Protege moi.

      Хёкджэ молча идёт по коридору к игровой зоне, смотря лишь себе под ноги и таращась на полы белого халата, который нужно было надеть поверх одежды. Он понимает по нерешительному сопению Ёнуна, шагающего рядом с ним, что боксёр хочет о чём-то спросить, но мужчина не находит сил придать своему лицу привычное расслабленное выражение. После той эмоциональной встряски, которую священнику устроил падший несколько минут назад, держать себя в руках становится всё сложнее с каждым шагом.       Хиним не просто растерялся, когда узнал о близком знакомстве Хёкджэ с Юной — он был настолько ошарашен, что начал требовать объяснения. Священник испытывал странные ощущения: он прекрасно знал, что падший не прикасался к нему, так как тот расхаживал перед мужчиной и заваливал его нескончаемым потоком вопросов, но отчего-то с каждой новой фразой ноги Хёкджэ становились всё тяжелее, словно кто-то хотел припечатать его к полу:       — Что значит «твоя первая любовь»? Она тебе нравилась? Или вы встречались? А если да, то почему ты упустил такую женщину? — Хиним тараторит, как одержимый, продолжая отчитывать священника. — И ведь у неё хорошее к тебе отношение, значит, вы расстались друзьями. Так в чём дело? Вы поругались? Да почему ты молчишь? Ответь мне!       Священник хотел ответить хоть что-то, чтобы успокоить или, по возможности, немного остудить пыл любопытного падшего, но его горло практически одеревенело, а кончики пальцев начало колоть, как будто Хёкджэ очень долго держал в руках что-то тяжёлое. Единственное, что тот мог сделать — это мысленно взывать к падшему, прося его о терпении и понимании.  — «Позже, Хиним. Прошу тебя, позже…»       Не получая ответа, падший резко остановился и развернулся, пристально разглядывая Хёкджэ. Священник не понимал, услышал ли его Хиним, но, судя по всему, вид мужчины падшему совсем не понравился.       — Да ты сейчас в статую превратишься такими темпами, — Хиним встревоженно покачал головой, остановившись так близко, что священник мог ощущать дыхание на своей щеке. Хёкджэ даже не удивился тому, что это его не смутило, сердце не забилось быстрее. В тот момент ему хотелось поступить, как трус — сбежать как можно дальше, в привычный покой собора, остаться там и провести ночь в молитвах, которые успокоят его душу и прояснят разум. Но священник не мог так поступить. Что бы ни случилось — он должен принимать все испытания с благодарностью и терпением, но как это сделать, когда близкий для него человек потерял надежду? Хёкджэ понимал, что жизнь устроена сложно и порой непонятно для них, и не сомневался, что Бог устроит всё, как Ему необходимо, но образ печального лица Юны застыл у него перед глазами.       — Так, мои вопросы сейчас не так важны, — голос падшего звучал откуда-то издалека, из-за пределов мыслей Хёкджэ, потому он не ожидал, что ощутит холодные руки на своих щеках. Растерянно моргая, он таращился на Хинима, который снова смотрел на него своим пронзительным взглядом, темнее обычного.

***

      — Я тебе обещаю, мы что-нибудь придумаем, как помочь Юне, — тихий шёпот падшего снова и снова, как заевшая пластинка, звучит в голове священника, пока тот молча продолжает свой путь. — Поговорим об этом вечером. Верь мне, Хёкджэ.       Эти слова с трудом укладываются в понимании мужчины. Он помнит, как Хиним всегда отодвигал любые препятствия на своём пути, только бы помочь другим падшим, освободить их от этой вечной пытки. Хёкджэ недоумевает, чем Им Юна смогла заинтересовать Хинима, когда его голова занята совсем другим, своими ребятами, которые вот уже столько лет нуждаются в помощи и поддержке.       Образы недавних событий проносятся перед глазами священника яркими вспышками: вот падший незримо закрывает собой мальчика и Хёкджэ, когда автобус попал в аварию, а вот Хиним по пути в школу, где работает молодой учитель, Ли Донхэ, просит сперва помочь его умершему отцу. Последняя картина наиболее яркая и эмоциональная, от которой у священника по телу проходит мелкая дрожь: разъярённый падший держит патриарха Чхве за горло, зло смотрит на него и, кажется, не реагирует ни на что, но неожиданно теряет свой пыл и нерешительно отступает, ища у Хёкджэ поддержки и одобрения за этот жест. Более того, Хиним не просто не вышвырнул незваного гостя из квартиры, но и сказал столь страшные слова о его будущем, как будто стараясь направить Шивона на верный путь.       — «Он меняется», — понимает священник, прерывисто выдыхая, чтобы успокоиться. — «И не ради моего содействия. Он думает о других, ему не чуждо их горе. Господи, помоги Хиниму не потерять этот настрой, через который он сможет найти спасение своей души».       Хиним не то не слышит его мысли, не то оставляет комментарии при себе, потому Хёкджэ лишь крепче сдавливает пальцами небольшую запечатанную коробочку, которую он несёт в руках. Пластик опасно поскрипывает, потому священник тут же ослабляет хватку, так как не хочет испортить подарок. Ему срочно нужно успокоиться.       — «Я верю ему, Отче. Я верю тебе, Хиним», — помедлив, признаёт мужчина и чуть ли не подпрыгивает от шумного вздоха рядом с собой. Оказывается, Хиним так волновался за него, что всю дорогу держался совсем близко к нему и не сводил со священника своего взгляда. И, украдкой посмотрев на повеселевшего падшего, Хёкджэ понимает, что от этого признания им обоим стало спокойнее. — «А, может, и не только нам…»       — Всё хорошо? — не выдерживает Ёнун, задавая вопрос в своей прямой манере. — Ты как будто изменился.       — А? — мужчина не сразу находит нужные слова, но не теряется, уже привычно улыбаясь в своей мягкой манере и открывая дверь, ведущую в игровой зал. — Да, всё хорошо. Просто задумался.       Заходя в уже знакомое для него помещение, Хёкджэ практически не оглядывается, по голосам играющих детей определяя, кто где находится. Привычно мягкое напольное покрытие без ворса, светлый и приятный цвет стен, аккуратные напольные шкафчики и стеллажи по краям стен, в которых хранятся игрушки и принадлежности для творчества, круглые столики и мягкие сиденья. Разумеется, все возможные острые углы обезопасены соответствующими накладками и с детьми в зале всегда есть кто-то из персонала, это неотъемлемая часть интерната для детей с ограниченными возможностями. Всё это священник видит довольно часто, потому и не находит поводов для беспокойства. Куда больше его сейчас волнует Ёнун, что растерянно мнётся за его спиной, но, однако, не сбегает, поддаваясь боязни нового. Хёкджэ невольно захотелось похвалить здоровяка, но он вовремя вспоминает, что боксёр — не Хиним, который многое позволяет священнику. Мужчине нужно продолжать быть аккуратным, чтобы не оттолкнуть Ёнуна и показать, что он не против помогать тому находить ответы, если боксёру потребуется помощь.       — Отец Ли! — раздаётся первый вскрик мальчугана, поднявшего голову от раскрасок, и буквально через несколько секунд священника облепляют дети, явно соскучившись по нему. — Отец Ли пришёл!       Хёкджэ невольно смеётся, приподнимая руку, которой он держит коробочку, чтобы невольно не ударить ей кого-нибудь из детей, а свободной рукой приобнимает то рослого мальчика с неразвитой кистью, которую тот постоянно прижимает к груди, то глухонемого мальчишку помладше, что пока не торопится жестикулировать, так как в общей суматохе священник может его не понять, а маленькая девочка в инвалидной коляске и вовсе тянется к мужчине, из-за чего тому приходится низко наклониться к ней и получить по-детски искреннюю порцию любви в виде немного удушающих обнимашек.       — Марк, ты так вытянулся с нашей прошлой встречи, — когда мужчину отпускают, он наконец-то может оглядеть детей и уделить время их новостям, которые очень-очень важные и Хёкджэ попросту обязан их выслушать. — Чани, а где твой брат? А, уже отправился спать? Мне всё-таки следовало прийти пораньше.       — Дети, полегче с отцом Ли! — к ним спешит одна из медсестёр, и священник тут же качает головой, показывая, что всё в порядке.       — Ничего страшного, Минзи, не беспокойся. Ох, что это? — священник замечает небольшую книжечку, прошитую явно не детскими руками, которую протягивает ему девочка в инвалидной коляске. — Это ты сделала?       — Не только я, — девчушка довольно улыбается, вручая книжку мужчине. — Мы сочиняли стихи и рассказы, и госпожа Им разрешила нам сделать сборник для тебя. Тебе нравится?       — Мне очень нравится, — Хёкджэ широко улыбается, на время забыв про своих сопровождающих, и аккуратно пролистывает книжечку. — Вы и сшивали сами?       — Я попробовала пару стежков, — признаётся девочка, поглядывая на медсестру. — Но потом Еын обратно забрала иголку. А странички мы расписывали сами.       — Да, это мой стих, а этот рассказ придумала Инён, — ребята стараются не галдеть, но поделиться новостями хочется, потому образуется небольшая суматоха вокруг священника. — А Хеён разрисовала странички. Давон ей помогал.       — Выглядит очень здорово. Спасибо вам. Ох, правда? — священник находит взглядом глухонемого мальчика и любопытно смотрит на него. Ребята объясняют темноволосому мальчугану, что он может показать, что именно рисовал для отца Ли, если хочет, конечно. Мальчик осторожно подходит к Хёкджэ и, когда священник раскрывает книжечку, то Давон находит нужную страничку и тычет подрагивающим пальцем в немного ляпистое дерево, на котором по ярко-красным пятнам мужчина узнаёт спелые яблоки.       — Очень красиво. Спасибо тебе, — мягко, но отчётливо произносит священник, глядя на настороженного мальчика. Отложив коробочку на одну из полок, чтобы освободить руку, мужчина переходит на язык жестов, прикасаясь кулаком правой руки ко лбу, а потом костяшками пальцев задевает подбородок. Один из самых первых жестов, которые он выучил, чтобы общаться даже с неслышащими детьми — «спасибо», после которого мальчик порывисто обнимает священника, радуясь, что мужчине понравилось.       — Ты и язык жестов знаешь? — практически синхронно интересуются двое. Хёкджэ даже не удивлён, что Итук продолжает молчать, а что касается Ёнуна, то, понаблюдав за ним немного, священник приходит к выводу, что у того есть общая с Кю-а черта — любопытство. Они страшатся нового, словно пытаясь припугнуть непознанное, но в то же время и тянутся к этому, как маленькие дети.  — «Хорошо, когда люди не теряют в себе внутреннего ребёнка…»       — А кто это с тобой? — детишки наконец отлипают от священника, пересказав все новости и нехотя поддаваясь под увещевания медсестры, и теперь заглядывают за плечо их гостя, рассматривая во все глаза огромного боксёра, который, как может предположить Хёкджэ, боится этой встречи больше, чем сами малыши.       — Это Ёнун, — представляет своего сопровождающего мужчина, оглядывая детей и после посмотрев на настороженную медсестру, приветливо улыбаясь ей, чтобы показать, что всё в порядке. — Его друзья уже устроились сюда работать и они рассказали, какие здесь умные и талантливые ребята живут.       — Правда? Ты тоже будешь здесь работать? — мальчик с недоразвитой кистью пристально оглядывает Ёнуна. Хёкджэ давит в себе улыбку, наблюдая за парнишкой. Марк — один из старших обитателей интерната и невольно он берёт шефство над остальными, опекая их. Мужчине нравится этот серьёзный подход мальчика, его хмурая складка на лбу и настороженная поза. Даже со своим физическим недостатком парнишка вырастает храбрым и рассудительным, и Хёкджэ, безусловно, гордится им, но сейчас нужно всех успокоить, пока боксёр не ляпнул что-нибудь сгоряча.       — Уверен, что вы поладите, — священник улыбается и переводит взгляд с мальчика на остальных детей. — Он хороший и очень сильный.       — И то правда, ты такой огромный, — тянет другой мальчик, помоложе, любопытно тыкая пальцем в бицепс боксёра. Для этого, конечно, парнишке приходится встать на цыпочки, но самое главное, что Ёнун не возражает против таких прикосновений, смущённо рассматривая мальчика.       — А ты бы смог побороть тигра? — девочка в инвалидной коляске осторожно тянет Ёнуна за руку, привлекая к себе внимание.       — Тигра — вряд ли, а вот волка точно победит, — резюмирует Марк, продолжая подозрительно оглядывать гостя. — Ты видела тигров в фильмах? Они огромные.       — А я вот уверена, что поборол бы, — девочка надулась, выпуская пальцы боксёра из своих и скрещивая руки на груди. — Ты посмотри, какой он большой!       Ребята начинают оживлённо спорить, не слушая медсестру, которая просит их успокоиться. Хёкджэ поудобнее перекладывает в руках книжечку и коробочку-подарок, после чего тихо кашляет, вынуждая Ёнуна посмотреть на него:       — Не хочешь поболтать с ними? Хорошие ребята, не кусаются.       — Но я не знаю язык жестов, — отмазка от боксёра кажется пустяковой, но священник понимает, что тот волнуется, потому спешит его успокоить:       — Сейчас тебе это не нужно. Не слышит из присутствующих только Давон, но он понимает, если смотрит на губы. Только говори отчётливо, и всё.       — Звучит проще, чем есть на самом деле, — бурчит Ёнун, и совсем немного повышает голос, даже не до громкого тона, только чтобы заглушить шумных детей. — А давайте я разрешу ваш спор.       — Правда? Как? — ребята снова вспоминают о том, что у них совсем новый, незнакомый посетитель, и окружают боксёра, любопытно рассматривая его. Хёкджэ пользуется возможностью и отступает назад, к подуставшей Минзи, замечая, что та хочет с ним поговорить.       — Отец Ли, я не уверена, что… — с сомнением тянет русоволосая девушка, но священник понимающе кивает головой:       — Госпожа Им познакомилась с ним перед тем, как ушла. Это безопасно, не волнуйся.       — Вы же понимаете, что я не оставлю их наедине с ним, — продолжает Минзи, продолжая рассматривать незнакомца.       — Я этого и не прошу, — Хёкджэ мягко улыбается, стараясь убедить девушку, что ситуация под контролем. — Они просто познакомятся и пообщаются. Кстати, я не вижу Хеён. Она уже спит?       — А? Нет, у неё вот-вот процедура закончится, — медсестра смотрит на часы и со вздохом наблюдает за тем, как Ёнуна ведут к детским стульчикам, на ходу выясняя, кого боксёр сможет побороть, учитывая его габариты. В отголоске Хёкджэ слышит басистое:       — Да мне однажды довелось с медведем сцепиться… — и понимает, что ситуацию нужно срочно спасать.       — Ёнун, пожалуйста, без подробностей! — аккуратно окликает он боксёра, и от вида того, насколько растерянно и обиженно на мужчину смотрит Ёнун, Хёкджэ хочется засмеяться.       — Будь спокоен. Ну разве я их обижу?..

***

      — Ты молодец, Хёкджэ, — с придыханием признаётся Хиним, отходя от боксёра обратно к наблюдающему священнику. — Ему здесь правда нравится.       — И детям он тоже нравится, — тихо отвечает Хёкджэ, расслабленно улыбаясь. Он спокойно смотрит на то, как Ёнун возится с малышами, затеяв кучу-малу. Священник догадывается, что боксёру сейчас немного страшновато, отчего тот контролирует свою силу особенно усердно — и мужчина вполне понимает его. Когда Хёкджэ пришёл в этот интернат впервые, больше года назад, ему местные обитатели тоже напоминали собой полевые цветы: тоненькие, худенькие, как стебли цветов, ребята казались такими хрупкими, словно их сломать проще простого. И действительно, дети всегда крайне чувствительны к словам, которые говорят им взрослые.       — Правда? Ты уверен в этом? — падший переступает с ноги на ногу, ещё раз оглядывая играющих детей. Сейчас Ёнун крайне бережно подхватывает девчушку из коляски и держит её на руках, перед этим предусмотрительно сев на пол, чтобы никто из мальчишек не пошатнул его равновесие случайным толчком. Малышка явно оказалась довольна таким раскладом, так как все припасённые резиночки для волос из её карманов оказались на волосах здоровяка. Зрелище это явно не для слабонервных, так как боксёр подстригся очень коротко, отчего резинки, завязанные на крошечных прядях, торчат особенно нелепо и забавно.       — Дети не лгут в своём отношении, Хиним, — Хёкджэ сдерживает широкую улыбку, наблюдая, как Итук спокойно сидит рядом с остальными, как будто с нежностью глядя на эту сцену. Рядом с детьми боксёр действительно поменялся: на его лице сияет довольная улыбка, спина чуть сгорблена в расслабленном жесте — он больше не боится этого места. Конечно, всю болтовню и возню то и дело прерывает медсестра, когда самых маленьких ребят нужно отправлять по кроватям, но, вымотанные Ёнуном, дети почти не капризничают, зевая и послушно уходя в комнаты, не забывая попрощаться с новым другом и с Хёкджэ.       — В другое время я бы с тобой поспорил, — усмехается падший, укладывая руку на плечо священника и прислоняясь к нему, как будто устало, но совсем невесомо облокачиваясь на Хёкджэ. — Но тут ты прав. Эти дети замечательные. Хорошо, что тебе пришла в голову эта идея.       — Дети не будут лгать, если не испытывают страха, — тихо шепчет мужчина как будто себе под нос. — Сами по себе они не способны на ложь, если нет давления извне. Им может быть больно и страшно, они могут ощущать себя в опасности, когда не к кому прийти за советом и помощью. Тогда дети начинают защищаться. Но здесь им нечего бояться.       — Знаешь, я как-то и не думал над таким объяснением, — отзывается Хиним, тихо вздыхая и легко тарабаня подушечками пальцев по плечу священника. — Это многое говорит о людях, ведь все мы были детьми. Значит, ты и вправду получил лучшее воспитание. Твои родители — мудрые люди.       — Да, — соглашается Хёкджэ, прикрывая глаза на несколько секунд и с теплотой вспоминая уже почивших родителей. — Надеюсь, они присматривают за мной.       — А, так они… — падший вовремя замолкает, удивительно быстро понимая всю суть сказанных слов. — Знаешь, думаю, они гордятся тобой. Могу узнать об этом, если хочешь.       — Нет, спасибо, — мужчина испытывает желание согласиться на это предложение, но собирается с силами и отказывается от соблазна. — Не думаю, что я должен знать о том, что происходит с нами после смерти. Я доверяю их души Господу и молюсь за них — это единственное, что я могу для них сделать.       — Так вот почему ты никогда не спрашивал меня о подобных вещах, — задумчиво проговаривает Хиним, с любопытством косясь на священника. — Боишься, что твоя вера изменится, если ты будешь знать больше?       — Я уже знаю больше, Хиним, — поправляет его мужчина, сжимая пальцами коробочку, которую он должен вручить своему маленькому другу, которая ещё не вернулась с процедур. — Благодаря тебе.       Хиним ничего не успевает ответить, так как священник слышит звук открываемой двери и оборачивается, чтобы увидеть, как, сопровождаемая медсестрой, в зал заходит молодая девчушка лет восьми. На лице священника тут же возникает широкая, искренняя улыбка, и он приветливо кивает девушке из персонала, при этом привлекая внимание девочки к себе:       — Хеён, дорогая, здравствуй!       — Отец Ли?! — темноволосая девочка тут же поворачивает голову к Хёкджэ и, заулыбавшись, быстро идёт к нему, чтобы обнять и поприветствовать его.       — Это она? — Хиним с интересом наблюдает за тем, как священник мягко обнимает Хеён, не отвечая падшему. Всё и так очевидно, а в проницательности падшего Хёкджэ и не сомневается. Девочка тем временем продолжает держаться за плечи священника, и тот позволяет себе подхватить её на руки, выпрямившись и крепко держа малышку. Медсестра, сопровождающая девочку, вежливо кивает Хёкджэ, прекрасно зная, что Хеён он не уронит, и отходит к Минзи, чтобы помочь ей с детьми постарше, которые продолжают играть с Ёнуном.       — Как у тебя дела, отец Ли? В соборе всё спокойно? — по-взрослому интересуется девочка, уютно устроившись в руках мужчины. Хёкджэ видит, что Хиним беспокойно косится на него, а, точнее, на его руки, и давит в себе снисходительную улыбку. Кажется, его телосложение прекрасно скрывает, что у священника довольно сильные мышцы, благодаря армейскому курсу, который Хёкджэ прошёл в своё время. Конечно, времени на спортзалы у него нет, но физической работы мужчина никогда не чурается, так что в своих силах он уверен, как и в том, что ему хватит выносливости удержать малышку, к которой священник так привязался.       — Да, всё хорошо. Мне подарили книгу, которую вы сделали все вместе, — рассказывает Хёкджэ, не без нежности ощущая, как доверчиво девочка прижимается к нему, явно соскучившись. — Я говорил, что постараюсь прийти на твой день рождения, но не смог. Прости меня, пожалуйста.       — Хёкджэ, сколько раз говорить, что ты не… — падший принимается ворчать, желая предпринять новую попытку переубедить священника, но звонкий голос девочки заставляет Хинима замолчать:       — Ничего страшного, правда. Медсёстры устроили нам праздничный ужин, даже госпожа Им с нами пила чай. Было много музыки, и нам разрешили лечь на час попозже. Было весело.       — Звучит здорово, — Хёкджэ явно чувствует облегчение, что Хеён его простила, оттого он с лёгким сердцем усаживается на один из стульев и пересаживает девочку рядом с собой, чтобы протянуть ей подарок. — Мне жаль, что я не смог поприсутствовать, но я всё равно хочу тебя поздравить и подарить тебе это.       — Отец Ли, всё в порядке, я же сказала. Я очень рада, что ты пришёл, — признаётся девочка и принимает подарок, с интересом развязывая ленточку и аккуратно распечатывая обёрточную бумагу. — А что это такое?       — Вот и мне интересно, что это, — бурчит Хиним, нависая над говорившими и любопытно вытягивая шею, чтобы тоже посмотреть на подарок. Хёкджэ наблюдает за тем, как девочка достаёт из упаковки акварельные краски и открывает прозрачную крышку, проводя пальцем по сухой краске, проверяя текстуру на мягкость.       — Здесь двенадцать цветов, — тихо подсказывает священник, предугадывая возможные вопросы. — Будут поблескивать на бумаге. И названия оттенков выгравированы, так что я подумал, что…       — Плотно спрессованная и мелко растёртая, — резюмирует Хеён, потирая большой и указательный пальцы и осторожно закрывая крышку акварели. — Не будет осыпаться. Это чудесный подарок. Спасибо большое.       — Рад, что угодил, — Хёкджэ снова обнимает девочку, мягко поглаживая её по спине. Хиним тем временем отступает куда-то в сторону, но причину этого действа священник понимает спустя несколько секунд: к ним приближается Ёнун, провожая с медсестрой к двери глухонемого мальчика Давона, а Итук следует за ними, словно опять опасаясь отойти от боксёра хотя бы на несколько шагов.       — Добрых снов, Давон, — Хёкджэ выпрямляется и протягивает мальчику руку, которую тот охотно пожимает, улыбаясь священнику.       — А как попрощаться на его языке? — тихо спрашивает боксёр, беспомощно покосившись на Хёкджэ. Мужчина кивает мальчику на прощание, тот поворачивается к медсестре, а священник тем временем обращается к Ёнуну, показывая движение на себе.       — Помаши правой рукой, — советует Хёкджэ, приподнимая руку и быстро сгибая и разгибая пальцы несколько раз. — Только не качай из стороны в сторону, а будто сжимаешь эспандер.       — А, я понял, — Ёнун энергично кивает и, когда Минзи указывает мальчику на гостя за его спиной, чтобы Давон повернулся, боксёр приседает перед ним и смущённо улыбается, повторяя жест, которому его научил Хёкджэ: он распрямляет ладонь и легко машет ему на прощание, отчётливо произнося:       — Добрых снов, Давон.       Мальчик любопытно смотрит на Ёнуна, переводит взгляд на Хёкджэ и, прекрасно понимая, что его новый знакомый не знает язык жестов, в отличие от священника, указывает на боксёра и совершает пару быстрых жестов руками. Мужчина знает значение этих движений, потому согласно кивает, улыбнувшись Давону, после чего мальчик смущённо уходит вместе с медсестрой.       — Что он сказал? — интересуется Ёнун, поднимаясь на ноги и почёсывая затылок. Хёкджэ поднимает голову и смотрит на стушевавшегося боксёра, искренне радуясь тому, что тот смог расположить к себе детей и без помощи священника.       — Ты ему нравишься, — поясняет мужчина, вспоминая жесты. Мальчик указал на Ёнуна, провел правой рукой по тыльной стороне левой руки, от пальцев к кисти, а потом приподнял движущуюся руку, согнув большой и указательный пальцы, чтобы изобразить линию, сверху вниз. Жесты, которые когда-то давно Давон в первый раз использовал в адрес самого Хёкджэ.       — Он сказал: «Он — хороший человек», — расшифровывает мужчина, медленно показывая каждый жест для боксёра, чтобы тот запомнил. Священник уверен, что Ёнун запомнит эти движения, так как тот сейчас смотрит на Хёкджэ жадным взглядом, впитывая новую информацию, чтобы хоть немного понимать глухонемого мальчика. И не только он, мужчина видит, что Хиним тоже любопытно повторяет за ним, хоть и с меньшим энтузиазмом.       — Здравствуйте, а Вы кто? Я — Хеён, — представляется девочка, поворачивая голову в сторону Ёнуна. — Вы очень большой и сильный, да?       — Здравствуй, Хеён, — боксёр явно понимает, что наклониться будет не очень вежливым жестом, потому он берёт свободный стул и садится рядом с девочкой. — Меня зовут Ёнун. А ты — та самая художница, про которую говорили ребята?       — Очень приятно, Ёнун, — улыбается темноволосая девчушка и протягивает ему руку для закрепления знакомства, но делает это немного правее, чем нужно, так как боксёр сидит на стуле не с ровно выпрямленной спиной.       — Что за… — изумлённо выдыхает Хиним, наклоняясь и всматриваясь в лицо девочки. Хёкджэ тут же обращает внимание на Ёнуна, от которого это движение тоже не укрылось. Священник наблюдает за тем, как боксёр аккуратно пожимает руку девочки, всматриваясь в её глаза. Бледно-голубая радужка больших глаз, благодаря стараниям малышки, хорошо скрывает её особенность — девочка абсолютно слепая.