Protege moi.

      — Ну что, кто будет следующим? — любопытно интересуется Хёкджэ, оглядываясь. В последнее время Хиним не исчезает на улице, оставаясь видимым для прохожих, что облегчает священнику задачу. По крайней мере, теперь не приходится осторожничать, чтобы не выглядеть сумасшедшим из-за разговоров с самим собой.       — Не могу сказать, — виновато произносит Хиним, засовывая руки в карманы и быстро шагая следом за мужчиной. — Пока не могу.       — Что тебя останавливает? — тихо спрашивает священник, замедляя шаг, чтобы падший тоже притормозил. — Я думал, что мы пришли к пониманию…       — Нет, Хёкджэ, — вскидывается Хиним, но тут же понимает, что он только что сказал, потому торопливо продолжает говорить:        — Нет, в смысле… да, мы пришли к пониманию. Но я пока не могу тебе рассказать.       — Разве ты ещё не понял, что мне нужно больше информации? — Хёкджэ и вовсе останавливается, начиная массировать гудящие виски. Мимо проходят случайные прохожие, но никто не натыкается на священника, стоявшего посреди дороги. Возможно, дело в том, что Хиним рядом и продолжает оберегать его, хоть и снова начинает отгораживаться тайнами?        — «Он имеет право скрывать от меня что-то, Отче. Он ничем не обязан мне», — мужчина старается привести мысли в порядок, чтобы не поддаться эмоциональной реакции и не выйти из себя. — «Я не злюсь. Нет, я не стану обижаться за такое. Всему своё время».       — Хёкджэ, я не хочу держать от тебя тайн, — Хиним прикасается к рукам священника и осторожно сжимает его пальцы, привлекая внимание к себе. — Но тут проблема в другом. Каждая новая история для тебя будет сложнее, чем предыдущая.       — Хиним, я правда понимаю это, — вздыхает мужчина, поправляя шарф на своей шее свободной рукой, чтобы не замёрзнуть от поднявшегося ветра. — Я знал об этом ещё во время истории с Гренкой…       — Нет, Хёкджэ, ты не понимаешь! — отрывисто перебивает падший, недовольно дёргая священника за руки, чтобы тот замолчал и выслушал его. — Если с Донхэ я пояснил тебе ситуацию про его отца без труда, то здесь я просто не знаю, как объяснить то, с чем ты определённо не сталкивался.       — Всё настолько ужасно? — выдыхает мужчина, изрядно начиная нервничать. Он уже сожалеет, что поднял эту тему, неким образом надавливая на падшего, но Хиним продолжает говорить, согласно кивая:       — Эту историю я не смогу объяснить тебе правильно, если ты не будешь в этот момент видеть происходящее своими глазами.       — То есть, ты хочешь сперва привести меня? — тихо уточняет Хёкджэ, и на его душе становится теплее, когда мужчина видит, с каким облегчением падший поводит плечами.       — Порой ты задаёшь слишком много вопросов, Хёкджэ, — посмеивается Хиним, делая шаг назад, и утягивает священника за собой, продолжая идти по улице. — Но при этом ты — почти самый терпеливый из всех, кого я знаю.       — Почти? — с улыбкой уточняет Хёкджэ, шагая следом за падшим. Конечно, Хиниму пришлось выпустить руку священника из своей, но теперь мужчина старается не отставать от того, чтобы не пропустить что-то важное.       — Пожалуй, Йесон бы поборолся с тобой за первое место, — фыркает падший, подходя к автобусной остановке и хмурясь, чтобы определить, на каком автобусе им нужно ехать. Хёкджэ заинтересованно останавливается рядом, не произнося ни слова, чтобы не сбить Хинима, хотя любопытство так и гложет его. Мужчина не считает себя образцом терпения, но слышать о том, что кто-то на этом и том свете может быть более терпеливым — это крайне интересно. Есть над чем подумать.       — Хранитель Памяти? — уточняет Хёкджэ, не выдерживая более минуты молчания. Ему кажется необходимым показать Хиниму, что он запоминает то, что говорит падший. И, судя по всему, Хиним действительно успокаивается от понимания того, что Хёкджэ всё также внимателен, даже после произошедшего.       — Да, верно, — падший улыбается так одобрительно, что мужчина невольно гордится собой, лишь самую малость, о чём тут же сожалеет и принимается корить себя, пока Хиним не слышит его мысли, продолжая говорить:       — Думаю, тебе он понравится. В этом вы оба похожи.       — Но мы сейчас не к нему едем, правильно? — переспрашивает священник, настороженно глядя на тяжело вздыхающего Хинима, чьё выражение лица пугает своим видом замешательства:       — Не к нему. Но эта история напрямую связана с любовью — и беспомощным ожиданием. Скоро я смогу рассказать тебе больше, когда ты увидишь это.

***

      — Тебе здесь не нравится, — резюмирует Хиним, шагая по коридору здания, которое давно нуждается в ремонте.       — Тут… не так плохо, — отзывается Хёкджэ, убеждая себя, что он не лукавит. Да, место довольно зловещее и тёмное, потому священника настораживает вся обстановка, окружающая их. На входе мужчину недовольно оглядывает какой-то охранник, но, судя по всему, короткого взгляда Хинима хватает, чтобы незнакомец потерял к ним интерес. Хёкджэ тоже не успевает ничего спросить в ответ, так как его тут же тянут за руку в сторону коридора, но мужчина напоминает себе, что рядом с падшим ничего плохого не может случиться.       — Если бы я тебя не знал — сказал бы, что кто-то очень неумело лжёт, — фыркает Хиним, оглядываясь и умело выбирая дорогу из множества дверей. — Но я в курсе, что тебе приходилось бывать в местах и похуже.       — О, так ты и всё моё прошлое знаешь? — улыбается священник, останавливаясь, когда падший натыкается взглядом на особенно разбитую дверь, которая кажется старее всего здания в целом. Хёкджэ практически не удивляет, что Хиним собрал информацию о нём и, более того, совершенно не скрывает этого. Мужчина действительно посещал дома бедных семей, интернаты для пожилых и обездоленных, детские дома и больницы, не только по велению долга, но и собственного желания и сочувствия к людям, что страдают, по разным причинам. Хёкджэ всегда старался совершать такие визиты как можно скромнее и незаметнее, так как священник не любит привлекать к себе слишком много внимания. Но он никогда не утаивал свои сострадание и открытость для других, так как прекрасно понимал главное: его задача — помочь потерянным душам достичь света. То же Хёкджэ пытается делать и сейчас, с тех пор, как Хиним обратился к нему.       — Тогда я не совсем понимаю, что тебя может удивлять в моей биографии, — осторожно добавляет мужчина, вспоминая о том возникшем чувстве растерянности и удивления, которое притупилось буквально через несколько секунд.       — Благодаря Йесону, я знаю всё, — поясняет Хиним, согласно кивая и абсолютно не смущаясь того, что его «подловили». — Но не всё я понимаю, потому на многие детали я попросту не обращал внимания, и, видимо, зря.       — Я смогу ответить на любые твои вопросы, — задумчиво произносит Хёкджэ, заверяя падшего в правдивости своих слов и пожимая плечами. — Попытаюсь, по крайней мере.       — Знаю, Хёкджэ, — падший коротко усмехается в ответ на слова священника. — И я воспользуюсь этим обещанием, будь уверен. Нам сюда, заходи.       Хёкджэ заходит в зал, благодарно кивая Хиниму, придержавшему ему скрипучую дверь, и с интересом оглядывается. Судя по всему, в этом обветшалом здании тренируют боксёров, но интуиция подсказывает священнику, что контингент местного заведения — отнюдь не профессиональные спортсмены. Приходя к этому выводу, мужчине многое становится понятно: и мрачная атмосфера, и состояние этого места, просто кричащего о необходимости ремонта, и взгляды местных «спортсменов», которые явно не понимают, зачем их посещает священник. Мужчины недоумённо переглядываются, но, так как к Хёкджэ никто не решается подойти, ситуация становится до безобразия нелепой: образ священнослужителя определённо кажется посторонним в этом месте, пропитанном затхлым воздухом, потом и кровью со сбитых костяшек и свежих ссадин.       — Не бойся, — усмехается Хиним, держась очень близко к мужчине, за что священник ему благодарен. Он не ощущает в себе страха к этим людям: незнакомцы хоть и выглядят грозно и внушительно, но благодаря подарку в виде зрения Хёкджэ рассматривает боксёров более пристально. Да, мужчины грубы и в чём-то даже жестоки, но даже в их довольно тёмных душах священник пытается отыскать светлые пятна, как знак того, что эти люди не потеряны для Господа.  — «Отец Небесный, прими с любовью этих людей под свою защиту, когда они найдут путь к Тебе», — коротко просит мужчина, прекрасно понимая, что из-за неловкости ситуации боксёры страшатся его, как незнакомца, непонятного и странного, на своей территории, словно пришедшего из другого мира. Все эти мысли Хёкджэ даже не пытается обмозговать последствием диалога с падшим, так как всё практически очевидно. Люди постепенно возвращаются к своим тренировкам, стараясь не коситься на мужчину и делая вид, что его здесь нет. Так всем определённо становится спокойнее — и вдобавок священник может осторожно повернуться к Хиниму, чтобы поинтересоваться, к кому конкретно его привёл падший.       — Смотри вот туда, — падший указывает священнику на рослого мужчину, который умело бьёт кулаками тяжёлую грушу для тренировок, ни на кого не обращая внимания. Коротко стриженый брюнет с ярко выраженной линией челюсти стоит в углу зала с голым торсом, перекинув полотенце через свою шею. Священник хочет торопливо отвести взгляд от широкой спины мужчины, что продолжает тренировать свою тактику нанесения ударов, но никакого чувства Хёкджэ сейчас не испытывает. Он пытается присмотреться к душе боксёра, но вместо сияющей искры в груди мужчины лишь густой, непроглядный туман, словно дым, застрявший в лёгких. Священника это беспокоит, но тот уверен, что Хиним чуть позже всё расскажет ему о том, что требуется знать.       Вдобавок, Хёкджэ помнит, что все следующие падшие нашли своих людей в этом мире, потому рефлекторно начинает искать взглядом кого-то, кто будет держаться поблизости:       — И его падший…       Взгляд Хёкджэ сразу натыкается на силуэт стройного мужчины в растянутом свитере и зауженных брюках, что сидит на скамейке рядом с тем самым крупным боксёром. Священник понимает, что телосложением и внешним видом этот человек точно выбивается из общей картины: слишком худенький, слишком тонкий, словно тростинка, которую крайне легко переломить.       — Тут всё не так просто, Хёкджэ, — вздыхает Хиним, не отрицая, однако, и не подтверждая теорию мужчины. — Это Итук, и он действительно падший, но…       Падший недоговаривает, но священник уже понимает, что надо присмотреться получше, ведь для чего-то же ему доверили такие особенные силы в виде более обширного зрения и особенных снов. И Хёкджэ заставляет себя осмотреть Итука внимательнее: тонко подведённые глаза, практически у линии роста ресниц, изящные длинные пальцы, красивое, улыбчивое лицо с очаровательными ямочками, точёная укладка волос карамельного цвета — и преданный взгляд, направленный на боксёра.  — «Что не так?..»       — Он связан с Ёнуном, верно, — поясняет падший, аккуратно пытаясь помочь священнику зациклиться на самой необходимой детали. — Но тут вся сложность в том, что… Ёнун не совсем человек.       — Что? — Хёкджэ растерянно выдыхает, делая шаг назад и практически врезаясь в падшего своей спиной. Теперь он видит, как из груди Итука тянется тонкая, едва заметная красная нить, что словно пронзает торс боксёра насквозь. Мужчина растерянно хватает ртом воздух, а Хиним тут же придерживает его за плечи, не давая упасть, и торопливо добавляет:       — Они в петле из-за своей любви друг к другу. Они оба падшие, Хёкджэ.

***

      — Они так мучаются уже почти триста лет, — рассказывает Хиним, уводя порядком оторопевшего священника к ближайшей остановке и уже не раздумывая, подойдёт ли она им, так как Хёкджэ нужно срочно присесть, чтобы обмозговать всё увиденное. — Они существовали в одно время. Итук был известным актёром, а Ёнун был его личным телохранителем.       — Что с ними произошло? — тихо спрашивает мужчина, беспокойно оглядывая падшего. Петля. Из уст Хинима это звучит так сложно и непонятно, потому священник не торопится с выводами. Сперва ему нужно услышать историю этих двух падших, а потом уже можно будет и к вопросам перейти.       — Итук неспроста такой худой, — вздыхает Хиним, помогая священнику сесть на скамейку пустой остановки, и присаживается перед ним на корточки, держа руки на коленях мужчины. — У него была булимия. Не по своей воле, конечно. В такой напряжённой работе, когда проходишь через сплошной стресс… это частая практика среди знаменитостей.       — Так, — Хёкджэ делает глубокий вдох и кладёт руку поверх руки падшего. В голове постепенно исчезает туман, а дышать становится легче. Он постепенно разберётся со всей ситуацией, в этом мужчина уверен, потому аккуратно просит падшего продолжать свой рассказ:       — И что с ними случилось?       — Ёнун тогда оберегал его практически ценой своей жизни, — Хиним неотрывно смотрит в глаза мужчины, пока говорит. — У них завязались отношения. Итук был прекрасен и очень нежен к здоровяку, а Ёнун был тем самым сильным плечом, в котором Итук нуждался.       — Отношения держались в тайне? — уточняет священник, думая о том, что проблема может заключаться именно в отношениях такого рода, но, когда Хиним кивает, радости от того, что его догадка оказалась верной, практически нет.       — Сперва да, но потом всё вскрылось. У Итука были бешеные фанатки, которые не одобряли такой его выбор. Ну и одна попросту отравила его, хорошенько размешав яд в стаканчике с кофе. Он умер у Ёнуна на руках и попал к нам с грехом чревоугодия.       — То есть, Ёнун прожил свою жизнь полноценно? — Хёкджэ не торопится с теориями, но ему необходимо задавать уточняющие вопросы, чтобы понимать, в правильном ли направлении движется его мысль.       — Нет, — вздыхает Хиним, качая головой. — Корил себя, конечно. Итук сразу стал его ангелом-хранителем, оберегал, как только мог. Но от смерти спасти Ёнуна он не смог.       — Что с ним случилось? — совсем тихо спрашивает мужчина, забывая, как дышать. Сердце сжимается тяжёлым комком и болезненно тукает, так как каждую историю Хёкджэ пропускает через себя, он просто не может иначе.       — Ёнуна доставали журналисты с этой историей, — продолжает падший свой рассказ. — На особо пронырливом он не выдержал. Ёнун всегда был сильным парнем, он просто не рассчитал свои силы и оттолкнул в сторону этого журналиста. К несчастью, тот оступился и ударился виском о бетонную ступеньку, раскроив себе голову. Скорая не успела его спасти.       — И Ёнун стал преступником? — ахает священник, прикрывая рот рукой. Сейчас он не может судить, было ли это преднамеренным решением сильного мужчины или всё произошло случайно. Хёкджэ в данный момент знает крайне мало.       — Да, он не сбежал от ответственности, — кивает Хиним. — Он и скорую сам вызвал, и рану пытался перевязать, но это не помогло. Его осудили, и в тюрьме он умер от болезни. Так Ёнун и попал к нам с грехом гнева.       — Эта история мне более менее понятна, но о какой петле ты говорил? — картинка в голове священника потихоньку складывается, как карточный домик. Не хватает только одной детали, которую падший тут же ему предоставляет.       — Так как они на момент смерти любили друг друга и не желали расставаться, их связала петля, — в этот раз Хиним говорит медленнее, чтобы Хёкджэ успевал осмыслять услышанное. — Как только Ёнун умер, Итук тут же переродился, не по своей воле. Они даже встретиться на равных не успели. После этого Итук жил обычной жизнью, а Ёнун его охранял.       — А потом? — Хёкджэ медленно моргает, словно смаргивая картину, возникшую перед глазами: этот красивый точёный падший, который не успел даже просто обнять своего любимого, успокоить, пояснить ему суть происходящего, как его тут же отправили переродиться. Сразу начинает щемить сердце от сочувствия к этим двоим.       — А потом погиб Итук. А потом снова Ёнун. И ещё, и ещё, — Хиним устало качает головой. — Каждый раз они из кожи вон лезут, пытаются уберечь своего любимого от смерти, но каждый раз всё происходит слишком рано и слишком нелепо. Они не могут увидеть друг друга одновременно уже столько времени.       — Петля — это и есть их дар? — уточняет священник, поднимаясь на ноги. Слабость постепенно отступает, так как мыслями Хёкджэ уже с ними, с этими двумя влюблёнными, которые просто хотят быть вместе, хотят уберечь своего человека любой ценой. Хотят, но не могут.       — Практически, — соглашается падший, поднимаясь следом и отряхивая свои штанины. — Он у них один на двоих. Некий кокон защиты. Ёнун в качестве падшего просто не подпускает никого плохого к Итуку, а Итук не позволяет ему получить даже царапину. Потому их смерти до безобразия нелепы и будто случайны, так как всё равно они не успевают спасти друг друга.       — Да, я, кажется, постепенно начинаю понимать, с чем придётся иметь дело, — кивает Хёкджэ, устало вздыхая. — Ты прав, это будет определённо сложнее. Ёнун сейчас живой человек, потому я не смогу воспользоваться теми же методами, что и с предыдущими падшими. Он ходит в собор, верит в Бога?       — Не особо, — мнётся Хиним, аккуратно цепляясь пальцами за локоть священника. — Но, думаю, мы найдём способ, как помочь им. С Итуком будет проще, он сможет достучаться до Ёнуна. Конечно, он невидим, но так как они связаны душами, Ёнун услышит. Они давно друг друга так направляют.       — Конечно, мы обязательно что-нибудь придумаем, но пока у меня нет решения, — признаётся священник, признавая своё временное поражение. — Итук может высказаться сам, но Ёнун не помнит ничего. Это правда будет сложно, и мне нужно время, чтобы найти способ помочь им.       — Я понимаю, Хёкджэ, не волнуйся, — слишком легко соглашается Хиним, коротко оглядывая проезжую часть, чтобы убедиться, что вдалеке едет нужный автобус. — Если мы расположим к себе Ёнуна и он начнёт приходить к тебе в собор, то исповедь им поможет, правда?       Священник не может сказать точно, потому не торопится с утвердительным ответом, аккуратно поправляя рукав сутаны и чуть одёргивая его вниз:       — На искреннюю исповедь и причастие. Если он сможет упомянуть свой грех, то будет явно проще.       — Это Итук точно устроит, когда мы сдвинем дело с мёртвой точки, — практически убеждён Хиним, прикасаясь пальцами к поясу Хёкджэ и мягко подталкивая мужчину к автобусу.       — Хиним, я не могу ничего обещать. С таким я ещё не сталкивался, — священник торопится предостеречь падшего, послушно шагая к автобусу, у дверей которого ещё толпятся пассажиры, желающие попасть вовнутрь. Падший в ответ лишь чуть усмехается, качая головой:       — Ты и с такими, как мы, не сталкивался. Да и знаешь, хоть какой-то шанс всё-таки лучше, чем ничего. Давай попробуем что-нибудь предпринять.