Protege moi.

      Знакомство боксёра с малышкой тоже проходит не так гладко, как Хёкджэ рассчитывал — Ёнун попросту стушевался, не зная, как вести себя с незрячей девочкой, но та вполне умело берёт ситуацию в свои руки.       — Можно потрогать твоё лицо, Ёнун? — интересуется Хеён, растягивая губы в мягкой улыбке, и это предложение беспокоит боксёра ещё больше.       — Зачем это? — пытается шепнуть Ёнун в сторону Хёкджэ, поворачиваясь к священнику. Чтобы выиграть время для ответа, мужчина касается пальцами дужки своих круглых очков, чуть поправляя их, но священник не успевает и рта раскрыть, как девочка его опережает.       — Я так знакомлюсь с людьми, — поясняет общительная малышка, негромко засмеявшись. — Такой большой, а боишься маленькой девочки.       — Я не боюсь, — смущённо бормочет боксёр, в смятении оборачиваясь к священнику, точно пытаясь отыскать у него поддержку, но, судя по всему, не находит причину для отказа. — Хорошо, давай.       — Отлично, спасибо, — девочка уверенно поднимается с места и делает пару шагов к Ёнуну, ориентируясь по его голосу. Хёкджэ наблюдает за тем, как Хеён тянется к боксёру своими маленькими пальцами, но мужчина, вместо того, чтобы подставить лицо под её прикосновения, медлит несколько секунд, а затем аккуратно берёт девочку за руки, после чего помогает ей усесться на его коленях.       — Интересно… — тянет Хеён, прикасаясь ладонью к подбородку Ёнуна, а затем принимаясь с интересом ощупывать лицо боксёра, пользуясь тем, что тот практически затаил дыхание, не мешая ей.       — Необычный способ общения, — признаёт падший, отвлекаясь от шушуканий с Итуком и снова подходя поближе к Хёкджэ, чтобы поговорить с ним. — Впервые такое вижу.       Священник медленно кивает, не решаясь сейчас подать голос. Но он уже привык, что Хеён так знакомится. Точно также малышка общалась и с Хёкджэ, когда тот впервые пришёл познакомиться с детьми. Священник помнит, какую неловкость он испытывал, когда девочка сосредоточенно ощупывала его щёки, легко сжимала кончик носа и проходилась подушечками пальцев по бровям, спускаясь через скулы к ярко выраженной линии челюсти. В силу неопытности, священнику было трудно первое время в интернате, но малышка просто очаровала его и, признаться честно, очень помогла найти общий язык с детьми.       — Ты добрый, — резюмирует девочка, безболезненно оттягивая мочки ушей Ёнуна и практически тут же отпуская. На такие слова и боксёр, и Хиним реагируют практически одинаково — с изумлением, настороженностью и непониманием происходящего. Даже Итук встревоженно встрепенулся, таращась на девочку. Пожалуй, сейчас абсолютно спокойны только Хеён и Хёкджэ, который, хоть и заинтересован, но абсолютно не волнуется, доверяя суждениям девочки.       — С чего ты взяла? — тихо спрашивает боксёр, краснея и не отводя от малышки своего взгляда. — Это тебе моё лицо сказало?       — Не только, — Хеён смеётся, легко болтая ногами, пока она продолжает сидеть на коленях Ёнуна. — Я поняла это по походке, голосу и звукам от движений, которые ты совершаешь. Ну и черты лица многое говорят о людях, на самом деле.       — Звучит интересно, — Ёнун действительно заинтересовался видением этого мира через ощущения слепой девочки, потому постепенно ему удаётся расслабиться, увлекаясь беседой. — А меня научишь?       — Попробую, — хихикает девочка, точно указывая рукой на шкаф рядом с ними. — Там лежат мои рисунки. Хочешь посмотреть?       — Конечно, хочу, — боксёр согласно кивает, пересаживая Хеён на стул и поднимаясь с места, чтобы найти среди альбомов для рисования, лежащих на полке в шкафу, альбом, подписанный именем девочки. После этого он возвращается и садится рядом, чтобы малышка рассказала Ёнуну о своих работах.       — Слушай, Хёкджэ, она такая молодец! — Хиним не может устоять от комментариев, стоя рядом с Хёкджэ и наблюдая за тем, как Хеён показывает Ёнуну свои рисунки. — С первого взгляда так и не поймёшь, что она слепая.       — Да, и ей нелегко это даётся, — тихо делится с падшим священник, пока остальные не обращают на него внимание. — Она такой родилась и никогда не видела цвета, потому остальные чувства более обострены, чем у нас. Но она правда замечательно рисует и очень старается не отставать от остальных. Она чудесная.       — И она помнит свои рисунки и в каком порядке они расположены в альбоме, — удивлённо комментирует Хиним, наблюдая за происходящим. — Вдобавок, и цвета подобраны очень умело. Очень сложно поверить, что она не видит.       На это Хёкджэ ответить нечего, потому он лишь согласно качает головой и оправляет низ сутаны, торчащей из-под белого халата. Они уже злоупотребляют режимом интерната и священник, не дожидаясь просьбы медсестры, уже готовится подобрать нужные слова к тому, что им уже нужно уходить, как вскрик встрепенувшегося Итука невольно пугает мужчину.       — Хиним! — молчаливый падший слишком громко подаёт свой голос, застывая около Ёнуна и Хеён и пристально всматриваясь в лицо девочки. Хёкджэ невольно вздрагивает, чуть было не потеряв равновесие и не рухнув со стула, но Хиним, невидимый для остальных, вовремя ловит священника за плечи, помогая удержать равновесие.       — Что такое, Итук? — отзывается падший, помедлив пару мгновений перед тем, как успокаивающе провести ладонью по плечу Хёкджэ, словно стараясь показать ему, что бояться этого высокого и пронзительного голоса не стоит. Но, так как Итук не отвечает, и Хиним, и священник поворачивают голову в его сторону, наблюдая за худеньким падшим, что беспокойно вертится на месте, явно не зная, что предпринять.       — Это она, Хиним! — Итук практически кричит, заламывая руки в беспомощном жесте и доверчиво таращась на старшего падшего. Хёкджэ не понимает, о чём речь, да и Хиним, судя по всему, не въезжает в ситуацию, так как хмурится и сосредоточенно рассматривает Хеён.       — В чём дело? — тихо спрашивает священник, уже намереваясь подняться со стула, но его останавливает растерянный Хиним, взгляд которого лихорадочно мечется по залу в поисках ответа.       — Неужели… этого не может быть, — шепчет падший, дёрнувшись вперёд, к девочке. Хёкджэ тут же встаёт, готовый остановить Хинима, если потребуется. Не привыкший к такому жадному любопытству в отношении кого-то другого, священник осторожно подходит ближе и тихо вздыхает, так как не может понять, что именно так взбудоражило двух падших.       — Это она, Хиним, — Итук беспокойно расхаживает за спиной Ёнуна, то и дело бросая взгляд на Хёкджэ. — Мы наконец-то нашли её, спустя столько лет!       — Что происходит, Хиним? — еле слышно выдыхает священник, стараясь не таращиться на Хеён, что уже доходит практически до конца своего альбома. — Что с Хеён?       — Я не понимаю, как ты это делаешь, Хёкджэ, — падший словно не может отвести от девочки своего взгляда, хоть и отзывается на вопросы мужчины. — Как, раз за разом, ты приводишь нас к тому, что нам нужно. Мы искали её очень долго, но не могли отыскать. Мы не говорили тебе об этой девочке, но она и вправду особенная.       — Почему? — священнику становится трудно дышать, он украдкой смахивает холодный пот со своего лба и старается твёрдо держаться на ногах. — Вы знакомы?       — Лично я — нет, — признаётся падший, коротко поглядывая на взволнованного Итука и кивая ему, после чего подходит к Хёкджэ и легко сжимает подрагивающие пальцы на плече священника. Мужчина не понимает, что падший сейчас пытается сделать: помочь ему или удержаться самостоятельно, но предусмотрительно помалкивает, дожидаясь более полного ответа.       — Она — девочка из той самой жизни, в которой Итук и Ёнун стали падшими, — с грустной улыбкой поясняет Хиним, наблюдая за тем, как стройный падший нерешительно поглаживает малышку по волосам. — Её звали Сора, и она — младшая сестра Ёнуна.

***

      После того, как Хиним утвердился в мысли, что Хеён — та самая младшая сестра Ёнуна, он определённо становится веселее. Вдобавок Итука прорывает на разговоры, так как худой мужчина мечется рядом с боксёром и слепой девочкой, бесперестанно треща, как перепёлка.       — Нет, я до сих пор не могу в это поверить! Мы нашли её, Хиним! Нашли! — восклицает хрупкий на вид падший, то и дело возвращаясь к Хиниму, чтобы взволнованно потрясти его за плечи. — После стольких лет, вот она, такая же открытая и чистая душой! И она тянется к нему, как будто помнит брата! Это просто чудо!       — Это Хёкджэ нас к ней привёл, — не без гордости отвечает падший, коротко поглядывая на оторопевшего священника. — Я говорил, что он нас ещё удивит. Теперь ты поверишь в его силы?       — Конечно, — голос Итука подрагивает, когда тот с благодарностью смотрит на Хёкджэ. — Если кто и сможет нам помочь, то только он.       — Я же не сделал ничего… — пытается прошептать священник, сцепляя пальцы в замок, чтобы успокоиться, но его никто не слушает. Мужчина сквозь ошеломление осознаёт, что эта идея — привести боксёра в интернат, эта встреча с его сестрёнкой из прошлой жизни, да и в целом, знакомство священника с падшими — всё это произошло по милости Господа и по велению Его. Думая об этом, Хёкджэ ощущает, как его душа до самых тёмных уголков наполняется благоговейным трепетом и благодарностью.       — «Отец Небесный, благодарю Тебя за это чудо, посланное нам», — священник зажмуривает глаза и облегчённо выдыхает, находя в этой короткой молитве своё успокоение. Хёкджэ бы стоял так ещё дольше, в этом умиротворённом состоянии, но его внимание привлекают звуки шагов.       — Мне уже пора, отец Ли, — звонкий голосок Хеён возвращает мужчину в реальность. Он открывает глаза, согласно кивая головой с мягкой полуулыбкой. Гости интерната действительно засиделись здесь, да и малышке уже нужно отправляться спать.       — Конечно, дорогая, — Хёкджэ наблюдает за тем, как Ёнун подходит к нему, продолжая держать девочку на руках. Это начинает беспокоить священника, но он решает поговорить об этом с мужчиной позже, так как Хеён абсолютно доверчиво держится за плечи боксёра, ничуть не смущаясь того, что они так быстро поладили.       — Минзи будет ругаться, так что я пойду, — отвечает девочка, и священник, замечая, что Хеён тянется к нему, сам придвигается ближе, протягивая к ней руки. Незрячая девочка умело перебирается к Хёкджэ и обнимает его за плечи. Тем временем Итук подходит к Ёнуну и негромко что-то шепчет ему на ухо, не то поощряя, не то успокаивая. Священник ищет взглядом Хинима, но тот оказывается за спиной мужчины, пристально рассматривая его и малышку.       — Большое спасибо за такой чудесный подарок, — Хеён улыбается, прижимаясь щекой к щеке Хёкджэ. — И спасибо, что пришёл, отец Ли. Мы скучали по тебе.       — Я рад, что тебе понравилось, — священник крепко держит девочку на своих руках, чувствуя, как теплеет в груди от мысли, что он сумел угодить своему маленькому другу. — Добрых снов, Хеён. Храни тебя Господь.       — Он хранит всех нас, — поправляет его девочка, негромко засмеявшись и отстраняясь, прося этим жестом, чтобы её отпустили на пол. — А ещё у тебя очень хорошие друзья, отец Ли. Правда, уж очень громко они ходят.       — Насчёт громкости — это правда, — тихо фыркает Ёнун, пока Хёкджэ опускает Хеён со своих рук. — Я порой топаю, как медведь.       — Но ты и есть медведь, Ёнун, — хихикает девочка, когда боксёр присаживается перед ней, чтобы попрощаться. — Большой и сильный медведь.       — Она славная, — тихо комментирует Хиним, положив руку на плечо священника. — Видимо, родство и правда сказывается, даже спустя столько лет. Никто другой не мог завоевать его доверие так быстро. Ну, не считая тебя. Но ты ко всем подход находишь, по-моему.       — Не ко всем, — шепчет Хёкджэ, с улыбкой наблюдая за тем, как Хеён прощается с Ёнуном и дожидается, когда к ним подойдёт медсестра.       — Ко всем, не спорь, — посмеивается падший и делает пару шагов к девочке, уже протягивая руку, чтобы тоже погладить её по голове, но Хеён поворачивает голову в сторону Хинима, как будто она в упор смотрит на падшего.       — Что за… — падший недоумённо наклоняет голову набок, а, когда усталая медсестра, вежливо попрощавшись с гостями, берёт девочку за руку, та широко улыбается и уходит вместе с ней, не оборачиваясь. И Хёкджэ не понимает, почему, но он словно начинает ощущать тот беспокойный холод, который сейчас окутывает Хинима. Что-то определённо произошло, и священник не понимает, что именно.

***

      — Хиним, ты в порядке? — тихо интересуется священник, когда они вдвоём с падшим идут в сторону дома, попрощавшись с невероятно смущённым после всех событий Ёнуном. Хёкджэ не тревожил Хинима до этого момента, но подмечал, что падшего что-то беспокоит.       — Да… нет… не знаю, — бормочет падший, тихо вздыхая. Сейчас он вполне осязаем, что уже привычно для Хёкджэ, но этот холод, который священник ощущает даже на небольшом расстоянии, волнует мужчину всё больше.       — Что тебя тревожит? — спрашивает священник, останавливаясь на пустующей остановке, чтобы дождаться позднего автобуса. — Ты с интерната сам не свой.       — Ну… — падший мнётся, что довольно непривычно для его поведения, но всё-таки осторожно начинает говорить о том, что его тревожит. — Когда Хеён сказала о том, что твои друзья ходят слишком громко… я сперва решил, что она говорит про Ёнуна и других боксёров.       — А разве она говорила не про них? — Хёкджэ недоумённо почёсывает затылок, ёжась от холодного вечернего ветра. — Ведь сегодня в интернате были только я и Ёнун. О ком ещё она могла говорить?       — Ты ошибаешься, — хмыкает падший, загадочно усмехаясь и делая шаг навстречу, ближе к священнику. — Сегодня вместе с вами были ещё двое. И она это знает.       От услышанного Хёкджэ становится настолько растерянным, что силы оставляют его. Пошатнувшись, мужчина садится на скамейку, удивлённо глядя на падшего перед собой. Теперь он начинает понимать, что так выбило Хинима из колеи в интернате. Если Хеён говорила не о других боксёрах, то она могла говорить только о…       — Подожди, она слышала тебя и Итука? — шёпотом спрашивает Хёкджэ, как будто если он задаст вопрос во весь голос, то произойдёт что-то непредвиденное. — Но это же невозможно…       — Я думаю об этом всю дорогу, — признаётся Хиним, садясь рядом и протягивая священнику руку, за которую тот тут же цепляется дрожащими пальцами, чтобы не потерять связь с реальностью. — Она повернулась, как будто услышала звук моих шагов. Но она не слышала, как я и Итук говорили, в этом я уверен.       — Хочешь сказать, она как Ёнун? — священник дрожит всё ощутимее, окончательно запутавшись в ситуации. — Тоже падшая?       — Нет-нет, она человек, — Хиним торопится успокоить Хёкджэ, медленно поглаживая его по руке. — Я бы знал, если бы она была падшей, будь уверен. Скорее всего, дело в той обострённости других чувств, о которой ты говорил.       — Но я всё равно впервые слышу о таком, — вздыхает священник и, чувствуя накатившую усталость, неосознанно запрокидывает голову медленным движением, упираясь затылком в стеклянную стену автобусной остановки. — Если то, что ты говоришь, реально…       — Думаю, всему причина — петля, в которой связаны Ёнун и Итук, — поясняет падший, придвигаясь ещё ближе. — Видимо, в ней завязана ещё и Хеён.       — Хиним, я уже ничего не понимаю, — честно признаётся священник, прикрывая глаза и стараясь сосредоточиться. — Сегодня слишком много всего произошло, так что… дай мне время, прошу тебя.       — Конечно, не торопись, — соглашается Хиним, после чего на лбу Хёкджэ оказывается холодная ладонь, унимающая гудящие мысли. — Сора, так её звали, была очень привязана к Ёнуну, а он очень дорожил своей сестрёнкой. Но, когда он попал в тюрьму и стал падшим после смерти, мы потеряли её след.       — Как это? — священник смущён от таких открытых прикосновений, потому он осторожно выпрямляется, убирая руку падшего со своего лба, хоть ему и стало легче после помощи Хинима. — Я думал, что ты можешь найти кого угодно.       — Не совсем, — вздыхает падший, качая головой. — Её не мог найти даже Хранитель Памяти. Она словно испарилась. Теперь я понимаю, что, скорее всего, она также проживала не особо длинные жизни, оказавшись в петле вместе со своим братом и его любимым. Она не падшая, это верно, но она и не совсем обычный человек. Что-то скрывало её от нас.       — Теперь я, кажется, понимаю… — тихо отзывается священник, потирая гудящие виски. — Но это тоже нужно обдумать на свежую голову. Мы можем поговорить об этом дома?       — Лучше — завтра, — соглашается Хиним, поднимаясь на ноги и вглядываясь в сумрак. — Подъезжает наш автобус. Едем домой.

***

      Дома Хёкджэ удаётся постепенно вернуться в привычное спокойное расположение духа: он принимает горячий расслабляющий душ, нехотя устраивает поздний ужин, так как, судя по мрачному взгляду Хинима, тот не просто его осудит, но и не преминет воспользоваться своей силой, чтобы заставить священника поесть, и привычно встаёт на вечернее правило, которое всегда помогает ему успокоиться и снова начать мыслить ясно.       — Теперь ты можешь пойти спать? — Хиним проявляет нечеловеческое терпение, дожидаясь, пока священник разберётся со своими домашними делами, потому, судя по всему, сейчас падший уверен, что может немного покомандовать. — Тебе бы сейчас лечь под одеяло, чтобы я мог проветрить комнату.       — Я не замёрзну, не беспокойся, — Хёкджэ кротко и послушно садится на диван и, наблюдая за тем, как падший приоткрывает окно на микрорежиме, священник кутается в одеяло, оставляя снаружи только голову. — Я хочу поговорить с тобой о Юне.       — Ты уверен, что сейчас — самое время для этого? — бурчит Хиним, но в то же время он настолько заинтересованно смотрит на священника, что Хёкджэ уверен — он принимает правильное решение.       — Да, думаю, стоит рассказать тебе всё начистоту здесь и сейчас, — священник старается скрыть свой зевок, так как это невежливо, но жест прикрывания рукой рта выходит настолько неуклюжим, что падший начинает смеяться, садясь рядом.       — Ладно, только недолго, хорошо? — соглашается Хиним, поправляя на плече Хёкджэ спадающий край одеяла. — И сразу спать, ты сегодня очень устал.       Мужчина старательно давит в себе чересчур широкую улыбку. Сейчас забота падшего о нём настолько уютная, что Хёкджэ снова вспоминает своих родителей и их понимание и ласку. С тех пор, как священник остался совсем один, он успел отвыкнуть от подобного. Правда, с тех пор, как в его жизни появился Хиним, многое перевернулось с ног на голову и изменилось, в частности, взывая к его воспоминаниям снова и снова.       — Мы учились в параллельных классах, — тихо начинает рассказывать Хёкджэ, поджимая ноги под одеялом и глядя перед собой, чтобы не смущаться испытывающего взгляда падшего. — Мы дружили семьями и всё время проводили вместе. Она всегда была моей главной поддержкой и лучшим другом. И, в старшей школе, мы начали… встречаться.       — Да ты гонишь… — изумлённо присвистывает Хиним, чуть не рухнув с дивана. — Так, и что было дальше?!       — А дальше… я избрал свой путь, — вздыхает священник, ощущая, что во рту словно пересыхает, ведь хранить воспоминания оказалось куда проще, чем поделиться ими с кем-то. — Путь, в котором она не могла быть со мной рядом как моя девушка и, в будущем, жена.       — Подожди, так это ты её бросил?! — Хиним, съедаемый любопытством, ёрзает на диване, словно желая не то спрыгнуть на пол и начать носиться по комнате, не то начать подпрыгивать на месте, чтобы хоть как-то сдержать поток нескончаемых вопросов. — И ты даже не жалел об этом? И вы продолжаете спокойно общаться? Как вы разобрались со всей этой ситуацией?       — Она… приняла это спокойно, за что я ей очень благодарен, — Хёкджэ смущённо улыбается, покачивая головой. — Она умная девушка и наверняка всё понимала ещё до того момента, как я решился ей признаться. Но зато она вышла замуж за достойного человека. Я проводил их венчание, это было её желание.       — А что насчёт того, что у них не получается завести детей? — крайне осторожно интересуется Хиним, явно понимая, что эту тему Хёкджэ может не захотеть обсуждать. — У кого-то из них проблемы со здоровьем?       — Не сказал бы, — вздыхает священник, немного поразмыслив и решив, что падший не причинит вреда чужой тайне, да и выражение лица Хинима сейчас такое участливое, что Хёкджэ решает довериться ему немного больше. — Они постоянно обследуются у врачей и анализы у них хорошие. Но у них так и не выходит завести ребёнка.       — Она поделилась об этом с тобой, потому что доверяет тебе? — тихо спрашивает падший, задумчиво покусывая губу. — Ты… не думал о том, как бы вы проходили через это вместе?       — Мы и проходим через это вместе, — священник поправляет его, глядя перед собой на стену, где пляшут причудливые тени от фар проезжающих мимо дома машин. — Она пришла ко мне, потому что чувствовала, что впадает в отчаяние. Хорошо, что этот период уже позади.       — Отчаяние? Почему? — Хиним поправляет на священнике одеяло, так как в комнате становится прохладнее из-за приоткрытого окна. — Она говорила, что её муж относится к этому с пониманием. Джун, кажется?       — Да, Джун замечательный, — соглашается мужчина, мягко улыбаясь при мысли о Юне и её супруге. — Они познакомились в университете, и я очень рад, что она встретила такого понимающего и терпеливого человека. Он поддерживает её и любит, несмотря ни на что. Но она всегда мечтала о детях, потому…       — Потому она занялась интернатом? — догадывается падший, заканчивая фразу за священника. — Возможно, всё к лучшему? Она потрясающий руководитель.       — Да, я тоже ей об этом говорю, — кивает Хёкджэ, оглядывая очки, лежащие на столе, и аккуратно убранные чётки рядом с ними. — И я верю, что в своё время Господь пошлёт им Свою милость и она забеременеет.       — Может, я смогу им помочь, — задумчиво произносит Хиним, поднимаясь на ноги и отходя к окну, открывая его нараспашку. Хёкджэ затихает, молча провожая падшего взглядом. Он привык к тому, что Хиним не бросает слов на ветер, но сейчас слова падшего кажутся странными.  — «Что он может предпринять, Отче? Это же не навредит им? Он ведь не хочет ничего плохого, я уверен…»       — Я не могу сказать точно, получится ли у меня, — предупреждает падший, оглянувшись на священника, как будто снова прочитав его мысли. — Но я постараюсь что-то придумать. Посоветуюсь с Йесоном, может, он подскажет способ.       — Я доверяю тебе, — тихо отвечает священник, наблюдая за тем, как Хиним закрывает окно. — Просто не совсем понимаю, как ты можешь помочь. Но даже благие намерения не остаются незамеченными. Благослови тебя Бог, Хиним.       — Мне будет достаточно лишь твоего «спасибо», если получится, — падший самоуверенно улыбается, так хитро и гордо, каким Хёкджэ его помнит с первого дня знакомства, а после Хиним снова садится рядом, чтобы продолжить разговор. — Ты делаешь для нас куда больше, так что, думаю, я могу попытаться ей помочь. Юна хорошая.       На это священнику нечего ответить, потому в комнате возникает неловкая тишина, которую Хёкджэ не решается прервать. К тому же, что-то продолжает беспокоить Хинима, потому мужчина не торопит его, догадываясь, что тот продолжит свои расспросы самостоятельно.       — Но как можно остаться друзьями после того, как вы проводили дни и ночи вместе? Ты не ревновал её к Джуну? — недоумевает падший, почёсывая подбородок. — Хотя, недаром говорят, что сексом дружбу не испортишь…       — А? Что? — Хёкджэ краснеет от неловкости ситуации, не зная, какой ответ будет максимально честным по отношению к нему, Юне и вопросам Хинима. — Нет, я не ревновал её. Мы… не проводили ночи вместе. У нас ничего не было в этом плане.       — Что? Серьёзно? — фыркает Хиним, но тут же осекается, замечая, как притих священник. — Ну… ладно. Но ведь у тебя же был опыт с кем-то? Хоть в вузе?       — После школы я, конечно, учился в университете на историческом факультете, чтобы родители увидели мой диплом и впоследствии приняли мой выбор спокойно, — Хёкджэ старается не смотреть на то, как падший нервно дергает себя за воротник рубашки. — Но после я перешел в духовную академию, к которой я готовился во время учебы. Так что нет, Юна была моей первой и единственной девушкой.       — Может, у тебя хоть парни были? — невольно брякает Хиним, изумленно таращась на священника. — Хотя нет, вряд ли. Но ты хоть видел её голой? Ласкал её? Да ты хоть целовался с ней?!       С каждым вопросом тон падшего становится всё более удивлённым, а Хёкджэ, краснея от неловкости таких вопросов, лишь молча качает головой, не находя в себе сил сказать об этом вслух. Даже мысли о том, что перечисляет падший, кажутся греховными, но мужчина сдерживает своё беспокойство осознанием, что Хиним просто любопытный. А в любопытстве нет ничего плохого, вдобавок Хёкджэ сам поднял эту тему и должен был понимать, на что шёл.       — Хёкджэ, ты хоть с кем-нибудь целовался? — тихо спрашивает падший, одёргивая свой пиджак. — В смысле, по-настоящему?       — Нет, Хиним, — Хёкджэ слышит, насколько потерянный голос Хинима сейчас, и это возвращает его в рассудительное состояние, так что говорить откровенно священнику уже легче. — Я никогда не вступал в сексуальные контакты, и не целовался.       — Но ты хоть дрочил себе?! — в этот раз падший повышает голос, но это объяснимо его состоянием шока, так как тот подскакивает на ноги и принимается расхаживать из стороны в сторону, вцепившись себе в волосы. — Ведь все этим занимаются. Это нормально — удовлетворять свои потребности. Хоть это ты делал?!       — Нет, Хиним, мне это не нужно, — священник сгибает ноги в коленях и опирается о них скрещенными руками, укладывая голову подбородком поверх одеяла. — Я стараюсь быть выше этого.       — Ты импотент? — бездумно бросает падший, останавливаясь и пристально всматриваясь в лицо Хёкджэ, но мужчина не выдерживает и начинает негромко смеяться, качая головой. Почему-то такое предположение Хинима его веселит. Возможно, дело в том, что для Хёкджэ кажется странным воспринимать осознанное воздержание исключительно в рамках физической неспособности мужчины в этом вопросе.       — Ясно, ты просто девственник, — Хиним несдержанно машет руками, пытаясь успокоиться. — До сих пор, в свои… сколько тебе? Явно за тридцать, я прав? Вот ведь угораздило… И тебе никогда не хотелось?       — Не буду отрицать, — Хёкджэ согласно качает головой, понимая, что сейчас быть откровенным в этом вопросе ещё проще, ведь самая смущающая часть уже высказана. — Первое время хотелось, ведь молодость полна соблазнов. Но всё это можно решить, если желание устоять твёрдо, и вера в Бога крепка.       — А у тебя есть и то, и то, — резюмирует Хиним, садясь рядом и легко похлопывая священника по колену через одеяло. — У тебя огромная сила духа. И… спасибо, что рассказал мне о Юне. Это ведь, по сути, не моё дело…       — Тебе это было важно, — улыбается священник, опуская одеяло по пояс и протягивая падшему руку, чтобы затронуть его пальцы. — И я хочу полностью доверять тебе, поэтому мне следует быть более откровенным самому. Доверие не может быть односторонним.       — А… да… — Хиним неожиданно затихает и еле слышно вздыхает, задумчиво топая ногой по полу. — Насчёт твоих слов о доверии…       — Что такое, Хиним? — священник прикасается к руке падшего увереннее, неосознанно сцепляя пальцы с его. Что-то в хмуром выражении лица Хинима мужчине абсолютно не нравится.       — Я… не во всём был честен с тобой, — тихо признаётся падший, поворачиваясь к Хёкджэ. — Но после таких твоих слов я понимаю, что молчать будет неправильно. Это насчёт остальных падших.       — Да, что такое? — Хёкджэ определённо нервничает, но он продолжает держаться за руку Хинима, так как и тот крепче стискивает пальцы, словно стараясь уцепиться за него и не потерять ту нить доверия, которая между ними образовалась. — Какие-то проблемы с тем, как падшие перерождаются? Что-то пошло не так?       — Нет-нет, с этим я с тобой всегда был честен, — торопится успокоить его падший. — Я бы не смог солгать тебе в этом вопросе, ведь это могло бы повлиять на их души. Нет, я хочу кое-что рассказать тебе о том, что я называл связью между падшими и их любимыми. В автобусе я спрашивал тебя, как ты относишься к их парам, ведь однополые отношения у вас порицаются…       — А, ты об этом, — Хёкджэ неосознанно начинает хихикать, что путает Хинима окончательно. — Кажется, это я должен тебе кое-что рассказать. Что ты знаешь о дне святого Валентина?       — Ты про тот приторно-сладкий праздник, когда влюблённые дарят друг другу сердечки и шатаются по улицам, как обдолбавшиеся? — морщится падший, высвобождая свою руку и быстро растирая свои плечи, как будто он замёрз. — Даже странно, что ты спрашиваешь меня об этом. На это смотреть невозможно.       — Да, люди считают его покровителем всех влюблённых, но мало кто знает истинную историю этого святого, — снисходительно поясняет мужчина, продолжая мягко улыбаться. — Хочешь узнать, чем знаменит святой Валентин?       — Не сказал бы, что хочу знать, но ты никогда не говоришь ничего просто так, — вздыхает падший, сдавшись и послушно кивая, уставившись своим тёмным взором на священника. — Так что в нём такого особенного?       — Святой Валентин был священником и существовал во время римской империи, — начинает рассказывать Хёкджэ, не без любопытства наблюдая за реакцией падшего. — Он проводил церемонии бракосочетания римских легионеров тайно, несмотря на запрет императора Клавдия. И, когда это вскрылось, его казнили и он стал мучеником и покровителем влюблённых*.       — Подожди… — Хиним кажется настолько ошеломлённым, он забывает, что нужно закрывать рот — и изумлённо таращится на священника, выставив вперёд руку. — Подожди-подожди. Тайные браки? Между легионерами? В смысле, между мужчинами? Но в ваших правилах однополые отношения запрещены…       — Ну, недаром у меня историческое образование, — Хёкджэ не может удержаться от желания протянуть руку и закрыть Хиниму рот, что он делает вполне охотно и без чувства сожаления. — Теперь ты понимаешь, почему чувства Кю-а и остальных я уважаю и не считаю чем-то непристойным?       — Д-да… — падший обхватывает голову руками и яростно трясёт ей, собирая мысли в единый комок. — Я и подумать не мог, что ты настолько спокойно к этому относишься. Я думал, что это терпение и снисхождение…       — Я просто пытаюсь объяснить тебе, что лично я не вижу в этом ничего плохого, — Хёкджэ вздыхает, положив падшему руку на плечо, чтобы тот ощущал его присутствие и поддержку. — Я считаю, что если двое любят друг друга — кто мы такие, чтобы их судить? Господь сам всё прекрасно знает, что сокрыто в наших сердцах, вдобавок Он помог Кю-а переродиться, да и Ёнун встретил свою сестру… это ли не знак от Него?       — Да… да, вот об этом я и хотел с тобой поговорить, — Хиним выпрямляется и осторожно убирает руку священника со своего плеча, что определённо беспокоит Хёкджэ. — То, в чём я не был честен с тобой. Падшие переродятся, но… нет никаких гарантий, что они встретят своих людей и полюбят их взаимно.       — В каком смысле? — священник приглаживает свои волосы, надеясь, что он понял падшего сейчас неправильно. — Ты же говорил, что они связаны. Кю-а и Донхэ…       — Я не могу дать гарантий, — вздыхает падший, сцепляя свои пальцы в замок и сильно сжимая их. — Да, они могут встретиться. Да, Кю-а может вспомнить о своей симпатии и снова влюбиться в Донхэ. Да, Донхэ может полюбить его в ответ. Но всего этого может и не быть. Они могут никогда больше не встретиться.       — Но… зачем ты солгал мне? — Хёкджэ растерян, он вздрагивает, когда понимает, сколько ему пришлось лгать Кю-а, пусть и невольно, и в этом застывшем состоянии мужчина ощущает, как одеяло сползает с его ног на пол. — К чему была эта ложь?       — Ты Кю-а видел? — Хиним отводит взгляд, священник понимает, что тому очень стыдно, но понять мотивов падшего он не может, пока Хиним не продолжает говорить:       — Он бы не согласился начать новую жизнь, если бы ты не пообещал, что он снова встретится с Донхэ. Точно также, как и Гренка не ушёл бы спокойно, зная, что я за ним не последую.       — Ты бы мог сразу сказать мне правду. Мы бы что-нибудь придумали вместе, — Хёкджэ старается держать себя в руках, но незнакомое ему чувство наполняет его изнутри. Всё внутри клокочет и кипит, как варево в котле, ему хочется крепче стиснуть руки в кулаки, чтобы сдержаться. Священник боится, что после всех произошедших событий ему может не хватить сил мыслить рационально, потому он снова и снова взывает к Господу, чтобы принять верное решение. — «Охлади мой разум, Отче, наставь и направь меня, не допусти непоправимой ошибки».       — Что бы мы придумали? Что? — Хиним срывается первый, он вскидывает голову и смотрит потемневшим взглядом на священника. — Ты бы не смог солгать ему ради его блага, а другой ответ его бы не устроил.       — Ты прекрасно знаешь, как я отношусь ко лжи, — голос Хёкджэ становится твёрже, он понимает, что падший всего лишь защищается, но ничего не может с собой поделать: гнев охватывает его, мужчина строго оглядывает падшего своим взглядом, пытаясь урезонить и еле сдерживаясь благодаря своему терпению. — Я просил тебя не лгать мне. Я полагал, что могу доверять тебе, всецело!       — Хёкджэ… — голос Хинима дрожит, он с глухим стуком падает перед священником на колени и умоляюще смотрит в его глаза. — Я виноват, я знаю. Но я признаюсь сейчас тебе в этом, мы сможем что-то придумать…       — Я лгал другим, Хиним! — мужчина срывается на крик, чувствуя, что ещё немного — и он окончательно потеряет контроль над своими эмоциями. — Я лгал другим твоими словами! Как я могу доверять тебе после этого? В чём ещё ты мне лгал?       В следующий миг падший с рычанием поднимается и нависает над священником, с силой вжимая его в диван. Хёкджэ напуган и одновременно зол, он пытается выдернуть руки из хватки Хинима, но тот сжимает его запястья чересчур сильно, до синяков, отчего мужчина вскрикивает от боли, послушно замирая на диване и глядя слезящимися глазами на лицо падшего: перекошенное, яростное, по-прежнему упрямое и… опасное. Впервые Хёкджэ ощущает опасность, исходящую от Хинима, впервые он не просто напуган поведением падшего — он в ужасе.       — Я сделаю всё, что потребуется, чтобы помочь ребятам, — рычит Хиним, пронзая своим тёмным, практически чёрным взглядом священника насквозь. — Солгу, предам, убью. Всё, что угодно, только бы их души наконец освободились от этой пытки. Мне плевать, что со мной будет.       — Ты уже солгал мне, — священник с силой отпихивает ногами падшего от себя, но отстранить его удаётся чуть позже, после следующих слов, которые Хёкджэ чуть ли не выплёвывает в сторону падшего. — А дальше что? Предашь меня? Или, может быть, убьёшь, если я не смогу больше помочь им? Ты мне угрожаешь? Давай, скажи прямо, что ты хочешь сделать со мной!       — Хёкджэ… нет… — на последних словах Хиним как будто сам в ужасе отпрыгивает от священника. Его взгляд светлеет, становится растерянным и напуганным, падший дрожит и рассматривает красные следы на запястьях Хёкджэ, которые тот потирает, поднимаясь с дивана. Он часто моргает и протягивает дрожащую руку к священнику, сгорбив спину и словно становясь меньше, практически заглядывая в его глаза снизу вверх, как послушный пёс:       — Я тебя… никогда… Прости, я всё объясню, я… Позволь, я помогу…       — Ты уже достаточно сделал, — Хёкджэ поджимает губы, чтобы не закричать от бессилия. Он не понимает, как после всего, что произошло, падший может говорить такие вещи, так спокойно лгать ему.  — «Что, если патриарх Чхве был прав, Господи?» — проносится мысль в его голове. — «Неужели и Чхве Шивон был на моём месте, на этом перепутье, и едва не сделал непоправимую ошибку?»       Хёкджэ запутался окончательно, ему не у кого спросить совета, кроме как у Господа, но одно он понимает точно — сейчас Хиниму здесь не место. Любое его слово может привести к более плачевным последствиям.       — Уходи, — выдавливает из себя священник через силу, указывая в сторону окна. — Я не хочу тебя видеть. Оставь меня.       — Хёкджэ, пожалуйста, я умоляю тебя… — голос падшего впервые срывается на всхлипы. Хёкджэ тупым взглядом смотрит на то, как из посеревших, ставших практически белёсыми глаз стекают первые слёзы. Священник копается внутри себя, своих мыслей и устоев, но всё летит круговертью, он не может найти ни сил, ни желания успокоить Хинима сейчас.       — Если не хочешь, чтобы тебе пришлось искать нового священника — уходи, — Хёкджэ старается держаться из последних сил, чтобы не сорваться на новый крик. — Ты говорил, что сделаешь всё ради ребят. Так уходи, оставь меня в покое.       Священник отворачивается от ошарашенного падшего и неотрывно смотрит на распятие, отсчитывая секунды в своей голове. На цифре «десять» он не выдерживает и поворачивается, чтобы убедиться, что Хинима в комнате больше нет. Его нет во всей квартире, и впервые Хёкджэ считает, что это верное решение.       — Я не хотел лгать падшим душам, Господи… — сипит мужчина, устало опускаясь на колени перед распятием и закрывая лицо руками. — Я не знал… Умоляю тебя, пусть это не скажется на невинных душах. Я не хотел, Отче… Я не хотел!       Священника начинает ощутимо трясти, словно весь покой, который он так старательно поддерживал в себе — испарился, исчез, оставляя место гневу, который уже улетучился. Злость на Хинима постепенно отступает, наполняя душу мужчины собственным разочарованием и презрением к себе.  — «Что, если я всё испортил тогда… что, если я испорчу всё сейчас…»       — Что мне делать, Отче… — шепчет Хёкджэ, раскачиваясь, как безумный, и прижимая нательный крест к губам, не находя никакого другого способа, чтобы успокоиться. — Что мне делать дальше? Как не навредить никому? Я потерял свой путь в темноте, Господи. Что, если эта ноша слишком непосильна для меня…       Легче Хёкджэ не становится ни через час, ни через два. Он проводит бессонную ночь в слезах, перед распятием, продолжая умолять о прощении за его ложь и о спасении душ, которые он мог по незнанию направить на ложный путь. Перед глазами снова и снова всплывает лицо Хинима, и Хёкджэ молится о прояснении разума падшего через силу, через обиду и нежелание снова думать о нём хорошо.       — Это моё испытание — и я не знаю, как мне вести себя, чтобы пройти его во славу Тебя, Отче, — шепчет священник, уже не вытирая щёки, мокрые от слёз. — Но прошу, не дай ему совершить новые глупости. Он очень порывист в своих решениях. Защити его, Господи. Направь его, потому что я… я не сумел. Прости меня, Отче.       За окном начало светать, и Хёкджэ приходится встать с колен и вытереть свои щёки. Независимо от того, насколько он разбит, священнику нужно собираться на работу. Это его долг.