Protege moi.

      — Ты так спокоен, — подмечает Хиним, находясь за спиной священника. Хёкджэ совсем легко улыбается, продолжая тушить догорающие свечи. Его обязанности на сегодня практически закончены, потому можно всецело посвятить себя размышлениям о том, как найти способ помочь Ёнуну и Итуку. Конечно, мужчину определённо беспокоит, не заявится ли патриарх в собор, чтобы исполнить то задуманное, о котором Хиним отказался распространяться, но старшие по сану не вызывают Хёкджэ к себе, чтобы сообщить о выговоре или отречении от работы священнослужителем, или, что ещё хуже, полицейских из-за заявления о нападении, которое мог бы подать Чхве Шивон. Но священник понимает, что это заставляет нервничать и самого падшего, потому убеждает себя, что хотя бы ему нужно быть спокойным и не поддаваться никому не нужному волнению.       — Да, думаю, я пришёл в норму, — Хёкджэ согласно кивает, оборачиваясь к падшему, чтобы мягко улыбнуться ему и приободрить. — Не переживай, сегодня мы продолжим искать информацию, что может помочь нам.       — А, да, — Хиним вздрагивает, но перестаёт опираться боком о стену и подходит к священнику, чуть ли не втягивая голову в плечи, как виноватый щенок. — Ты не злишься?       — На что? — мужчина недоумённо и часто моргает, торопливо пытаясь сопоставить последние события и всю информацию, которую Хёкджэ получал за всё это время. Он не может найти в своей памяти ничего, за что Хиним мог бы держаться в стороне на законных по рамкам морали основаниях, потому священника подобный вопрос весьма удивляет.       — За моё поведение вчера, — падшему явно неловко признаваться в мыслях, которые беспокоят его, и священник не без радостного чувства испытывает душевный подъём от того, что Хиним решается поделиться своими нелёгкими размышлениями с ним. — Я был так зол, когда решил, что услышал достаточно, и потому сорвался.       — Но ты нашёл в себе силы устоять, — напоминает священник, неприметно чуть вытягивая руку, чтобы прикоснуться к пальцам падшего и поддержать его. — И я продолжаю благодарить Господа за это.       — Разве за это нужно благодарить не тебя? — начинает было ворчать падший, но тут же перестаёт это делать, замечая на себе затянувшийся взгляд священника. — Ладно, сдаюсь. Ты считаешь иначе — и тебя не переубедить, но ведь ты действительно был прав. Если бы я убил его, на миг мне бы стало легче, но потом…       — Потом ты бы стал уже совсем другим, — вздыхает мужчина, понимающе кивая и в глубине души даже испытывая облегчение от того, что Хиним приходит к правильным выводам. — И я не знаю, что бы я делал. Это был бы грех, Хиним.       — Самый страшный, судя по всему, — не отрицает падший, пытаясь усмехнуться, что получается у него крайне измученно. — Теперь я понимаю, что ты бы не смог помогать нам дальше.       — Нет, не самый, — Хёкджэ понимает, что его слова покажутся сложными для Хинима, а, в чём-то могут и вовсе пойти врознь с тем, что падший знает о религии, но молчать сейчас священник не хочет и не может. — По земным законам — да, это самое страшное, до чего может опуститься человек. Но в списке заповедей «Не убей» стоит далеко не на первом месте. Такими же серьёзными грехами считаются ложь, воровство и зависть.       — Правда? — Хиним изумлён, он пристально рассматривает Хёкджэ, точно пытаясь проверить, не шутит ли мужчина. — То есть, убийство осуждается вами не так сильно, как…. Как что, например?       — Например, упоминать имя Господа понапрасну, — подсказывает священник, со снисходительной улыбкой наблюдая за тем, как удивлённо вытягивается лицо падшего. — И я не пытаюсь разыграть тебя. Обожествление сотворимых кумиров, непочтение к родителям — всё это тоже считается серьёзным грехом и числится в списке заповедей перед «Не убей».       — Но что тогда считается первой заповедью? — Хиним сейчас не просто любопытен, он сосредоточен и действительно пытается понять, что хочет донести до него Хёкджэ. — Что является самым важным для вас?       Священник улыбается шире, чувствуя, как искусственный покой, который он вырабатывал в себе весь день смирением и молитвой, сменяется лёгкостью в теле, точно с сердца спадают тяжёлые оковы. Падший задаёт правильный вопрос, и Хёкджэ считает самым настоящим даром Господа то, что сейчас он может приоткрыть Хиниму часть своего мира, заполнить пробелы в его понимании веры.       — Господь един, и нет другого Бога, — священник решает, что ни к чему сейчас говорить сложным языком, ведь это может запутать падшего ещё больше. И тот определённо задумывается над услышанным, так как практически застывает на месте, почти не моргая.       — Значит, я был прав, — тихо произносит Хиним, пока его тёмный взгляд постепенно тухнет, словно от бессилия и опустошённости. Хёкджэ растерянно смотрит на падшего, пытаясь понять, что же так расстроило Хинима, но его подсознание навевает воспоминание, одно и то же, повторяющееся из раза в раз: падший, который отвергает любые попытки помочь ему спастись, найти способ освободить душу Хинима.  — «Не думай обо мне. Меня уже не спасти. Ему плевать, что будет со мной». Священнику кажется, что он видит этот еле заметный луч света, который спускается с потолка на падшего, и что постепенно гаснет, словно соглашаясь с этими ужасными словами.       — «Нет, это неправда!» — Хёкджэ взволнованно трясёт головой, изгоняя дурные мысли. Его вера в Хинима не может ослабнуть от иллюзии, которую подкидывает ему разум. — «Твоя любовь безгранична, Отче. Для Тебя нет потерянных душ. Если это видение было не от Тебя, то развей его и помоги мне мыслить ясно».       Совпадение это или нет, но тот слабый луч света продолжает то разгораться, то снова исчезать, потому Хёкджэ оглядывается и быстро замечает догорающие свечи, которые он не потушил. Именно из-за них мужчине и почудилось то, что не являлось ответом от Бога.       — Нет, Хиним, ты не нарушаешь заповедь, — священник взволнованно старается переубедить падшего, говоря ему всё, о чём он думает в данный момент. — Ты знаешь, что Господь есть, и ты веришь в Него. Ты не веришь только в то, что Он любит и тебя…       — Знаешь, а в чём-то Шивон прав, — Хиним печально усмехается, но, всматриваясь в его тёмные глаза, священник с облегчением замечает в них то, что так надеялся увидеть уже очень давно — позабытую насмешливую уверенность, немного дерзости, и искреннее доверие к нему. — Ты и вправду святой.       — Хиним, порой ты ведёшь себя как ребёнок, — Хёкджэ так перенервничал, что сейчас его пробирает на тихий и лёгкий смех. Хиним ошарашенно наблюдает за ним, а потом тоже начинает смеяться, словно выпуская весь пережитый стресс наружу. Прихожане уже покинули собор после службы, так что вряд ли хохочущий священник и его собеседник в полуповседневном костюме могут кого-то удивить и напугать. Нет, сейчас их слышит только Бог, но Хёкджэ не чувствует вины за эту секундную слабость. Им обоим нужно было отпустить эмоции, что они хранили в себе, чтобы обрести силы двигаться дальше, и священник уверен, что Господь не осудит их за это.       — Рядом с тобой не страшно быть ребёнком, — признаётся Хиним, широко улыбаясь. Мужчина расслабленно смотрит на него, пока подсознание священника продолжает настойчиво повторять уже совсем другие слова. — «Ребёнок, ребёнок». Хёкджэ не сразу понимает, что разум пытается подсказать ему, но выражение лица священника явно меняется, так как падший тут же настораживается:       — Хёкджэ, ты в порядке?       Мужчина медленно моргает, застывая на месте, чтобы не потерять возникшую в голове мысль. — «Ребёнок… неужели это Твой ответ, Отче?» Чем дольше он рассматривает нервничающего Хинима, не в силах поделиться сейчас своими размышлениями, тем больше Хёкджэ понимает, что ответ был у него практически под носом.  — «И почему я сразу об этом не подумал?»       — Да… да, Хиним, — священник непривычно суетится, его взгляд лихорадочно мечется, так что падшему приходится придержать его за плечи, чтобы мужчина не упал, запутавшись в полах сутаны при попытке сдвинуться с места и поскорее отправиться сменить облачение. — Подожди меня здесь, пожалуйста. Я сейчас.       — Что такое? Почему ты так взволнован? — падший нервничает, и неудивительно. Хёкджэ вовремя вспоминает, что в благодарность за доверие Хинима мужчине следует побольше открывать свои мысли для падшего, потому останавливается, чтобы успокоить его:       — Мне нужно позвонить в одно место, а потом мы поедем к Ёнуну и Итуку. Кажется, я знаю, как найти к ним подход.

***

      — И ты правда думаешь, что это сработает? — нетерпеливо интересуется падший, продолжая суетливо расхаживать рядом со священником, то обгоняя его, то чуть отставая, задумавшись. Мужчина не торопится отвечать — он поделился своим планом с Хинимом после того, как сделал один звонок. Было бы некрасиво сохранить интригу до последнего момента, ведь священнику нужны полное содействие и поддержка падшего.       — Не уверен, но я очень постараюсь убедить Ёнуна, — признаётся мужчина, шагая по улице с уже знакомыми ориентирами, радуясь, что включены фонари, потому дорога освещена приятным и лёгким светом, и огибать случайных прохожих действительно проще. — Ты же понимаешь, что мы не можем его заставлять. Если он заинтересуется, то мы сможем наладить контакт.       — Я бы побежал рассказать об этом Итуку, но боюсь тебя оставлять, — вздыхает Хиним, прекрасно понимая весь риск. Боксёр действительно может отказаться даже выслушать Хёкджэ, что уж говорить об их плане. Но священник уверен — падший ему верит, а это уже означает заочное расположение Итука. С Ёнуном же, как и с Донхэ, мужчине придётся вести диалог самому. Да и отсылать Хинима к Итуку не хочется — священник верит, что патриарх не причинит ему вреда, но волнение падшего невольно передаётся и мужчине. С Хинимом всё-таки спокойнее, хоть у Хёкджэ есть маленькие, но необходимые условия, которые придётся соблюдать.       — Но мне нужна твоя помощь, — напоминает священник, делая глубокий вдох, чтобы внутренне подготовиться к отказу. — Сперва выслушай меня. Я должен пройти к нему один.       Хёкджэ сразу останавливается, делая паузу в речи, догадываясь, что падший перебьёт его и начнёт отрицать даже существование такой возможности, но Хиним поворачивается к нему и внимательно оглядывает мужчину. Священник задерживает дыхание, уже подбирая аргументы к тому, чтобы отстоять своё мнение в этом вопросе, но падший чуть качает головой, прося Хёкджэ продолжать говорить. Мужчина коротко оглядывается, когда слышит чужие разговоры, но мимо них слишком быстро проходят толпа подростков, чуть ли не улепётывая за поворот, когда замечают любопытный взгляд Хёкджэ. Падший и священник коротко переглядываются, а после Хёкджэ мягко улыбается, поправляя низ сутаны на себе. Он уже привык, что люди, далекие от веры, шарахаются от мужчины, облачённого в характерное для священнослужителей одеяние, как от прокаженного, только потому, что Хёкджэ — другой. Он связан с той стороной жизни, о которой атеисты не знают и боятся даже думать о таковой, потому священник не удивляется.       — Я не прошу оставлять меня одного. Ты можешь остаться в состоянии духа, если тебе это нужно, — предлагает Хёкджэ, радуясь тому, что падший слушает его и не перебивает. — Будет повод побеседовать с Итуком и всё ему рассказать. Но я должен подойти к Ёнуну один. Я не представляю для него угрозы, и он это почувствует.       — Звучит разумно, — признаёт Хиним, согласно покачивая головой, но при этом недовольно начиная хмуриться. — Но те ребята, они…       — Хиним, они боятся меня также, как эти дети, — мужчина улыбается, будучи уверенным, что теперь он сможет развеять сомнения и страхи падшего, ведь тот не оказался сразу, как услышал просьбу священника. — Если я буду один, они не причинят мне вреда. И так будет меньше давления на Ёнуна с нашей стороны. Я уверен, что это необходимо. Ты выполнишь мою просьбу?       — Конечно, куда я денусь, — вздыхает Хиним, протягивая руку и аккуратно поправляя причёску священника, точно приглаживая густые пряди. — Но прошу тебя, будь осторожен. Если что-то пойдёт не так, то я не останусь в стороне.       — Всё будет хорошо, Хиним, — уверенно произносит Хёкджэ, надеясь, что он не ошибся. Им нужно продолжать идти, к тому же и тот самый «клуб» уже неподалёку, осталось лишь пройти через один переулок. Хиним согласно кивает и пользуется этой возможностью, чтобы принять бесплотное состояние, не перепугав случайных зрителей ненароком. Хёкджэ делает глубокий вдох — и уверенно идёт к уже знакомому обветшалому зданию. На сердце мужчины снова воцарился покой и умиротворение — падший всё равно рядом с ним, следует практически шаг в шаг, и священник ощущает его поддержку. Поправляя на шее цепочку с крестом, Хёкджэ собирается с силами, чтобы переступить порог этого клуба. Мужчине нужно расположить к себе Ёнуна, но священник не уверен в том, что боксёр послушает его. Чтобы не поддаться преждевременному беспокойству, Хёкджэ взывает к Господу, чтобы попросить у Него помощи. — «Благослови, Господи, начинаемое мною дело и помоги благополучно завершить его. Тебе посвящаю я все мои труды и старания, чтобы они послужили для спасения несчастных душ. Аминь». С этой краткой молитвой он и заходит в здание, стараясь держаться невозмутимо, но мягко и спокойно.       Мимо рослого мужчины в холле священник проходит без проблем. Правда, вежливость не позволила Хёкджэ пройти молча, потому, остановившись, он едва заметно кивает незнакомцу и чуть улыбается, негромко произнося:       — Добрый вечер.       — Хёкджэ, ты что творишь? — несдержанно шипит падший за плечом священника, явно сдерживая желание если не отвесить мужчине подзатыльник, то хотя бы потащить его дальше по коридору. — Зачем привлекаешь к себе внимание лишний раз?       Сейчас Хёкджэ не может ему ответить, но, внимательно рассматривая огромного боксёра, мужчина убеждён, что поступает правильно — незнакомец таращится на него в ответ и, не находя в хрупком священнике никакой агрессии, неловко тушуется, что-то бурча ради приличия и отходя за стойку, начиная энергично шуршать какими-то бумагами. Мужчина давит в себе желание широко улыбнуться и куда увереннее идёт по коридору, зная, что изумлённый Хиним спешит следом за ним.       — Ты знал? — интересуется падший, когда к нему возвращается дар речи. — Ты знал, что он так поведёт себя?       — Скорее, надеялся, — негромко отвечает священник, примечая ту самую дверь, которая им нужна. — И, слава Богу, всё пока идёт так, как я и представлял.       — Ясно, — усмехается Хиним, явно успокаиваясь от этого ответа. — Ты тычешь пальцем в небо — и попадаешь. Только не геройствуй больше так, а?       Этого, увы, Хёкджэ обещать ему не может, потому лишь коротко вздыхает и открывает тяжёлую дверь, умудряясь самостоятельно удержать её, чтобы пройти в большой зал, в котором тренируется Ким Ёнун. В том, что переродившийся падший сейчас в клубе, священник уверен — ведь иначе Хиним не пустил бы его сюда сегодня. Хёкджэ не спрашивал об этом у падшего, но священник не сомневается, что тот чувствует своих «подопечных».       — Вы не в первый раз здесь. Кого-то ищете, святой отец? — интересуется один из боксёров, что широким кольцом облепили священника, не скрывая своей настороженности. Хёкджэ останавливается на месте, сдерживая желание оглядеться и поискать взглядом Ёнуна. Вдобавок и Хиним, который хотел отправиться к Итуку, сейчас чуть ли не закрывает собой священника, позабыв, что он невидим для других. Мужчина не может сказать падшему, чтобы тот отошёл, так как его примут за сумасшедшего, потому он лишь собирается с силами, чтобы не ошибиться в выражениях.       — Добрый вечер, — Хёкджэ вежливо кивает и в глубине души даже радуется, что боксёры, хоть и относятся в данный момент к нему крайне испытывающе, не только не желают ему вреда, но и опускают свой неформальный стиль общения, чтобы обратиться к нему уважительно. Это о многом говорит не только для него, но и для Хинима, который перестаёт напряжённо прикрывать священника, и даже отступает в сторону, чтобы и дальше оставаться позади мужчины.       — Да, я прихожу сюда, чтобы предложить вам вариант серьёзной и ответственной работы, — продолжает говорить священник, продолжая ненавязчиво оглядывать людей перед собой.  — «Получилось». Он видит, что те заинтересованы и ждут развязки столь необычной встречи, но то, что немного расстраивает мужчину — Ёнуна нет среди этих боксёров. Он продолжает тренироваться, пожалуй, единственный из всего состава местных «спортсменов», снова и снова глухо ударяя по тяжёлой боксёрской груше. Это немного убавляет настрой священника, но сдаваться Хёкджэ не собирается.  — «Даже если сейчас не получится заинтересовать его — это может получиться позже. Я в силах помочь этим людям, если будет на то Твоя воля. Я не отступлю, Отче, так помоги им открыть глаза и использовать этот шанс вернуться на правильный путь».       — Хёкджэ… — тихо напоминает Хиним, крайне осторожно прерывая молитву священника, но мужчина убеждён, что падший прав: сейчас многие молча стоят и ждут его ответа, потому нужно аккуратно подобрать слова, и при этом не быть порывистым.       — Дело в том, что я ищу крепких парней, которые разбираются в различных видах спорта, — священник говорит медленно и плавно, слегка улыбаясь и пытаясь расположить к себе этих людей. — В детских домах, которые я посещаю, нет хороших работников, которые впоследствии станут тренерами юных команд и разовьют стремление сирот заниматься спортом…       — Тренера? То есть, вы не с полицией сюда пришли? — негромко интересуется боксёр с кривоватой улыбкой, скрещивая руки на груди. Хёкджэ любопытно переводит взгляд на коротко стриженого платинового блондина, чтобы понять — тот не усмехается. Эта улыбка мужчины естественная, видимо, искривлённая из-за постоянных попаданий противников по его широкой челюсти.       — Вовсе нет, я не связан с полицией, — терпеливо поясняет священник, сразу замечая, что боксёры немного расслабились, чувствуя себя увереннее на своей территории. — Моя очень хорошая знакомая — заведующая детскими домами для инвалидов и детей с ограниченными возможностями, и она давно ищет подходящих людей на работу в качестве тренеров…       — Ладно, Вы не с полицией, — священника перебивает боксёр, что первый обратился к нему, пока остальные перешёптываются и басисто посмеиваются над Хёкджэ. — Но, кажется, Вы ошиблись адресом, святой отец. Вам бы в спортивный клуб обратиться.       — Но разве это не спортивный клуб? — вполне искренне интересуется мужчина, оглядываясь и улыбаясь шире под нарастающий хохот. Невзирая на пугающий, порой даже гаркающий смех местных «спортсменов» — ему не страшно. Хёкджэ не видит ни единого намёка, что его слова кого-то раздражают или злят. На священника смотрят, как на маленького ребёнка, дивясь его непосредственности и явно гадая, как бы поделикатнее выпроводить его, не напугав при этом. И Хёкджэ эта реакция на него вполне устраивает — боксёры ещё не знают, что он их совсем не боится.       — Скажем так, этот клуб более частный, и приличные люди сюда не захаживают, — прыскает боксёр с кривой улыбкой. На него тут же шикают, отчего громила чуть ли не становится меньше в два раза, нервно покосившись на священника:       — В смысле, кроме Вас, святой отец…       — Да и что это за детские дома такие, в которые персонал подбирает священник? — интересуется зычный голос позади толпы.       — А ну, тихо! — гаркает первый боксёр, оборачиваясь и открывая таким образом Хёкджэ вид на то, как Ёнун, нахмуренный и раздражённый, прокладывает себе дорогу к священнику. И вот от его взгляда мужчине становится не по себе.       — Молчи. Молчи, дурень, — шипит Хиним, крепко держа священника за плечи. Хёкджэ уже было решил, что падший обращается к нему, но Хиним неотрывно смотрит на Ёнуна, за чьей спиной держится хрупкий и невесомый Итук. Падший, связанный со своим любимым, то сочувственно смотрит на своего человека, то холодно и настороженно косится на священника, хоть и прекрасно видит Хинима за его спиной. Хёкджэ не может, и не хочет их осуждать — он прекрасно помнит собственный ужас, когда узнал, что патриарх Чхве проклял несчастные души. Если священнику самому было так страшно, то что можно сказать о душах, которых опутали сети проклятья?       — А что я такого сказал? Вы лучше поинтересуйтесь об условиях столь щедрого предложения. Придётся жертвовать деньги в соборы и посещать все службы? — усмехается Ёнун, поправляя на шее промокшее от пота полотенце. Хёкджэ немного теряется от его решительного взгляда, но боязнь постепенно пропадает: другие боксёры предусмотрительно не подпускают Ёнуна ближе к священнику, а слова находятся сами собой и продолжают литься словно реки тягучего мёда.       — Нет, никто от вас этого не будет требовать без вашего желания, — мужчина продолжает говорить плавно, успокаивающе, глядя на Ёнуна и надеясь, что тот прислушается к нему. — Эти детские дома не находятся под опекой соборов. Это не воскресные школы.       Эта новость определённо успокаивает большинство «спортсменов», но Ёнун, хоть и выглядит стушевавшимся, продолжает напирать:       — Тогда в чём подвох? Почему нельзя обратиться к специалистам? Чем мы должны будем пожертвовать?       — Дело в том, что специалистов, которых готовят к работе с такими детьми, трудно научить относиться к сиротам так, как этого ждут сами дети, — священник поясняет свою мысль медленно и неспешно, оглядывая мужчину в широких шортах и чёрной майке, ведущего с ним диалог. — В таких заведениях есть профессионалы, которые позаботятся о здоровье детей. Но мы ищем тех, кто будет говорить с ребятами на понятном языке и сможет относиться к ним проще, как к полноценным членам общества.       — Звучит слишком идеально, — фыркает Ёнун, хоть боксёры пытаются перебить его шиканьем и тычками в бока и плечи. — Это волонтёрство или что? Какова цена вопроса?       — Зарплаты, конечно, не самые большие, но официальные, — рассудительно продолжает Хёкджэ свою аргументацию, продолжая осматривать других «спортсменов». — Вам потребуются курсы, для понимания того, какую именно физическую активность и в каком количестве нужно будет подать таким детям. Всё это вам оплатят и официально трудоустроят.       — Так в чём подвох? — в лоб спрашивает переродившийся падший, пригвождая священника к месту и не давая шанса избежать неприятной темы. — Скажите прямо, иначе смысла всё это выслушивать у нас нет.       — Повежливее, не в переходе болтаешь, — рыкает один из боксёров, Ёнун тут же срывается с места и хватает того за грудки. Хёкджэ испуганно застывает на месте, широко открытыми глазами наблюдая за тем, как Итук практически подлетает к своему человеку-падшему со спины, укрывает его своими чёрными крыльями и прижимается своим точёным лицом к нему, щекой к щеке, что-то торопливо нашёптывая. Священник видит, как боксёры растаскивают драчунов, и набирает в грудь побольше воздуха.  — «Царица Небесная, помоги мне…»       — Но есть одно «но», — мужчина специально привлекает внимание к себе, переключая вспыльчивых «спортсменов» на другую тему, к которой он их подводит. — Придётся прекратить любую незаконную деятельность.       Воцарилась удушающая тишина, нарушаемая только надоедливым треском ламп. Боксёры медленно переглядываются, и Хёкджэ понимает, что не стоит их торопить. Им боязно возвращаться в мир из своей привычной, тайной стороны. Да и наверняка подпольными боями мужчины зарабатывают куда больше, чем в этом предложении священника. Но что если…       — Исключено, — фыркает Ёнун, отступая назад и скрещивая руки на груди. — У нас есть своя работа. И не приходите сюда больше.       — Я не прошу принимать решение сейчас, — Хёкджэ не сдаётся, продолжая говорить мягко и плавно, хоть отчаяние понемногу начинает охватывать его. — Я оставлю вам контакты директора подобных центров. Она вам всё объяснит и охотно устроит экскурсии, чтобы вы понимали, о чем я говорю. Это абсолютно безопасно, и…       — Он в чём-то прав, святой отец, — вздыхает боксёр-бугай, пока остальные расходятся, перешёптываясь и поглядывая на священника. — Мы не знаем другой жизни, да и какие из нас тренера? Жаль, что Вы потеряли своё время на нас.       — Нет, вовсе нет, — мужчина понимает, что если он поддастся слабости, то её увидят все — и потеряют тот лёгкий интерес к нему. — Вот, я оставлю вам номер телефона моей знакомой. Вдруг всё-таки вы захотите попробовать.       — Все мы? — интересуется боксёр с кривоватой улыбкой, оказываясь совсем близко, что, на удивление, воспринимается падшим, что-то сердито втолковывающим Итуку, без возражений.       — Да, есть много видов спорта, которыми дети хотят заниматься, — священник согласно кивает, переводя взгляд с одного мужчины на другого. — Футбол, баскетбол, волейбол, хоккей. Конечно, в сборную мира такие дети попасть не смогут, но параолимпийский спорт сейчас очень хорошо развит. Подумайте над этим.       — Ну нет, по футболу — это к Ёнуну, — беззлобно фыркает боксёр, указывая на подозрительно суетливого переродившегося падшего, что прикрепляет к ногам утяжелители. — Но Вам и вправду лучше уйти сейчас. Спасибо, что не привели полицию.       — Спасибо, что выслушали, — Хёкджэ вежливо улыбается и кивает боксёрам на прощание, протягивая им визитки своей знакомой. — Это вам. Мне действительно пора.       Но, уходя, священник осторожно оглядывается напоследок, пытаясь оценить реакцию на его предложение. Некоторые продолжают тренироваться, как ни в чём не бывало, кто-то и вправду задумался, либо осмысляя это в одиночку, либо в диалоге с другими «спортсменами». А Ёнун, поднимаясь на ноги со скамейки, словно продолжает прислушиваться к тому, что шепчет ему Итук, оборачиваясь и уставившись на Хёкджэ.       — Хёкджэ, нам пора, — Хиним чуть ли не тянет священника к выходу, сердито хмурясь. — Они два идиота, но я достучусь до них, я…       Хёкджэ не готов согласиться с такой характеристикой связанных между собой душ, потому что, хоть боксёр и сверлит его сердитым взглядом, точно прожигая насквозь, священник всё равно замечает, что Ёнун слегка горбится, как будто пытаясь втянуть голову в плечи — признак неловкости и смущения. Из-за этого мгновения все тревоги Хёкджэ развеиваются, словно от дуновения ветра, и он улыбается ещё светлее и теплее, кивая Ёнуну на прощание еле заметным движением головы. И, что Хёкджэ тоже замечает, направляясь к выходу из зала — переродившийся падший с крайним интересом переводит взгляд на небольшие визитки, которые рассматривают боксёры. Священник продолжает надеяться в успех своей затеи с новой силой:       — «Пусть он такой колючий сейчас, но я постараюсь заслужить его доверие, Отче. Не оставь его в милости Твоей. Он услышит, он откроется. Всему нужно время. Прости ему его заблуждения. Он — блудный сын, что придёт к Тебе, когда будет готов. Я сил для него не пожалею, Господи, во славу имени Твоего. Аминь».