Protege moi.

      Хёкджэ еле как удаётся выпроводить гостя под вечер. Нет, ему крайне приятно общество Донхэ, да и молодой учитель сам тянется к священнику, что несложно заметить. Проблема, скорее, заключается в том, что мужчина хочет вернуться в постель и хорошо отдохнуть, раз Хиним пока не готов рассказать ему про следующего падшего, а чрезмерно заботливый парнишка, хоть и готов помочь Хёкджэ восстановиться, всё-таки создаёт слишком много шума и суеты. Стоило священнику неосторожно обмолвиться, что он чувствует себя не очень хорошо, как Донхэ неестественно серьёзно для его милого лица намеревается направиться в аптеку и скупить там половину ассортимента. Но Хёкджэ торопится остановить молодого учителя, так как одного четырёхлапого, в данный момент, паникёра ему уже хватает.       — Не беспокойся, Донхэ, я сейчас приму лекарства и лягу в постель, — мужчина говорит успокаивающим тоном, улыбаясь младшему так естественно, что тот верит священнику и затихает. Казалось бы, что затихает.       — Ну, хорошо… а, может, я тогда твоего пса выгуляю? Я мог бы гулять с ним пока. Он ведь такой большой, а ты болеешь… — от чистого сердца предлагает Донхэ, с интересом оглядывая падшего в облике собаки, что, судя по виду, не заинтересован в такой прогулке ни на йоту.       — М-м-м, нет, не волнуйся на этот счёт, — Хёкджэ торопится мягко, но уверенно отказать этому шилопопному юноше, аккуратно подбирая слова. — Сейчас ему на улицу не нужно. Да и сомневаюсь, что ты сможешь с ним управиться. Ты его просто не удержишь. Он… норовистый.       Услышав последнее слово, падший в облике пса вопросительно поднимает уши, явно встревожившись, но священник с полуулыбкой кивает ему, успокаивая этим жестом. Хёкджэ не считает наличие характера чем-то плохим. Да, таких людей сложно переубедить, но, кажется, в случае Хинима у мужчины постепенно получается найти к тому подход.       — Ну… а как его зовут? — парнишка грустнеет, но послушно кивает и приседает на корточки, чтобы ещё раз потискать пса за щёки. — Можно будет тогда гулять вместе с вами? Кажется, я ему нравлюсь.       По вытаращенным глазам падшего священник понимает, что Хиним, не привыкший к такому обилию внимания и прикосновений, сейчас заработает нервный срыв, потому решает, что падшего нужно срочно спасать. Делая шаг вперёд к своему гостю, Хёкджэ протягивает к нему руку, предлагая подняться, и, чуть подумав, размеренно и спокойно отвечает на вопросы Донхэ:       — Это не совсем моя собака. Он здесь… временно. И у него есть свой хозяин, — мужчина старается не смотреть в глаза Хинима, чтобы не решить, что он лжёт Донхэ.  — «Нет, я же не лгу!» — священнику хочется взмолиться, хочется услышать хоть какое-то доброе слово, намёк, что тот не опустился до обмана. Да, Хёкджэ не может рассказать парнишке правду, но он не обманул молодого учителя — падший не является собакой священника, он не живёт здесь постоянно, да и, как ни крути, про хозяина мужчина тоже не лжёт. С одной стороны, Хиним сам себе хозяин, что тот не раз показывал и доказывал как словами, так и делами, но в противовес этому идёт главное убеждение Хёкджэ — душа падшего тоже принадлежит Господу, только Он может спасти Хинима. И лишь мысль об этом унимает панику священника, позволяя снова мыслить явно и рассудительно. Кажется, в последнее время вокруг мужчины слишком много энергии, пусть даже такой позитивной и светлой, какая исходит от Ли Донхэ.       — Эх, надеюсь, я ещё увижусь с тобой, хороший мальчик, — улыбается Донхэ, не удержавшись и принимаясь снова гладить пса между ушами. — Так как его зовут? Хёкджэ с улыбкой смотрит на собаку, и ответ рождается сам собой. Мужчина не врёт, и не умеет врать, потому недавние сомнения полностью рассеиваются, когда он честно отвечает:       — Хиним. Его зовут Хиним.

***

      Стоит Хёкджэ закрыть дверь за его гостем, как падший снова пропадает. Мужчина уже относится к этому как к чему-то обыденному. Священник заметил, как задумчиво Хиним наблюдал за Донхэ, так что долго гадать, куда подевался чёрный пёс, не нужно — тот решил проводить молодого учителя до дома, следуя за ним в бесплотном состоянии. Пожалуй, это мудрое решение, так как становится поздно, и сам Хёкджэ будет беспокоиться, спокойно ли Донхэ добрался до своей квартиры. Зная, что под такой «охраной» парнишка в безопасности, мужчина занимает себя насущными бытовыми делами, чтобы не заниматься ими ночью, а спокойно лечь подремать по их завершении. Ему как раз есть над чем подумать, потому одиночество приходится мужчине весьма кстати. В первую очередь, священник думает о Донхэ. Хиним в очередной раз оказался прав: человек, которого любит Кю-а, уже настолько тесно связан с перерождающимся падшим, что замечает его отсутствие и чувствует некую опустошённость. Хотя, что-то похожее периодически ощущает и сам Хёкджэ.  — «Может ли это значить, что…»       — «Нет, вовсе нет!» — Хёкджэ пытается убедить сам себя, мотая головой. — «Мы связаны тем, что он попросил меня о помощи… потому и оберегает меня, и заботится, и…»       Дальше мужчина не додумывает, одёргивая себя и торопливо оглядываясь, как будто кто-то может сейчас услышать его. И ведь определённо может, ведь священник знает о том, Кто всегда слышит его мысли, Кто знает о нём больше, чем сам Хёкджэ.       — Я справлюсь с этим, Господи, — тихо обещает мужчина, останавливаясь у окна и пытаясь дождаться падшего, который всё не приходит. — Я не могу сейчас оступиться. Этим потерянным душам нужно найти спасение в Тебе. Если это Твой промысел, то позволь указывать им путь и дальше.       Спит же Хёкджэ неспокойно. Мужчина метается во сне, то и дело скидывает с себя одеяло, после чего замерзает и просыпается, чтобы снова укутаться получше и вернуться на новый круг метаний. Священнику снится густой, непроглядный лес, из которого он пытается найти выход. Он пугается посторонних, неестественных звуков, срывается с места и бежит наобум, но каждый раз лишь упирается во всю ту же густую чащу, которая окружает мужчину. Почему Хёкджэ руководствуется в этот момент логикой, а не верой — он и сам понять не может. Священник уверен в одном — он мечется всю ночь в непроглядной темноте, и мужчину не освещают ни звёзды, ни свет от Луны. Небо абсолютно чистое, тёмное и мрачное. Ни намёка, ни подсказки. Он бегает как слепой котёнок, не понимая, куда приткнуться, где безопасно. И мысль об этом беспокоит Хёкджэ поутру. Правда, кое-что его волнует немного больше — Хинима по-прежнему нет в квартире.       В этот раз священник убеждён, что падшего необходимо позвать. Тот всегда приходит сам, Хёкджэ позвал его лишь один раз, и то пытаясь попросить прощения, когда с его душой…  — «Матерь Божия, огради от этого ужаса…» — встряхивается священник, приглаживая волосы, а после торопливо крестится, чтобы успокоиться. Да, он железно усвоил урок и больше не посмеет думать о том, чтобы прервать свою жизнь, но облик той ужасной тени пока не стёрся из памяти.       Хёкджэ решает, что позовёт Хинима после своего утреннего правила. Так будет проще всем, и самому падшему в первую очередь. Да, Хиним не тёмная сущность, он спокойно ощущает себя в соборе, да и во время молитв его состояние не меняется, но всё равно мужчина решает позвать падшего немного позже. Так всем будет спокойнее. С этой мыслью он встаёт напротив распятия, начиная своё утро с привычного ритуала.       Священник не перестаёт думать о том, как он может помочь самому падшему. Постулаты его веры гласят, что без искреннего желания самой души отмолить ту крайне сложно и в какой-то мере даже опасно. Основная проблема заключается в том, что такими молитвами можно навредить душе того, о помощи для которого другой человек просит, так как несчастный рискует получить то, что для него вымолили, сам того не желая. Хёкджэ вовремя вспоминает об этом, неотрывно глядя на тёмное распятие на стене.  — «Навредит ли Кю-а помощь Донхэ?»       — «Нет!» — ответ приходит к мужчине настолько решительно, что тот мотает головой, чтобы привести мысли в порядок. О чём может молиться этот парнишка, когда будет думать о своём «ангеле»? Хёкджэ очень надеется, что Донхэ понял его правильно, потому молодой учитель будет просить сил и присутствия своего ангела рядом с ним. Первое для Кю-а крайне полезно, а второе действительно могло бы навредить, если бы не… — «Если бы они не были связаны», — напоминает себе Хёкджэ, успокаиваясь. Хиним говорил ему, что Кю-а и Донхэ обязательно встретятся в этой жизни, потому любая просьба молодого учителя будет безопасной для переродившегося падшего и вполне может придать ему сил. Да и священник ежедневно в своих молитвах вспоминает всех, кому получилось помочь, искренне желая для них конец этих мук в состоянии проклятых душ, и достойную, счастливую жизнь для каждого. И если с другими падшими и просьбами для них всё понятно, то как быть с Хинимом?       Сердце Хёкджэ начинает тяжело биться в груди, когда мужчина понимает, что найти способ, не привлекая к этому самого Хинима, невозможно. Да, бывали случаи, когда людям удавалось вымолить спасение для их детей, когда сами дети обивали пороги соборов, чтобы упросить Господа в помощи для их родителей, но то, что происходит между желанием Хёкджэ помочь и нежеланием Хинима хоть как-то содействовать в этом вопросе, не вписывается в рамки ни одной, ни другой ситуации.       — Что бы я ни делал, пусть это не навредит ему, Отче, — у мужчины мелко подрагивают руки, но он только крепче сдавливает пальцами бусины своих чёток, убеждая себя продолжать. — Тебе открыты мои намерения, Тебе открыты его помыслы, так пусть всё будет по Твоей воле.       Священник ощущает какое-то новое, совершенно незнакомое чувство. Он искренне сочувствовал падшим, все их истории мужчина пропускал через себя как собственные пережитые события, но сейчас всё воспринимается куда глубже, куда реальнее и болезненнее. Хёкджэ прекрасно понимает, что всегда на любое чудо требуется очень много времени, потому старается быть терпеливым в любой ситуации, но сейчас его душа особенно уязвима, так как священник готов принять на себя любые трудности, что произойдут, только бы… — «Только бы ему можно было помочь…»       — Он верит, Господи, — шепчет Хёкджэ, практически не моргая и совсем тихо переводя дыхание, чтобы не нарушить свой порыв. — По-своему, но он верит. И он надеется. Тебе открыта его душа, Ты можешь спасти его. Молю тебя, Отец Небесный, не оставь его в милости Своей, дабы в своё время он мог найти спасение в Тебе и очистить свою душу.       Мужчина продолжает думать о том, что из него не такой хороший пастор, как говорят другие. Сейчас он абсолютно беспомощен, так как видит душу, что нуждается в помощи — а помочь ей священник так и не может, потому делает то, что умеет, что успокаивает его сердце и приводит в порядок мысли.       — Освяти думы его, Отче, направь и защити его душу от темноты, — молится Хёкджэ, едва ощущая, как начинают побаливать подушечки пальцев. Мужчина потерял счёт времени, потому что волнующая его мысль накрепко застряла в голове:       — Открой его сердцу путь к Тебе, Господи. Молю, сохрани и помилуй душу Хинима.       — Что ты делаешь, Хёкджэ? — позади раздаётся столь неожиданный и недовольный голос падшего, что мужчина даже вздрагивает от испуга. Подобравшись, Хёкджэ резко разворачивается, чтобы увидеть, как Хиним стоит напротив него, скрещивая руки на груди и мрачно рассматривая священника.       — Я думал, что ты решил остаться с Донхэ, после таких разговоров. Давно ты пришёл? — уклончиво отвечает мужчина, ощущая, что сейчас ему действительно страшновато.  — «Как много он слышал?» В глубине души Хёкджэ понимает, что поступает правильно, но взгляд Хинима не предвещает ничего хорошего.       — Ты упомянул меня — и я пришёл, — фыркает падший, неодобрительно покачивая головой. — Не занимайся бесполезными вещами. Собирайся, а то ты уже опаздываешь в собор.       Хёкджэ быстро бросает взгляд на часы, чтобы понять, что в своих размышлениях он простоял у распятия больше часа. Это объясняет, почему ноги священника сейчас кажутся дубовыми, абсолютно негнущимися, а пальцы, сжимающие чётки, гудят от застывшей позы.       — Но тебе тоже можно помочь, как и другим, — голос Хёкджэ становится очень тихим, практически умоляющим, когда он робко делает шаг вперёд, к Хиниму. — Твоя душа тоже испытывает мучения. Мы найдём способ, только…       — Забудь об этом, Хёкджэ, — строго одёргивает его падший, отступая назад и словно не позволяя священнику прикасаться к нему. — Меня уже не спасти. Вдобавок, есть ещё души, о которых стоит подумать. Собирайся, вечером мы кое-куда сходим.       Хиним уходит на кухню, оставляя Хёкджэ в одиночестве, а мужчина обречённо смотрит ему вслед, словно ощущая, как кто-то невидимый вешает на его сердце тяжёлую цепь, давящую изнутри. Священника переполняют чувство вины, лёгкая обида — и отчаяние, сжирающее его заживо.

***

      В течение дня Хёкджэ практически не беспокоят: он относительно спокойно проводит службу, стараясь не позволять себе отвлекающих, лишних мыслей. В какой-то мере это помогает мужчине, так как он старается сосредоточиться на своих обязанностях, но сердитый вид падшего не выходит из головы священника.       Хиним не исчезает, он как будто терпеливо дожидается, пока работа Хёкджэ закончится, но совершенно не пытается подойти к священнику, не говорит своим насмешливым тоном о том, что мужчина молится не за тех людей — Хиним не делает ничего, и это одновременно и помогает, и мешает священнику. Хёкджэ спокойнее знать, что падший рядом, но без его ворчливого тона мужчине непривычно и неуютно. С другой стороны, ему даже не нужно искать Хинима взглядом, чтобы убедиться, что тот находится в соборе, так как Хёкджэ словно чувствует это по наитию. Но что-то подсказывает мужчине, что ему сейчас лучше сосредоточиться только на своих обязанностях и не беспокоить падшего излишним вниманием, потому священник даже не смотрит в сторону Хинима.       После службы Хёкджэ привычно меняет своё облачение и проходит в комнатку для исповеди, стараясь освободить свой разум от лишних мыслей. К нему то и дело обращаются прихожане за советом или просто добрым словом, так что священник должен сосредоточиться, ведь он относится к своим обязанностям крайне ответственно. А о падших можно подумать и чуть позже.       Мужчина видел, что сегодня очередь на исповедь не такая большая, потому, когда ни в комнатке, ни у решетки не оказывается следующий прихожанин, священник понимает, что его работа на сегодня закончена. Хёкджэ оправляет низ сутаны и готовится встать с места, но движение впереди заставляет мужчину приподнять голову и окинуть взглядом стоявшего перед ним:       — Хиним, не мешай мне пожалуйста.       — Нам нужно поговорить. Разве я помешал тебе? — интересуется падший, стоя в нескольких шагах перед священником. Сейчас Хиним выглядит особенно взъерошенным и нетерпеливым, что совершенно не настраивает на положительный лад.       — Снаружи ждут прихожане, — терпеливо поясняет Хёкджэ, снимая очки, и складывает их, держа за оправу. — Эти люди нуждаются в исповеди. Подожди снаружи, пожалуйста.       — Да нет там больше никого. Я специально последним пришёл, — фыркает Хиним, однако, поглядывая на священника с сомнением и невесть откуда возникшей неловкостью. — Но раз ты хочешь поставить вопрос таким образом…       Мужчина не успевает переспросить, что падший подразумевает под этими словами, как Хиним садится напротив и внимательно смотрит в глаза священника. Хёкджэ сглатывает, наблюдая, как падший сцепляет пальцы «в замок» и чуть наклоняется вперёд, сгорбив спину.       — Отец Ли, — глухо произносит Хиним, отчего священник вздрагивает, чуть было не подпрыгнув на месте. Падший никогда не называл его так. Хёкджэ решает, что ему лучше помолчать, чтобы Хиним продолжил говорить, но падший молчит, выжидательно рассматривая священника. Мужчина коротко вздыхает, прикрывая глаза на пару мгновений.  — «Я не понимаю, что ты задумал, но если ты хочешь именно этого…»       — В чём ты хочешь покаяться, сын мой? — Хёкджэ через силу заставляет себя говорить плавным, мелодичным тоном, таким, каким священник общается с прихожанами. Но столь официальная форма диалога непривычна для обоих, это нетрудно понять.       — Я не хочу каяться, — хмыкает Хиним, покачивая головой. — Но я хочу попросить прощения у человека, который мне доверял.       В горле спирает тяжёлый ком, потому священник прерывисто выдыхает, чтобы держать ситуацию под контролем. Независимо от того, что мужчина простил падшему утреннюю вольность, сейчас Хёкджэ крайне важно правильно услышать то, что пытается донести до него Хиним — и найти доказательства того, что вера священника в благие намерения падшего не напрасна.       — В последние дни произошло слишком много всего, — признаётся падший, тяжело вздыхая. — Мне трудно контролировать всё происходящее, трудно заботиться о том, кто легкомысленно пренебрегает собственной безопасностью, но речь не об этом человеке сейчас. Я хочу спросить совета у Вас, как у духовного отца для многих. Как мне поступить? Хёкджэ продолжает молчать, пытаясь расслышать в возникшей тишине то, что Хиним отчаянно пытается скрыть в себе: его надежду, его умение привязываться к другим, и отчаяние. Последним качеством, кажется, падший сейчас пропах насквозь, священник может даже ощутить этот громкий, давящий по нервным окончаниям аромат назревающей паники. Но что он может сказать на слова Хинима?       — Хёкджэ, не молчи, пожалуйста, — тихо просит Хиним, застывая на стуле в напряжённой позе: брови сведены, из-за чего на лбу ложится хмурая складка, мышцы нижней челюсти ярко выражены, как будто падший стиснул зубы, а голова опускается всё ниже. — Я не хотел грубить тебе утром, просто… прости меня.       Священник не может оставаться равнодушным к такому признанию, к такому ответственному шагу со стороны падшего. Хёкджэ зажмуривается, чтобы сосредоточиться, и пытается поймать ту ускользающую нить, что связывала его с Господом во время исповеди других.  — «Это его исповедь. Другая, иная, но он старается. Молю Тебя, услышь его».       От неожиданного прикосновения мужчина резко открывает глаза и растерянно наблюдает за тем, как падший, поднявшись с места, приближается к нему и опускается на колени на холодный пол, укладывая голову на ноги Хёкджэ. Священник смотрит на притихшего черноволосого Хинима с сочувствием и пониманием, так как прекрасно осознаёт, насколько тот сейчас беззащитен и потерян. Все обиды, которые мужчина с таким трудом гнал от себя весь день, попросту улетучиваются, испаряются, словно их и не было никогда, а вместо них душу священника наполняет чувство уверенности и покоя. Теперь Хёкджэ уверен, что каким бы грубым Хиним порой ни был, это не даёт священнику право сдаться. Если падший сейчас открылся для него, то это может значить одно: Хиним не потерян для Бога. Просто отныне мужчине нужно действовать ещё осторожнее прежнего, чтобы не спугнуть доверие падшего.       — Я не злюсь, Хиним, — мягко произносит Хёкджэ, прекрасно понимая, что этого мало. В таком состоянии Хиним может ему не поверить — и за это священник не посмеет осудить его. Протягивая руку вперёд, мужчина кладёт её на голову падшего, зарываясь в густые чёрные волосы, и медленно поглаживает, дыша глубоко и ровно, полной грудью. Хёкджэ смотрит на тёмный взгляд падшего и видит, как тот сейчас всматривается в его глаза, чтобы распознать, что творится в душе священника. Мужчине начинает казаться, что Хиним снова становится собакой, так как его взгляд становится очень похожим на глаза того чёрного пса, в которого превращался падший. Но Хёкджэ быстро понимает, что это ему лишь кажется, потому что Хиним здесь, он реален и нуждается в поддержке. И священник открывается ему в ответ, стараясь поделиться тем покоем, который окутывает его с того момента, как падший извинился перед ним. Хёкджэ не ждал столь серьёзного шага от Хинима, потому услышать его признание было особенно важно. Все дурные мысли улетучиваются из памяти — Хиним в очередной раз спасает его от темноты.       — Я не злюсь, — повторяет Хёкджэ, продолжая поглаживать падшего по голове. — Я всего лишь человек, и тоже совершаю ошибки. Я порой поступаю необдуманно и безрассудно, заставляя тебя беспокоиться. Прости меня.       Хиним, пригревшийся под аккуратными прикосновениями, так резко вскидывает голову, что мужчина пугается, решая, что он опять сказал что-то не то. Но во взгляде падшего плещется необъятная радость, вперемешку с облегчением и надеждой. Хёкджэ в очередной раз угадал, что беспокоит Хинима, и он крайне рад, что смог унять сомнения падшего. Священник берёт падшего за руку и мягко тянет вверх, поднимая его с колен и поднимаясь со стула следом.       — Подожди, когда я закончу, и мы отправимся к следующему падшему, хорошо? — предлагает Хёкджэ, не отпуская руку Хинима. Он уверен, что сейчас падшему особенно нужна точка опоры, и не ошибается — Хиним так крепко держится за его пальцы, слегка царапая ладонь ногтями. Священник не боится этого колючего прикосновения, так как понимает, что падший не сделает ему больно.       — У нас всё обязательно получится, — Хёкджэ хочется приободрить Хинима, и тот отзывается, доверчиво заглядывая мужчине в глаза:       — Ты в этом уверен?       — Господь милостив, Хиним, — мягко напоминает священник, расслабленно дыша. — Он с нами. Доверяй Ему и не сомневайся. Я понимаю, что это сложно, но если ты снова начнёшь метаться в вопросах, которые беспокоят тебя — ты можешь поделиться со мной. Я сделаю всё, чтобы поддержать тебя и помочь найти решение.       — Ты уже делаешь всё для меня, — хмыкает падший, покачивая головой, но не отталкивая мужчину от себя ни словом, ни жестом. — И даже больше, Хёкджэ. Ты делаешь куда больше.       Хёкджэ не успевает ничего ответить, так как Хиним выпускает его руку из своей и делает шаг вперёд, после чего холодные пальцы аккуратно скользят по плечам мужчины, когда падший осторожно обнимает его и крепко прижимает к себе. Священник морщит нос в полуулыбке, ощущая привычный холод. Теперь Хиним не кажется тем безжалостным морозом, безумной вьюгой, из-за которой не виден край горизонта — падший спокоен, его движения мягкие, но уверенные. Хиним верит Хёкджэ, какие бы разногласия у них порой ни были.       — Я не хочу потерять твоё доверие, — признаётся падший, облегчённо вздыхая и утыкаясь носом в волосы священника. Хёкджэ прикрывает глаза и осторожно придвигается ближе, свободной от чёток рукой приобнимая Хинима за талию. Падший не вздрагивает, не пытается отодвинуться, хоть и напрягает мышцы спины, словно встревоженный зверь, но священник рад и этому. Всё-таки, после всего, что между ними произошло, было бы странно вернуться в исходную точку, когда они столько знают друг о друге.       — Не потеряешь, — обещает мужчина и улыбается, когда слышит это доверчивое: — Что бы ни случилось?       Хёкджэ начинает казаться, что падший переобщался с Донхэ: Хиним сейчас чуть ли не в струнку вытягивается, только бы услышать ответ, который важен ему. От этого священник понимает, что какой-то внутренней частью падший остаётся ребёнком.  — «А было ли у него детство?» Мужчина думает о том, что он до сих пор не знает историю Хинима и вряд ли узнает её, что бы Кю-а ему ни обещал. И священнику нравится эта часть, так как она искренняя и открытая, доверчивая. Хёкджэ очень важно узнать падшего с такой, новой стороны.       — Что бы ни случилось.