Protege moi.

      Хёкджэ чувствует, что ещё немного — и он сойдёт с ума. Вот уже больше недели он не видел Хинима, но ответ мужчина так и не получил. Он не знает, как двигаться дальше, и что необходимо предпринять, чтобы не оступиться.       В одном священник уверен точно: без падшего дома становится удушающе пусто. И это не просто красивые слова, Хёкджэ действительно начинает задыхаться, когда возвращается в квартиру, в которой вот уже которую ночь царит безмолвная тишина. Мужчине не помогают ни сквозняк от открытого нараспашку окна, ни освежающий душ. Темноволосый священник со смирением и стыдом взывает к Господу, прося о наставлении и успокоении его грешной души, но облегчение к нему так и не приходит.       Мужчина понимает, что он пока не готов простить Хинима за его ложь. Хёкджэ уверен, что падший не желает ему зла, а злость Хинима вполне можно объяснить довольно провокационной реакцией священника, но оправдывать падшего перед своим же сердцем оказывается куда сложнее, чем мужчине приходилось прежде. Он не может забыть те чёрные глаза, наполненные решимостью и яростью, тот упрямый взгляд, который напугал его до истерики.       Гнев остывает быстро, красные следы от крепкой хватки Хинима заживают практически безболезненно, но ядовитая злость разливается по мельчайшим крупицам души, бороздя незажившую рану снова и снова. Хёкджэ перестаёт смотреть в единственное в его квартире зеркало, расположенное в ванной комнате, так как он не хочет видеть, какого цвета его душа сейчас. Мужчина испытывает столько греховных эмоций, что священник начинает опасаться самого страшного — он падает в бездну, без возможности подняться самостоятельно.       Но, на самом деле, есть ещё одна причина, почему Хёкджэ, съедаемый безжалостным чувством вины, до сих пор не позвал Хинима. Священник помнит, что ему достаточно произнести имя падшего вслух, чтобы тот услышал и пришёл, но мужчина не может этого сделать, пока не разберётся в себе. А Хиним может не только не помочь в этом вопросе, но и, напротив, подтолкнуть священника к новой порции гнева и осуждения, вывести из себя и раскалиться в ответ, что может привести лишь к удручающим последствиям. Мужчина прекрасно это понимает, но это не значит, что поддерживаться принятого решения — остаться в одиночестве, так легко. Засыпая в кромешной темноте, Хёкджэ большую часть ночи ворочается, не в силах заснуть, а под утро всё всегда заканчивается одним и тем же сценарием.       Каждую ночь священник словно возвращается в ту самую ссору, в пик её напряжения: падший опрокидывает его на диван и прижимает за запястья, нависая над мужчиной. Хёкджэ нервно сглатывает, ощущая холодное дыхание на своей щеке. Реальность перемешивается со сном, все эти дни одиночества и смиренного исполнения собственного долга начинают казаться каким-то непрекращающимся кошмаром, а присутствие падшего выглядит таким настоящим и ощутимым, что священник забывает обо всём. Хиним снова рядом, пусть даже тот злится и рычит. Сейчас Хёкджэ мыслит менее озлоблённо, значит, у мужчины ещё есть шанс всё исправить.       — Хиним… — тихо шепчет священник, не зная, с чего начать разговор, но ему не позволяют продолжать говорить. Пухлые, лукавые губы медленно и нерешительно касаются его губ, а затем, не встречая ощутимого сопротивления, жадно впиваются, словно желая заткнуть Хёкджэ. Мужчина вздрагивает, но хватка с его запястий постепенно ослабевает, так как Хиним осторожно перекладывает руку на щёку священника, мягко приглаживает её совсем аккуратным касанием, а затем ведёт пальцы дальше, к шее и, через неё, к затылку, чтобы помочь Хёкджэ приподняться и податься навстречу.       Хёкджэ теряет остатки разума, свободной рукой он обнимает падшего за плечи и прижимается к нему ещё плотнее, неуклюже сминая губы Хинима в робком подобии поцелуя, прикрывая глаза и теряя связь с реальностью. Это ощущение удивительно и не похоже ни на что на свете: одновременно мужчине хочется отпрянуть, признать свою вину в падении в это сладкое искушение — и потребовать продолжения, раствориться в этих ледяных руках, от которых тело священника словно горит огнём. Хёкджэ то крепко зажмуривает веки, до цветных пятен перед глазами, то совсем робко стонет, путаясь в том, в чём нуждаются его разум, тело и душа.       Ноги священника рефлекторно сгибаются в коленях, опираясь стопами о диван под еле слышный скрип, но стоит Хиниму требовательно рыкнуть в поцелуй, плотнее сжимая густые чёрные пряди волос Хёкджэ на затылке, как мужчина неосознанно разводит их в стороны. Совсем небольшой отклик с его стороны, но падшему хватает и этого, чтобы протиснуться ещё ближе, едва касаясь Хёкджэ своей нижней частью тела.       Время застывает, словно весь мир ждёт более конкретного ответа от самого Хёкджэ, тот медлит, находясь где-то между светом и тьмой, и Хиним явно хочет подсказать ему верное направление: мужчина неожиданно для себя ощущает, как падший касается пальцами внутренней стороны его бедра, той ноги, что так кстати чуть отведена в сторону, продолжая устойчиво опираться о диван стопой.       — Хиним! — Хёкджэ вздрагивает снова и открывает глаза, начиная беспокоиться от этого прикосновения. Но Хиним продолжает улыбаться так уверенно и самодовольно, просовывая пальцы ещё дальше и поглаживая ледяными подушечками пальцев тёплую кожу священника.       — Пожалуйста… — Хёкджэ просит о чём-то, практически умоляет, но совершенно не понимает, о чём. Мольба сама срывается с его губ прежде, чем тот успевает даже задуматься о том, что сейчас происходит. Мужчина нервно сглатывает, а затем его охватывает мелкая дрожь. Вместо домашней одежды на нём оказывается сутана, но это ещё полбеды. Каждый раз, когда священник подскакивает на диване, очнувшись от этих греховных снов, он вспоминает, что под сутаной во всех этих сновидениях на нём нет белья. И, сколько бы Хёкджэ ни вымаливал прощение своей души перед распятием, яркий румянец с щёк так и не желал сходить вплоть до самого рассвета.       Со всем этим недосыпом и постоянным волнением Хёкджэ определённо выглядит неважно: ему не лезет кусок в горло, отчего мужчина практически перестаёт есть, мешки под глазами становятся более выраженными, а сам священник постоянно ловит себя на мысли, что он находится разумом совершенно в другом месте, вне собора.       Другие служители, безусловно, замечают его рассеянность и отрешённость, но не задают никаких вопросов — Хёкджэ всегда был одиночкой, потому даже старшие по сану не догадываются, стоит ли вмешиваться в его жизнь или же лучше просто оставить всё, как есть, и немного подождать. Мужчина старается быть таким же внимательным и учтивым к прихожанам, но это отнимает слишком много сил. На нём лежит слишком много обязанностей в соборе, при этом в нём нуждаются прихожане и падшие, за которых Хёкджэ постоянно молится, так что контролировать собственные потерянные взгляды, когда он оглядывается то и дело, пытаясь найти знакомый силуэт, становится практически невозможно.       Хёкджэ ловит себя на мысли, что на службах давно не появлялся Донхэ, но что-то удерживает священника от желания пойти в школу и узнать, как дела у молодого учителя. В таком состоянии мужчина, скорее всего, перепугает доброго парнишку и таким образом заставит его беспокоиться о себе. А навязываться Хёкджэ никогда не хотел и не умел.       Что касается Ёнуна и Итука, тут священник практически уверен, что они оба сейчас яростно штурмуют книжки и инструкции, одну за одной, чтобы бывший боксёр стал достойным тренером для детей. Думая об этом, Хёкджэ впервые улыбается за столько дней. В настрое короткостриженого мужчины священник не сомневается — тот любит детей, да и Хеён, которую тот не помнит из прошлой жизни, тут же очаровала его своей искренностью и непосредственностью. А Итук, как Хёкджэ уже успел подметить в их первые встречи, не оставляет своего любимого даже на минуту, так что он искать встречи со священником не будет. Возможно, это и к лучшему, потому что сейчас мужчина не совсем представляет, как помочь всем им, завязанным в одной петле. Единственное, что он может сейчас — это молить Господа о прозрении, дабы падшие души смогли обрести покой.       После вечерней службы Хёкджэ, дождавшись, когда все прихожане покинут собор, с усталым вздохом принимается наводить порядок: где-то отодвинуты скамьи, случайно или по необходимости, некоторые подставки для ног оказываются под самими скамьями, а в, казалось бы, неприметном уголке мужчина находит немного потрёпанную мягкую игрушку — белого плюшевого зайца.       — Видимо, кто-то из малышей оставил, — тихо произносит священник, нахмурившись и стараясь припомнить, замечал ли он сегодня такую игрушку в руках кого-то из детей. Плюшевый заяц определённо одна из любимых игрушек владельца — вместо стеклянных глаз пришиты аккуратные пуговицы, весь материал затаскан, что неудивительно, если игрушку везде носят с собой и, возможно, берут её к себе в кровать. Но, к сожалению Хёкджэ, он не может вспомнить, кого из детей он видел с этой игрушкой, так что священник понимает, что вернуть зайца его хозяину он сможет только утром. Остаётся надеяться, что владелец или владелица не заметит пропажу до следующего своего посещения собора.       — Кхм, Хёкджэ? — раздаётся не самое тактичное покашливание за его спиной, что пугает и без того нестабильного в своих нынешних эмоциональных реакциях священника. Практически подпрыгивая на месте, тот резко оборачивается, чуть не запутавшись в подоле сутаны, и едва не опрокидывается на пол, умудрившись ухватиться рукой за край стола.       — Эй, ты чего? — Ёнун сам испуганно вздрагивает, наблюдая за происходящей сценой, и вроде как тянется помочь Хёкджэ, но тот уже находит силы выровнять равновесие и отпускает стол, служащий ему опорой. Это всего лишь Ёнун и Итук, маячащий у него за спиной, нет поводов для беспокойства.       — Боже Всемогущий, сохрани и помилуй, — рефлекторно бормочет священник, прижимая ладонь к своему сердцу и делая глубокий вдох, чтобы успокоить бешеное сердцебиение. — Я уже подумал, что отправлюсь к Всевышнему.       — Я позвал тебя, когда зашёл. Ты кивнул, хоть и не повернулся, — возражает бывший боксёр, скрещивая руки на груди, и скептически оглядывает растерянного мужчину, с интересом обращая своё внимание на игрушку в руках Хёкджэ. — А это что такое?       — Кажется, оставил кто-то из прихожан, — со вздохом поясняет священник, хоть он и не помнит, чтобы кивал в последние несколько минут, и уж тем более он не припоминает, чтобы отзывался на голос Ёнуна. — Завтра постараюсь узнать, чья это игрушка. Что ты здесь делаешь так поздно?       — А, я просто из интерната, — оживляется Ёнун, начиная торопливо рассказывать последние новости. — Чани учит меня языку жестов, чтобы я мог общаться с Давоном. Он меня опасается, конечно, но на контакт идёт. И Марк перестал при мне капризничать, а то сперва я ему не понравился…       — Это всё очень здорово, Ёнун, — Хёкджэ не замечает, что довольно грубо перебивает мужчину и демонстрирует своё невесть откуда возникшее раздражение, продолжая при этом идти к скамьям, ближним к алтарю. — Я рад, что дети с тобой поладили, но можно сразу к делу? Я сегодня очень устал.       — Я просто… — голос боксёра вдруг обрывается посередине фразы. Священник устало поднимает голову и замирает на месте, когда видит взгляд Ёнуна, настороженный и недоверчивый. Кажется, своим поведением Хёкджэ сам невольно отталкивает мужчину на их изначальный уровень взаимоотношений, но понимает он это слишком поздно: боксёр, замявшись, коротко кланяется ему на прощание и быстро уходит из собора, не оборачиваясь. Итук тут же следует за ним, взволнованно покачивая чёрными крыльями на ходу и стараясь поспевать за бугаем.       — Что-то сегодня у меня всё валится из рук, — признаётся сам себе Хёкджэ, осознавая, что он натворил, и убирая игрушку на ближнюю скамью, чтобы закрыть лицо руками и со сдавленным стоном провести ладонями по щекам, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями. Бежать за Ёнуном сейчас бесполезно — мужчина только-только начал открываться ему, а священник своим же неосторожным словом всё испортил.       — Зря ты так, — раздаётся совсем тихий голос рядом с ним, отчего Хёкджэ чуть было не зарабатывает самый настоящий инсульт, ведь увидеть Итука перед собой без боксёра рядом священник ну никак не рассчитывал.       — Знаю, — вздыхает Хёкджэ, качая головой и устало опираясь рукой о верхушку скамьи. — Я не должен был так себя вести. Простите меня. Я виноват.       На его удивление, стройный падший не уходит вслед за Ёнуном, который в собор так и не возвращается. Итук медленно наклоняет голову набок, вглядываясь в глаза Хёкджэ, а когда священник отводит взгляд, падший кладет руку на его плечо и легко надавливает, заставляя мужчину присесть. Не находя причину для отказа, Хёкджэ садится на скамью и снимает с лица свои очки, складывая их на столе, дужками вниз. За этим делом он старается потянуть время, чтобы подобрать нужные слова для своего вопроса:       — У него было что-то важное?       — Ну, как сказать, — сейчас падший кажется крайне равнодушным и циничным, пока он тарабанит пальцами по краю стола, вставая напротив Хёкджэ. — По сути, ничего чрезвычайного. Просто дети хорошо с ним ладят — и он хотел с тобой этим поделиться.       — А я поступил, как эгоист и дурак, — грустно улыбается священник, кивая в ответ и сцепляя пальцы в замок, чтобы после этого упереться в них подбородком. — Но… разве ты можешь быть так далеко от него? Я думал…       — А я и недалеко, — пожимает плечами Итук, продолжая наблюдать за удивлённым мужчиной и проводя рукой сквозь неощутимую, но заметную красную нить, исходящую из его сердца и ведущую наружу, за двери собора. — Он снаружи сидит, на скамейке, и думает, как ему быть дальше. Не то, чтобы он к тебе привязался за это время, но он пытался подружиться, помня твоё хорошее к нему отношение.       — Тогда я сейчас же перед ним извинюсь, — решает Хёкджэ, поднимаясь с места. — Я правда не хотел обидеть его. В последнее время я сам не свой…       — А вот об этом я и хочу с тобой поговорить, — Итук перетягивается через стол и снова хватает священника за плечи, с силой усаживая его обратно на скамью. — Что у вас двоих произошло?       — «У вас», — эти слова отпечатываются в разуме священника, отчего вся обида, ощущение собственной вины, растерянность и горечь — всё снова обретает силу и власть в его подсознании. Пальцы рук невольно начинают подрагивать, что Хёкджэ пытается безуспешно скрыть, пряча их под столом.       — Боюсь, что если я расскажу, то ты не будешь в восторге, — тихо произносит священник, опуская голову и рассматривая поверхность стола. Почему-то именно сейчас весь груз на его плечах становится особенно тяжёлым, практически припечатывая мужчину к месту.       — Ага, я именно так и понял, — сдержанно хмыкает Итук над головой Хёкджэ и, судя по всему, продолжая рассматривать его. — Особенно, когда увидел, во что вы оба превратились. Один заперся в своём соборе и огрызается на невинных людей, а другой рвёт, мечет и страшно рычит. Действительно, с чего бы мне быть в восторге?       — Что? Ему плохо? — священник тут же вскидывает голову, чтобы убедиться, не обманывает ли его падший. — Что с ним? Хи…       — Помолчи ты, — Итук быстро зажимает Хёкджэ рот, не позволяя произнести имя старшего падшего полностью. — Не хватало ещё, чтобы он сюда прискакал, пока я с тобой разговариваю. Он, конечно, пригрозил мне расправой, если я вздумаю влиять на тебя и угрожать, но мы ведь можем обойтись и без этого, верно?       Хёкджэ шумно дышит через нос, не на шутку разволновавшись и пытаясь отнять руку падшего от своего рта. Даже если обида в нём ещё горит и полыхает, то часть его души определённо сейчас нервничает и хочет увидеть Хинима.  — «Ему плохо… ему плохо из-за меня…»       — Я всё испортил… — когда священнику удаётся освободиться от хватки Итука, он тяжело вздыхает и устало опускает голову, уткнувшись лбом в свои же руки. — И он, и вы с Ёнуном…       — Так, а ну, не раскисай, — падший заставляет Хёкджэ выпрямиться, потянув его за плечи, а после легко встряхивает его, пытаясь привести в здравое состояние рассудка. — Ёнун — это пустяк, на самом деле. Это исправить куда проще.       — Правда? — с надеждой вопрошает священник, находя свои очки и снова надевая их, чтобы всмотреться в лицо Итука более пристально. — Он найдёт силы простить меня?       — Конечно, — падший пожимает плечами, поправляя ворот своего свитера с высокой горловиной. — Как бы это грустно не звучало, но к плохому отношению он привык, чтобы зацикливаться в этот раз. Да и ты хорошо себя зарекомендовал, это не перечеркнуть так быстро, как может показаться.       — Да, я извинюсь перед ним прямо сейчас, — согласно кивает Хёкджэ, ещё раз поднимаясь с места и бросая при этом взгляд на Итука, чтобы понять, не остановит ли тот его в этот раз. Но падший не мешает священнику, а даже наоборот, приглашающе поводит крыльями, не возражая. Мужчина уже делает несколько шагов в сторону выхода из собора, как Итук нагоняет его, бесшумно и молчаливо, на первый взгляд.       — Слушай, давай начистоту, — просит падший, разворачивая священника к себе за плечо. — Мы с Ёнуном подождём, это не так важно сейчас. А вот вам не помешало бы поговорить и решить свои разногласия. Уж не знаю, из-за чего вы так повздорили, но он места себе не находит. Так нельзя, Хёкджэ.       — Я… — тихо начинает фразу священник, но тут же осекается, когда ощущает, как обида практически застревает в горле. Он снова вспоминает, что недоговаривал ему падший, что раз за разом пытался втолковать ему патриарх Чхве — и всё это накладывается на его собственное желание призвать Хинима прямо сейчас, повиниться перед ним, лишь бы скорее разрешить их ссору. Схватка желаний и мыслей в голове начинается столь яростно, что Хёкджэ не находит сил выдавить из себя ещё хоть какие-то слова.  — «Отец Небесный, вразуми меня и направь, я молю Тебя о помощи…»       — Ты весь побледнел, — немного нервно комментирует Итук, делая шаг вперёд и с силой пихая священника к ближайшей скамье. — Сядь, а то сознание так потеряешь. Ну, живей!       Хёкджэ плюхается на скамью послушной куклой, даже не оправляя низ сутаны. Его тело наполняется мелкой дрожью, ногти неприятно скрипят по поверхности стола, а взгляд лихорадочно мечется, пытаясь сфокусироваться на лице падшего.       — Ну тише-тише, — неторопливо произносит Итук, протягивая руку и укладывая её на макушке Хёкджэ. — Всё хорошо, успокойся. Глубоко вдохни и расслабься.       Священник не понимает, как ему это поможет, но, приученный тут же следовать советам Хинима в экстренных ситуациях, он послушно вдыхает через рот, а после старается расслабить мышцы, позволяя дрожи проникнуть глубже, охватить всё его тело. Он ощущает худенькую руку Итука в своих волосах, падший мягко приглаживает пряди волос Хёкджэ, после чего дрожь накатывает с новой силой, перехватывая дыхание и грозясь перейти в конвульсии… а затем всё прекращается, словно по щелчку пальцев.       — Не вставай пока, — просит падший, продолжая медленно гладить мужчину по голове. — Всё хорошо, отдышись потихоньку.       Хёкджэ жадно хватает ртом воздух, безуспешно пытаясь понять, как Итуку удалось сотворить, как мужчина думал, невозможное — не только снять физический приступ, но и добраться до самых уголков души, словно стирая из памяти все его сомнения и обиды. Священник молча восстанавливает дыхание, думая о том, что говорил ему падший. Итук сейчас наглядно показал, насколько меньше Хиним открывается им, чем самому Хёкджэ. Падший ясно дал понять, что он готов сделать всё, чтобы помочь его ребятам, но разве священник этого не знал с самого начала?       — «Со мной он не был таким послушным», — насмешливо повторяет патриарх Чхве в его голове, и тут же в контраст поверх его образа накладывается воспоминание того, как падший отступает от Чхве Шивона, не совершая непоправимых действий, потому что…       — «Ты попросил меня. Разве я мог отказать?» — снова и снова спрашивает его Хиним, продолжая крепко обнимать священника после того, как гость, выведший мужчину из состояния умиротворения и покоя, был не самым любезным образом спроважен из квартиры. Всё для падшего в тот момент стало не таким важным, когда Хёкджэ стоял на коленях перед ним и умолял остановиться.  — «Так почему я сам не послушал его, когда он попросил об этом?»       Хёкджэ зажимает рот рукой, чтобы не закричать, и тихо всхлипывает. Теперь он не видит угрозы для себя, для своей души.  — «Я бы никогда…» — говорил ему Хиним, и священник понимает, что так и есть. Падший никогда не причинит ему вред сознательно, но с каждой недомолвкой Хёкджэ приносит Хиниму всё больше боли.  — «Простит ли он меня теперь?..»       — Он не простит меня, — хрипит священник, закрывая лицо руками и вытирая влажные от слёз щёки. — Мне так стыдно, Итук…       — Чш-ш-ш, не говори глупостей, — падший свободной рукой приобнимает мужчину, прислоняя его к себе, и Хёкджэ доверчиво утыкается носом в его живот, продолжая тихо всхлипывать. — Много лишнего было в твоей голове, потому ты и воспринимаешь всё так остро. В его голову я так залезть не смогу, так что поговори с ним потом, я тебя очень прошу.       Священник сглатывает новый всхлип, не позволяя ему вырваться наружу, и прикрывает глаза, позволяя Итуку делать всё, что тому вздумается — и падший пользуется этой возможностью, продолжая гладить мужчину по волосам, медленно и легко, каждым новым прикосновением как будто не только очищая разум Хёкджэ от постороннего и чуждого ему осуждения, но и придавая таким образом священнику силы.       — Думаешь, он станет меня слушать? — тихо спрашивает мужчина, не открывая глаз. Сейчас ему легче разобраться в себе и в той прошедшей ситуации, но после того, как Хиним сорвался…       — Ему важно твоё мнение, — отвечает падший, немного помолчав перед этим. — После того, как вы повздорили, я уже было решил, что он в тебе ошибся, доверив слишком много. Но он не ошибся, ты именно такой, каким он тебя и видит.       — Какой? Непослушный зануда, не умеющий соглашаться с его решениями, которые он принимает в одиночку? — Хёкджэ не может не поддеть самого себя, так как прекрасно понимает, что так и есть. Не в первый раз он действует порывисто и осуждает Хинима, не выслушав до конца, не пытаясь принять точку зрения падшего. При мысли об этом священнику снова становится очень стыдно, но снова погрузиться в его омут из вины и сожаления Итук ему не позволяет. Отстранив Хёкджэ от себя, падший коротко шепчет что-то, тихо и неразборчиво, а после прислоняет прохладную руку к его лбу, задержавшись так на несколько секунд.       — Кто-то с Кю-а переобщался, — снисходительно фыркает Итук, дожидаясь, когда священник посмотрит на него более осознанно, после чего убирает руку и опирается ей о стол, чтобы наклониться и внимательно всмотреться в глаза Хёкджэ. — Держи себя в руках. Он так не думает. Он верит тебе.       — Я… обязательно поговорю с ним, — вздыхает мужчина, потирая лоб своей рукой и поглядывая на падшего взглядом, полным благодарности. — Спасибо тебе. Я постараюсь всё исправить и помочь вам. А сейчас пойдём к Ёнуну? Перед ним я тоже виноват.       — Да, сейчас пойдём, — кивает Итук, выпрямляясь и делая шаг назад. — Я бы знал, если бы он пошёл отсюда, так что не переживай по этому поводу. И ещё кое-что. Кю-а не так много сумел сказать тебе о Шивоне, верно?       — Откуда ты… — начинает было спрашивать Хёкджэ, но, понимая, что своенравный падший довольно болтлив и мог поговорить о нём не только с Хранителем Памяти, но и с Итуком, замолкает и согласно кивает. — Да, он говорил, что не доверял ему в полной мере…       — И правильно делал, — выражение лица Итука становится строже и серьёзнее, хоть взгляд по-прежнему остаётся довольно мягким. — Видишь ли, нам удалось уговорить нашего лидера не показывать всех сразу. Он видел только Гренку, но при этом знал все наши имена. У Ёнуна он знал только последнее его имя, когда он был в бесплотном состоянии. Подумать страшно, что было бы, если бы они познакомились, а потом…       Падший не заканчивает предложение, но Хёкджэ понимает, о чём Итук боится говорить вслух. Действительно, учитывая отношение патриарха к падшим, тот мог многое внушить Ёнуну. Даже сам священник то и дело сомневается в правильности своей миссии, думая о словах Чхве Шивона, а тут боксёр, далёкий от Церкви и понимания происходящего…       — Господь милостив, — тихо отзывается мужчина, постепенно убеждаясь в своих же словах всё больше. — Трое из вас уже прощены Им. Я постараюсь придумать что-то и с вами, Итук. Пусть у нас порой возникает недопонимание, но я не желаю зла никому из вас, и не успокоюсь, пока не найду способ помочь всем вам.       — Вот это я и пытаюсь тебе пояснить, Хёкджэ, — вздыхает Итук, согласно качая головой. — Ты стараешься понять каждого из нас, но тянешь всю ответственность на себе, прямо как наш лидер. Шивона же мы больше интересовали как нечто новое, как объекты, не больше.       — Патриарх мог запутаться и оступиться, точно также, как и я сейчас, — несмело парирует Хёкджэ, неотрывно глядя на падшего и обретая всё большую уверенность. — Не осуждай его, пожалуйста. Он ещё может помочь нам, если прислушается к тому, что говорит ему Господь.       — Если бы я не был в твоей голове пару минут назад, то решил бы, что ты шутишь, — фыркает падший, натягивая вытянутые рукава своего свитера практически по пальцы. — Ладно, убедил. Признаться честно, после того, как ты смог помочь Гренке, о Шивоне лично я практически не вспоминаю. Насчёт Хранителя Памяти и лидера не уверен, те знают о нём куда больше, чем позволено мне. Но вот, что я тебе скажу, Хёкджэ. Не доверяй всецело каждому его слову, если не можешь перепроверить услышанное. Посмотри на нас. Мы сами виноваты в том, что стали падшими, бесспорно, но прокляли себя далеко не мы.       — Я это понимаю, Итук, правда… — священник, безусловно, рад, что падший не говорит о патриархе с такой яростью, как это делал Хиним.  — «Возможно, если он прислушается к Тебе, Отче, то сумеет подсказать нам, как помочь тем, кто застрял в одной петле?..»       — Понимать-то ты понимаешь, но головой не думаешь, — Итук безболезненно тычет мужчину указательным пальцем в лоб коротким укоризненным жестом. — Вспомни хоть один случай, чтобы наш лидер солгал тебе. Осознанно солгал или сделал что-то во вред тебе. Да, он не привык, что рядом с ним есть кто-то, кем нельзя командовать в полной мере, но он старается. Он не равняет тебя с нами. Тебе он доверяет куда больше, раз решился признаться в том, что утаил от всех.       — Он правда… так, подожди, — Хёкджэ настороженно отодвигается от падшего, с подозрением глядя на него. — Я ничего тебе не рассказывал, он, видимо, тоже. Откуда ты знаешь?       — Хёкджэ, ты и правда не догадался, что я сейчас сделал? — Итук широко улыбается и негромко смеётся, прикрывая рот рукой и пряча свои ярко выраженные ямочки. — Я был в твоей голове и очистил твой разум от того, что мучило тебя. Это нужно вырывать подчистую, так что, помогая тебе, я заодно выяснил, в чём была причина. Считай это выгодной сделкой.       — Он не рассердится, когда узнает, что я выдал нашу с ним тайну? — священник неловко растирает свои плечи, поёжившись. — И… теперь ты знаешь про вас с Ёнуном. Тебя это не беспокоит?       — Беспокоит, — кивает падший, переставая смеяться, но не двигаясь с места. — Знай об этом Ёнун, он был бы против. Но я хочу, чтобы для нас все эти страдания уже закончились. Я люблю его всем сердцем, но если Бог решит, что лучше нам жить, не зная друг друга, но зато прощёнными от своих грехов, то пусть так. Он и так настрадался за столько лет, не имея возможности встретиться со мной. Так что не волнуйся на наш счёт, я готов содействовать. Только помирись с лидером сперва. Поодиночке вы не справитесь со всем этим, ведь становится всё сложнее. Научи его доверять хоть кому-то. Мы не можем сделать для него практически ничего, а он расплачивался за нас и наше проклятие, сохранив всем нам крылья, но потеряв свои.       — Ты знаешь что-то об этом? — не выдерживает Хёкджэ, встрепенувшись и вслушиваясь в каждое слово Итука. — Он запретил мне расспрашивать об этом Йесона, но Кю-а сказал, что в отношении вас этот запрет не работает, так что…       — Ты и его имя знаешь, и Кю-а с тобой разоткровенничался. Значит, помириться вам будет куда проще, чем я думал, — удивлённо тянет падший, почесывая своё запястье пальцами другой руки. — Да, он действительно знает о нашем лидере больше, чем мы. Могу лишь сказать, что до этой кары он был более открытым, и к людям, и к нам. Его не было рядом с нами около часа, но там, куда он отправился, чтобы уберечь нас, время тянется совершенно иначе. После этого он долго восстанавливался, а его сердце замёрзло насквозь. Телесные раны он в силах излечить, но не от того орудия. Его шрамы остаются с ним до сих пор, и влияют на него, отчего ему сложно контролировать свой гнев. Он никому не доверял… пока не встретил тебя.       — Я… — священник нервно принимается кусать свои губы, не пытаясь продолжить говорить. Ему ещё требуется время, чтобы обдумать услышанное, но Итук прав — ему нужно встретиться с Хинимом, как можно скорее. У мужчины и так давно неспокойно на сердце, а после слов падшего о том, что их лидер страдает сейчас, и очень многое вытерпел прежде, Хёкджэ начинает понимать, насколько опасно сейчас состояние Хинима.       — Ты с ним поговоришь, я понял. Можешь не продолжать, — останавливает его Итук, оглядываясь на двери собора. — Ёнун уже хочет уйти. Идём, пока он не решился.       — Да, конечно, — священник тут же поднимается на ноги, оправляя край сутаны, пока падший быстро идёт к выходу, покачивая крыльями на ходу. Хёкджэ поднимает голову, оглядывая Итука со спины и, на краткий миг, ему кажется, что цвет его перьев становится серее.  — «Значит ли это, что Господь наблюдает за ними, даже после моих душевных метаний? Твой ли это знак, Господи, или я снова рискую оказаться в темноте?»       — Ты идёшь? — Итук около двери окликает священника, так что тому приходится отвлечься от своих мыслей и поторопиться, чтобы нагнать падшего. Подойдя совсем близко, Хёкджэ берётся за дверную ручку, чтобы толкнуть тяжёлую дверь собора, но, продолжая рассматривать действительно побледневший цвет перьев падшего, мужчина задаёт волнующий его вопрос, чтобы проверить свою догадку:       — Скажи, а… если бы вы с Ёнуном сейчас были наоборот? Ну, в смысле, ты жив, а он в бесплотном состоянии… Что бы он сделал на твоём месте в этой ситуации?       — Свернул бы тебе шею, — без обиняков отвечает Итук, как будто догадываясь, что Хёкджэ не испугается прямого ответа. — В бесплотном состоянии он крайне чувствителен ко всему, что касается меня, так что всё кончилось бы куда хуже. Не гадай о том, что было бы, Хёкджэ. Просто двигайся вперёд.       Хёкджэ согласно кивает и открывает дверь, чтобы встретиться взглядом с растерянным, но в то же время вновь готовым обороняться от раздражения священника Ёнуном. Делая глубокий вдох, Хёкджэ спешит навстречу бывшему боксёру, протягивая к нему руку:       — Ёнун, подожди, пожалуйста.       — Да? — по выражению лица мужчины видно, что тот готов пуститься в бега, как можно дальше отсюда, но всё-таки остаётся на месте, а вовремя подбежавший Итук обвивает его талию руками, заходя со спины, и, помогая Хёкджэ, шепчет успокаивающие слова около уха бугая.       — Я не хотел тебе грубить, — священник торопится сказать то, что думает, пока Ёнун стоит неподвижно, не отстраняясь от Хёкджэ, но и не подаваясь навстречу. — Пожалуйста, позволь мне объясниться. Давай присядем.       Несколько секунд боксёр размышляет, оглядывая священника и словно гадая, дать ли ему второй шанс, но в итоге согласно кивает и садится на край скамейки, с которой он поднялся минутой ранее. Хёкджэ осторожно садится рядом, сохраняя дистанцию, так как понимает, что доверие к его суждениям сейчас немного подорвано. Нужно быть осторожным.       — Мне правда очень важно было услышать то, что ты рассказывал, — признаётся священник, виновато опуская голову и рассматривая свои руки, чтобы не потерять решимости продолжать свои извинения. — Но я решил, что случилось что-то очень серьёзное, и ты не знаешь, как мне об этом сообщить. Я поступил очень глупо и необдуманно. Прости меня.       Ёнун не отвечает, между ними возникает напряжённая тишина, и Хёкджэ не выдерживает этого давления. Поднимая голову, он в изумлении таращится на то, как мужчина зажимает рот рукой и сдавленно фыркает, а, когда видит, что священник на него смотрит, боксёр сдаётся и убирает пальцы от губ, оглушительно расхохотавшись. Перепуганный Хёкджэ чуть было не падает со скамейки, но вовремя хватается за неё, растерянно глядя на хохочущего Ёнуна.       — Нет, каков грубиян выискался, — смеётся боксёр, вытирая выступившие от хохота слёзы с нижних век. — Нагрубил он, тоже мне. Да моя бабушка больше ругательств знала, чем ты тут брякнул.       — Так ты не злишься? — Хёкджэ радостно улыбается Ёнуну, видя, как остатки его сомнений трескаются по швам. Боксёр и вправду очень добрый человек, раз прощает малознакомого ему священника так легко.       — Ты забыл, из какой дыры меня вытащил? — напоминает мужчина, расстёгивая свою чёрную кожанку и одёргивая чёрную однотонную футболку. — Поверь, мне приходилось выслушивать словечки покрепче ежедневно. Так что не бери в голову. День не удался?       — А? Что? — Хёкджэ не ожидал, что тема их разговора сменится так легко и просто, потому священник удивлённо смотрит на боксёра, а после ёжится от холода, не решаясь подниматься с места. — Ну… да, что-то вроде того. Был довольно тяжёлый день.       — Ну, я так и понял, — кивает Ёнун, после чего между ними снова возникает неловкая тишина. Хёкджэ понимает, что следующий вопрос следует задавать ему, что священник и делает, решая подбирать слова впредь более осторожно:       — Так какие у тебя успехи в интернате, сын мой?       — Ну, как я и говорил, ребята меня учат языку… — начинает было рассказывает Ёнун, но от концовки фразы снова шумно фыркает со смеху, хлопая себя по колену:       — Так, стоп. Откуда взялось это «сын мой»? При детях и в зале ты такой ереси не нёс.       — Ёнун, это наше стандартное обращение к прихожанам, — смеётся Хёкджэ, поправляя дужки очков на себе. — Просто я его иногда опускаю.       — Вот и со мной опусти, — ворчит боксёр, продолжая улыбаться. — Я пока ещё не твой прихожанин.       — «Пока»? — в голове священника словно звенит маленький колокольчик, и Хёкджэ тут же цепляется за это неосторожно брошенное слово. — А… тебе бы хотелось?       — Нет. Да… Не знаю, — мнётся Ёнун, почёсывая затылок и тушуясь от неловкости столь личного вопроса. — Хеён много говорит о религии, да и ребята тоже. Ты многому научил их, но не навязывал им католицизм, так что… Я подумал, не мог бы ты, если у тебя найдётся время…       — Если у тебя накопились вопросы, то ты можешь смело приходить после службы и задавать их, — мягко предлагает Хёкджэ, боясь отвести взгляд от боксёра прямо сейчас, чтобы тот не передумал. — Я с радостью найду на тебя время, правда.       — Тогда хорошо, — облегчённо вздыхает мужчина, посматривая на двери собора. — Кажется, у тебя сегодня дела? Мне прийти в другой раз?       — Нет-нет, я только уберу игрушку, чтобы не потерять её утром, и провожу тебя, — торопится успокоить его священник, поднимаясь на ноги. — И заодно договоримся о следующей встрече, хорошо? Я управлюсь за несколько минут, подождёшь меня здесь?       — Да, без проблем, — кивает Ёнун, вставая следом и убирая руки в карманы. — И нечего тебе в такое позднее время по улицам шастать. Давай-ка лучше я тебя провожу. Мне в подворотнях всяко безопаснее, чем тебе, и не вздумай спорить, ясно?       — Хорошо, Ёнун, — сдаётся Хёкджэ, облегчённо засмеявшись. — Спасибо тебе. Я быстро.       Священник торопливо поднимается по ступенькам, ведущим в собор, и украдкой оглядывается на Итука, многозначительно поглядывающего на него в ответ. Хёкджэ внезапно понимает — падший не сказал о намерениях Ёнуна сознательно. Это была некая проверка, ведь расскажи Итук ему правду сразу, то в действиях священника может всплыть личный интерес. Падший не знает его, основывается лишь на мнении Хинима и деяниях Хёкджэ, но теперь, после ошибки, которую тот совершил, священнику удалось немного реабилитироваться в глазах падшего. Теперь ему нужно собраться с силами, чтобы не позволять себе подобных оплошностей.         — «И нужно срочно поговорить с Хинимом. Вот он, ответ. Благодарю тебя за него, Господи…»