинима. Тот не может быть настолько потерянным, пропавшим для Господа, как падший сам думает о себе. И пусть сегодня между ними произошло какое-то странное недоразумение, мужчина продолжает верить в Хинима. Он обязан найти способ помочь падшему.       — И мы благодарим Тебя, Господи, за те чудеса, что Ты являешь нам, отпуская потерянным душам их грехи, — тихо добавляет Хёкджэ, не забывая ни об одном из падших, о которых он уже знает. У них должно всё сложиться хорошо, раз они открыли свои сердца Богу.       Мужчина ждёт, что Хиним привычно перебьёт возникшую тишину, продемонстрирует своё нетерпение или прирождённую самоуверенность, но падший продолжает молчать, не двигаясь с места. Хёкджэ позволяет себе прислушаться к этой тишине, раствориться в ней, услышать то, что говорит ему Бог, но быстро возвращается в реальность. Он не хочет мучать падшего ожиданием, сейчас это неуместно.       — Я хочу сегодня лечь пораньше, — тихо произносит Хёкджэ, поворачиваясь к Хиниму и ненавязчиво рассматривая его с виноватым выражением лица. — Ты прав, мне не следовало бродить под дождём так долго.       — Хёкджэ, ну я правда не понимаю, как ты жив-то до сих пор, — новая тема явно приходит падшему на пользу, так как он привычно начинает ворчать, аккуратно забирая очки из рук священника и убирая их на стол. — Я всё сделаю. Ложись спать, пожалуйста.       Мужчина согласно кивает и без лишних комментариев ложится на расправленный диван, кутаясь в одеяло и понимая, как же он замёрз. По телу снова проходит дрожь от озноба, но священник не признаётся в этом, наблюдая, как Хиним выключает свет в комнате. Когда вокруг становится темно и лишь тусклый свет из окна освещает комнату, падший неслышно приближается к подоконнику, задумчиво рассматривая что-то снаружи. Хёкджэ сонно моргает, в полумраке таращась на то, как Хиним отстранённо провожает взглядом капли, стекающие с другой стороны стекла, а после медленно проводит пальцем по окну, что-то коротко шепча себе под нос. Мужчина уже готов беспокойно приподняться на локте, чтобы задать падшему интересующие его вопросы, но тот уже задёргивает штору и возвращается к дивану, садясь на самый край.       — Ты снова такой бледный… — Хиним протягивает руку, чтобы прикоснуться пальцами по лбу священника, но от них по телу Хёкджэ расходится новая дрожь, так что тот торопливо отодвигается, пытаясь делать это незаметно.       — Да ты замёрз, — падший, как и всегда, оказывается крайне догадливым, так что мужчина даже не пытается отрицать его слова. Священник смотрит на лицо Хинима, обеспокоенное и нервное, он видит руку падшего, которую тот тянет ещё ближе. Но не успевают ледяные пальцы снова прикоснуться к голове мужчины, как Хиним останавливает сам себя.       — Нет. Так ты не согреешься, — тихо проговаривает падший себе под нос и встаёт с дивана, делая шаг назад. Хёкджэ непонимающе смотрит на Хинима, не зная, что тот собирается делать, а после, когда мужчина коротко моргает, вместо падшего перед священником на полу уже сидит огромный чёрный пёс.       — Хиним? — Хёкджэ растерян, не зная, как именно происходит это превращение, остаётся ли падший в своём, человеческом сознании, или же у пса только собачьи инстинкты. Но, стоит ему повнимательнее посмотреть на большие чёрные глаза мохнатого пса, как священник тут же успокаивается. Хиним остаётся Хинимом, иначе бы взгляд собаки не был таким же самоуверенным и удивительно знакомым.       — Что ты задумал? — осторожно спрашивает мужчина, практически тут же получая ответ. Пёс поднимается на лапы и шумно фыркает, придвигаясь ближе и тычась мокрым чёрным носом в запястье Хёкджэ, словно подталкивая его руку ближе к телу, под одеяло.       — Хорошо, я закутаюсь теплее, — священник думает, что понимает, о чём его просят, и приподнимает край одеяла, чтобы спрятать руку и замотаться в него на манер кокона, но пёс тут же протискивается в открывшуюся щель между одеялом и диваном, ложась на живот и пытаясь пролезть под руку Хёкджэ.       — Ты решил поспать со мной? — мужчина смущённо улыбается и отодвигается к спинке дивана, давая псу больше места, чтобы тот ненароком не шлёпнулся на пол. Это оказывается более правильным решением, так как падший тут же придвигается ещё ближе, упираясь тёплым боком в живот Хёкджэ, а саму морду пёс устало укладывает на лапы, глядя перед собой.       Священник растерян, а произошедшим в этой комнате даже немного напуган, но от тёплого живого существа рядом с собой ему становится спокойнее. Хиним сейчас очень тёплый — и это согревает мужчину, заставляя озноб постепенно отступать.       — Спасибо тебе, — священник не может сдержаться и, приподнимая руку, запускает пальцы в густой чёрный мех, приглаживая его и совсем аккуратно почёсывая между ушами собаки. Его удивляет, что в этом облике падший совершенно не пахнет собакой, но и этому Хёкджэ быстро находит объяснение — пёс в первую очередь падший, а уж потом собака, как один из вариантов внешности. Он и не должен ничем пахнуть. Пёс практически не двигается, лишь шумно фыркая, но это поведение мужчина уже может истолковать, потому робко улыбается:       — Да, сейчас я закроюсь получше. Если тебе неприятно, то я больше не буду. Не злись на меня, — и убирает руку с головы пса, поправляя одеяло так, чтобы можно было укутать двоих. Падший приподнимает голову, задумчиво поводя ушами, а после поворачивается, чтобы просунуть свой нос под ладонь Хёкджэ, словно самостоятельно возвращая его руку на свою голову.       Мужчина не посмеет засмеяться, даже по-доброму. Ему кажется, что падший сейчас делает что-то из ряда вон выходящее, как будто тот не занимался ничем подобным прежде. Хиним просто хочет согреть его и успокоить, а от холодных пальцев Хёкджэ всё больше бьёт озноб. Это — самый логичный выход из ситуации, потому мужчина позволяет себе чуть больше приобнять собаку и устало закрыть глаза, постепенно проваливаясь в сон. Ему очень тепло, а сердце превратившегося падшего в этом облике бьётся гулко и ровно, словно убаюкивая. Так Хёкджэ и засыпает.

***

      Утром Хёкджэ продолжает сталкиваться с неожиданностями. Прежде всего, его будит не будильник, а звонок на мобильный телефон. Сонно зевая, мужчина осторожно потягивается, чтобы ненароком не скинуть огромного пса с дивана, практически не смущаясь того, как ему тепло спалось: озноб исчез практически тут же, а слабость хоть и остаётся, но священник по-прежнему владеет собой. Утверждаясь в этой позиции, Хёкджэ кивает сам себе, а после нащупывает телефон и подносит его к уху, отвечая на входящий вызов.       — Алло? Да, Ваша Светлость, здравствуйте. Нет-нет, я уже не сплю, — Хёкджэ чуть ли не подскакивает на диване, узнавая голос епископа. Падший тут же навостряет уши, но не уходит, продолжая лежать рядом и лениво позёвывая. От вида такого непривычно уютного Хинима священнику становится спокойнее, так что он робко протягивает к псу свободную руку и осторожно почёсывает собаку между ушами. Падший не отодвигается и никак не демонстрирует своё возможное недовольство. Напротив, Хиниму даже будто нравится это прикосновение, так как пёс снова опускает голову на лапы и прикрывает глаза, переставая ворочаться на диване. В этом незатейливом жесте священник словно унимает своё возникшее волнение. Ему ещё не приходилось принимать с утра столь важные звонки.       — Да… Правда? Интервью у отца Кима? — переспрашивает мужчина, свободно улыбаясь от этой новости. Мужчина, который был наставником Хёкджэ в первые месяцы его работы в соборе Мёндон, безусловно, заслужил освещения общественностью его заслуг. Судя по всему, журналисты решили взять интервью у священника, что трудится в этом соборе вот уже без малого сорок лет. Хёкджэ искренне рад за старшего служителя собора, так что мужчина просыпается окончательно, взбодрившись.       — Службу будут транслировать по телевидению? Нужно прийти пораньше и подготовить всё? — уточняет Хёкджэ, готовый подскочить и тут же отправиться в собор. Конечно, мужчина уверен, что всё будет в порядке, так как все служители достаточно ответственно относятся к своей работе, но также священник понимает, что отец Ким — пожилой человек, и какие-то обязанности уже могут быть сложны для него. Но, кажется, у епископа совершенно другие планы на эту памятную службу.       — А… моя помощь правда не нужна? — растерянно спрашивает священник. Он перестаёт гладить собаку по голове, но при этом задумчиво хмурится, не совсем понимая суть происходящего.       — Да, я Вас понял. Конечно, всегда рад уступить. Хорошего дня, — мужчина завершает вызов и задумчиво смотрит на пса, что подозрительно съёжился на диване. — Ничего не хочешь мне рассказать? У меня складывается ощущение, что ты приложил руку к тому, чтобы я сегодня остался дома.       Хиним приподнимает голову и коротко фыркает, что можно было бы расценить как отрицательный комментарий, но от священника не укрывается, как пёс смущённо поводит ушами, не в силах скрыть свою причастность к этой ситуации.       — Чтож, думаю, что отец Ким справится с этим интервью и памятной службой, — признаёт мужчина, мягко улыбаясь и покачивая головой. — Он будет очень рад, я уверен. Спасибо тебе.       Пёс бурчит что-то неопределённое и спрыгивает на пол, потягиваясь всем телом, а после уходит на кухню, еле слышно цокая длинными когтями. Хёкджэ спускает ноги на пол и медленно почёсывает свой затылок, думая о произошедшем. Хиним явно подумал о том, каким способом оставить священника сегодня дома, да ещё и так, чтобы мужчина воспринял этот способ без сопротивления, не доводя ситуацию до конфликта. И падший выбрал хороший метод, прекрасно зная, что Хёкджэ будет благодарен за такой памятный подарок для отца Кима. Несмотря на то, что мужчина всегда по своей натуре был одиночкой и не заводил с другими служителями разговор первым, Хёкджэ искренне радуется за старшего священника.       — Он старается, Господи. Он умеет и хочет совершать благие дела. Не оставь его в милости Твоей, — тихо просит мужчина, перекрестившись и приводя мысли в порядок. Его слабость после прошедшей ночи отступила, но сейчас ему нужно подняться на молитвенное правило, которое определённо сейчас будет длиннее обычного. Это не какие-то условия, это Хёкджэ решил сам для себя вчера, чтобы не испытывать чувство вины за вечерний сокращённый ритуал.

***

      — Ты так и будешь в облике собаки? — осторожно интересуется Хёкджэ за обедом, украдкой поглядывая на Хинима, что сидит на полу неподалёку от кухонного стола и шевелит ушами, пристально наблюдая за священником. Мужчина чувствует себя неуютно: падший рядом, что успокаивает, так как стало неким привычным делом, но в то же время он не может поговорить с Хёкджэ, не ворчит на священника своим мягким и в то же время наглым тоном. Хёкджэ этого не хватает.       Падший любопытно ёрзает на месте, коротко фыркая, и мужчина качает головой, отодвигая тарелку от себя. Кажется, в таком облике он понимает Хинима практически с полужеста.       — Ты… злишься на меня за вчерашний вечер? — предполагает священник, отворачивая голову и глядя перед собой. — Чтож, это справедливо. Я виноват.       Мужчина не понимает, почему ему становится так печально на душе. Хёкджэ словно борется внутри себя: он думает, что не сделал ничего плохого, ведь в дожде нет ничего страшного, но, с другой стороны, священник не может не думать, что таким образом он заставил Хинима беспокоиться, ведь то, что произошло потом…        — «Да, потому то, что произошло потом, и случилось», — рассуждает мужчина, чтобы не сойти с ума от своих догадок, и этот вариант ему кажется логичным. — «Он так беспокоился, что хотел скорее отправить меня в горячую ванну. Всё это — исключительно моя вина».       Он так задумался, что не сразу ощутил постороннее прикосновение. Опуская голову, священник смотрит на пса, что подобрался совсем близко и уложил голову на колено мужчины, поджимая уши. Хёкджэ молчит несколько секунд, а после проводит пальцами по загривку падшего, медленно поглаживая чёрный мех.       — Да, я понимаю, — вздыхает священник, наблюдая за тем, как собака закрывает глаза, как будто специально подставляя свою голову, чтобы Хёкджэ продолжал его чесать. — Ты не хочешь сейчас ничего обсуждать. Конечно, я буду ждать, как и раньше. Ничего не изменилось, правда? Я отдохну, и ты расскажешь мне про следующего падшего, ведь так?       Хиним согласно ворчит, но то, что удивляет мужчину — пёс навостряет уши и поднимает голову за секунду до звонка в дверь. Это выглядит подозрительно, если учесть, что Хиним не кажется удивлённым. Напротив, падший поднимается с места и идёт к выходу из кухни, постоянно оборачиваясь и вопросительно поглядывая на священника. Он словно зовёт Хёкджэ за собой, призывая того подойти и открыть дверь.       — Ну и кто это? — слабо улыбается мужчина, поднимаясь с места и одёргивая штанины домашней одежды. — Хорошо, я иду.

***

      — Донхэ, я очень рад тебя видеть, но как ты нашёл мой адрес? — интересуется священник, приглашая паренька за стол и наливая тому кружку горячего чая. Его удивляет столь неожиданный визит молодого учителя, который сейчас выглядит таким растерянным и отрешённым. Хотя нет, Донхэ, который мялся на входе и нерешительно мямлил, явно взбодрился при виде Хинима в облике собаки. С воплем:       — Какая у Вас собака! А не кусается? А можно погладить? — парнишка тут же шлепнулся на колени и принялся чесать и гладить густой чёрный мех падшего. Хёкджэ прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку от вида того, как жалобно пёс косится на него, но не пытается вырваться из хватки молодого учителя. Мужчину это даже веселит, ведь столь очаровательному парнишке падший не может отказать даже в таких милых вещах.       Теперь Донхэ сидит за столом, любопытно поглядывает на падшего в облике собаки, и помалкивает, как будто не зная, с чего начать. Но раз Хёкджэ сам поднял тему для разговора, то контакт будет налажен, ведь парнишка довольно общителен.       — Я просто пришёл в собор, а там была такая суета, и мне сказали, что у Вас сегодня выходной… и я попросил Ваш адрес. Я не сильно Вас отвлекаю? — парнишка явно беспокоится, опасливо косясь на Хёкджэ, но тот тут же качает головой, ставя кружку перед ним и дружелюбно улыбаясь.       — Вовсе нет. И, знаешь, если мы не в соборе, то ты можешь называть меня Хёкджэ, — предлагает мужчина, садясь напротив своего гостя и с мягкостью наблюдая за тем, как Донхэ жадно отпивает чай из кружки. — Для чего ты искал меня?       Хёкджэ чуть было не добавил «сын мой», но вовремя сдержался, понимая, что это будет неуместно, раз он сам предлагает Донхэ обращаться к нему сейчас не как к священнику, а как к простому человеку. Обращения в соответствии с саном Хёкджэ невольно создают барьер между ним и молодым парнишкой. А тому сейчас явно нужен друг, а не пастор, это видно хотя бы по тому, что Донхэ нашёл адрес священника, не желая ни с кем другим делиться тем, что его тревожит. Снимая очки, мужчина кладёт их на стол и смотрит на парнишку, который рассматривает его более любопытно, чем прежде.       — Да, я… ой, конечно, Хёкджэ, спасибо, — мысли молодого учителя явно лихорадочно мечутся, раз тот скачет с темы на тему. — А можно сахар? На самом деле, видеть тебя в домашней одежде так… непривычно. Я думал, что…       — Что я в облачении хожу и в соборе, и дома? — подсказывает мужчина, понимающе улыбаясь и протягивая руку к сахарнице, которой священник практически не пользуется, чтобы поставить её вместе с чайной ложкой перед Донхэ. — Многие так думают, правда. Со священнослужителями связано много предрассудков…       Хёкджэ мог бы углубиться в историю, начиная рассказывать известные ему забавные слухи о уклоне жизни священников, но по ворчанию падшего, что растянулся на полу рядом с ним, мужчина вовремя понимает, что Донхэ сейчас это не интересно, хоть он и продолжает не то вежливо, не то с лёгкой заинтересованностью улыбаться, аккуратно размешивая кубик сахара в своей кружке.       — Но давай поговорим о другом, — предлагает священник, соединяя свои руки вместе и сцепляя пальцы. — Тебя что-то гнетёт…       — Да… — вздыхает Донхэ, отпуская ложечку и задумчиво покусывая губу перед тем, как начать говорить. — Хёкджэ, я… кажется, я потерял своего ангела.       Мужчина растерянно смотрит на молодого учителя, пока не вспоминает о том, что Донхэ видел падшего в своих снах, считая его ангелом. Чтож, если Кю-а приходил в сны парнишки особенно часто в последние дни, то неудивительно, что…       — Мне так одиноко без него… — голос Донхэ всё тише, брюнет обхватывает свои плечи руками и вздрагивает, смаргивая подступающие слёзы. — Я… я сделал что-то не так? Я как-то обидел его? Расстроил? Почему сейчас я ощущаю себя таким… незащищённым?       У Хёкджэ перехватывает дыхание. Он не умеет врать, потому не понимает, что нужно сказать, чтобы успокоить Донхэ. Вдобавок и Хиним становится особенно нервным, слишком явно поглядывая на их гостя. Растирая ладони друг о друга, священник собирается с силами, чтобы подобрать нужные слова для Донхэ.  — «Господи, помоги мне унять его боль…»       — Донхэ, пожалуйста, выслушай меня, — просит мужчина, протягивая руку и прикасаясь к тонкому запястью молодого учителя, чтобы привлечь внимание к себе. — Не вини себя. Такое… порой происходит.       — Ты сталкивался с этим? Почему ангелы покидают нас? — всхлипывает Донхэ, сильно хватаясь за руку священника и доверчиво глядя на него. — Что я сделал не так? Я потерял его? Он злится на меня?       — Нет, ты не потерял его. Просто… — Хёкджэ мнётся, умоляюще глядя на пса, но тот не смотрит на него, поднимаясь на лапы и наблюдая за молодым учителем, так что священнику нужно справляться самостоятельно. — Это порой необходимо. Я не всё могу объяснить, так как я всего лишь человек…       — Но ты помог мне с моим отцом, — тихо напоминает Донхэ, переставая плакать и продолжая держаться за руку мужчины, как будто без этого жеста он потеряет точку опоры и рухнет на пол. — Значит, ты действительно нечто большее, чем просто человек. Ты можешь видеть больше.       Хёкджэ сглатывает от неожиданности, так как понимает, что проницательный парнишка сейчас практически в шаге от разгадки. Но мужчина не может рассказать ему всё, так как это не будет правильным решением.       — Но я тоже вижу не всё, — задумчиво произносит священник, выбирая слова куда осторожнее, чтобы не выдать себя и своё знание. — Но вот, что я могу сказать точно. Твой ангел не злится на тебя, и он обязательно вернётся к тебе. Только ему нужно помочь.       — Как? — парнишка встрепенулся, подаваясь к мужчине всем телом, как будто желая запрыгнуть на стол, чтобы получить ответ, крайне важный для него. Хёкджэ улыбается и успокаивающе хлопает рукой по его тёплым пальцам:       — Просто жди, Донхэ. Если ты сам в это будешь верить и молиться о своём ангеле, то обязательно дождёшься его. Я тоже буду просить за него, и я верю, что он скоро вернётся к тебе.       — Правда? — молодой учитель озадаченно наклоняет голову набок, обдумывая то, что только что услышал. — О наших ангелах тоже нужно молиться?       — И он услышит тебя, если ты будешь искренне просить сил для него, — Хёкджэ мягко кивает, подбадривая паренька. — Всем нам порой нужен кто-то, кто верит в нас.       — Я… я всё понял. Я буду очень-очень верить в него и ждать. Спасибо тебе, Хёкджэ, — Донхэ соскакивает с места и подбегает к мужчине, крепко обнимая его за плечи и доверчиво прижимаясь. Священник облегчённо вздыхает, успокаивающе поглаживая парнишку по спине. Он не испытывает чувства стыда, кроме невозможности рассказать Донхэ всё, что он знает. Но интуитивно Хёкджэ чувствует — Кю-а во время перерождения никак не повредят молитвы его человека, который действительно скучает по красивому пианисту и без него ощущает себя некомфортно. Возможно, наоборот, если Донхэ будет просить у Господа сил для бывшего падшего, то Кю-а сможет стать реальным человеком и, может быть, у него получится найти молодого учителя быстрее. Хиним коротко фыркает и ложится обратно на пол. Кажется, у мужчины в очередной раз получилось найти нужные слова.