Protege moi.

      Хёкджэ понимает, что между ним и Хинимом снова появляются недомолвки: падший совершенно не задавал вопросов о том, что происходило в квартире, а священник ни разу не поинтересовался, о чём тот говорил с Итуком в это время. Кажется, что прошлый опыт ничему не научил их обоих, но вопрос совершенно в другом — мужчина не имеет понятия, как сообщить падшему, что Ёнун всё больше думает о Господе, не рассказав при этом о его безумных затеях, которым Хиним сгоряча может поспособствовать. А если он столько утаивает от падшего, то расспросы о поджаром хранителе бывшего боксёра будут неправильными и нечестными.       Эта тишина между ними не причиняет Хёкджэ боль, но от произошедшего он становится ещё более задумчивым и отрешённым, не находя подходящих слов, чтобы объяснить своё поведение. А Хиним же, в ответ, совершенно ничего не требует и не ждёт. Видимо, в этом и заключается доверие — в определённый момент перестать задавать вопросы и просто ожидать решений другого.       Дня на восстановление священнику не хватит — оба это прекрасно понимали, но позволить себе торчать дома ещё хотя бы день Хёкджэ не мог. Он вернулся в собор, к привычному распорядку, и Хиним не осуждал его за это. Ну, или так только казалось. В любом случае, вслух падший не возражал, и сопровождал мужчину, как раньше.       Патриарх Чхве больше не посещал собор и не пытался заявиться к священнику домой, но нельзя сказать, что мысль об этом успокаивает мужчину. Что он, что Хиним старались не касаться темы Чхве Шивона в своих коротких разговорах, но оба понимали — этот человек ещё появится на их пути. Правда, в качестве кого — Хёкджэ не знает до сих пор. Он продолжает каким-то отголоском сознания надеяться, что патриарх одумается и поможет им, но пока этого не произошло.       Взглянуть на свою душу Хёкджэ решился спустя два дня после визита Ёнуна. Зрение, подаренное Хинимом, никуда не девалось, просто священник не сразу смог подойти к зеркалу, чтобы увидеть, что происходит с его искрой, таящейся в глубине тела, практически у сердца. И, отважившись, наконец, оглядеть себя, мужчина понимает, что побаивался не зря.       Он с трудом смог узнать в этой серой, тускло поблескивающей искре ту белоснежную каплю, которую Хиним вынимал из его тела, чтобы показать поближе. Таращась на неё чуть ли не с отчаянием в глазах, Хёкджэ крепко держится руками за край раковины, чтобы не упасть. Он практически забывает, как моргать, и продолжает рассматривать свою душу, наблюдая за тем, как та, словно продолжая борьбу, то становится светлее, на краткий миг, а то снова угасает до практически однотонного цвета. Что-то Хёкджэ делает не так, и он до сих пор не может понять, что.  — «Господи, в чём ещё я грешен? В чём не раскаялся перед Тобой?»       — Не грехи это, Хёкджэ, — раздаётся позади священника усталый голос, после чего холодные руки обвивают талию мужчины, а в затылок утыкается нос падшего. — Я продолжаю говорить тебе об этом, но ты каждый раз считаешь иначе. Я уже даже не удивляюсь этому. Иначе это был бы не ты.       Хёкджэ растерянно моргает, поднимаясь взглядом по отражению в зеркале, чтобы увидеть, как Хиним стоит позади него. Падший чуть сдавливает пальцы на его талии, а затем освобождает одну руку, уводя её вверх по телу, чтобы уложить ладонь на свитер в области груди. Мужчина не двигается, пытаясь осознать происходящее, но тяжелее ему не становится. Напротив, Хёкджэ невероятно смущён, и практически тут же вспыхнувший румянец только подтверждает это, но Хиним не уделяет этому значительного внимания, или просто не высмеивает из чувства такта. Священник даже не хочет спрашивать ни о чём — падший уже слишком хорошо его знает, чтобы догадаться, что может сказать Хёкджэ.       — Ты опять слишком громко думаешь, — насмешливо фыркает Хиним и прикрывает глаза, словно не желая смущать мужчину ещё больше своим внимательным взглядом. — Ты устал, да и последние дни были довольно нелёгкими для тебя. Со временем ты перестанешь винить себя во многих вещах, и тогда станет легче.       — Это в каких, например? — осторожно интересуется священник, практически затаив дыхание. Он не понимает, про какие ситуации говорит падший, ведь во всём, за что Хёкджэ винит себя, священник действительно виноват: то словом, то делом, то дурной мыслью он совершал ошибки, за которые приходилось расплачиваться не только ему. Как тут не ощущать весь груз ответственности за произошедшее на своих плечах?       — Ну, за то, что с Ёнуном и Итуком всё происходит не так быстро, как с другими, — задумчиво начинает перечислять падший, пока Хёкджэ молча слушает его. — За детей в интернате, что попали туда совершенно не по твоей вине. За Донхэ, за Юну. За Шивона. Да даже за нашу ссору. Неудивительно, что твоя душа не справляется с таким чувством вины. Нужно отпустить хотя бы часть.       Хёкджэ даже не удивляется, что Хиним так тонко понимает причины его беспокойства. Всё-таки священник довольно предсказуем, в чём он сам убеждается всё больше. Но разве в своём угнетении они с падшим не похожи? Невзирая на такие яркие различия между ними, мужчине всё чаще кажется, что сходств между тихим священником и самоуверенным падшим всё-таки больше.       — А ты отпускаешь от себя то, за что винишь себя? — несмело интересуется Хёкджэ, тут же напрягаясь в руках падшего, так как пальцы Хинима на мгновение крепче сжимают его бок, а затем падший открывает глаза и пристально рассматривает священника в отражении зеркала.       — Стараюсь, — всё-таки признаётся черноволосый парень, медленно кивая и еле слышно вздыхая, отчего по шее и спине Хёкджэ словно пробегает россыпь холодных мурашек. — Но это нелегко. Я смогу отпустить большинство своих тревог, когда увижу, как все ребята переродятся и появятся в этом мире, как живые люди, когда смогу убедиться в том, что им больше ничто не угрожает.       — А как же Шивон? — тихо спрашивает священник, закусывая нижнюю губу от вида того, как падший тут же коротко морщится, не столько от того, что патриарх ему противен, сколько от той боли, которую приносит одно лишь упоминание этого имени. — Ты же сам понимаешь, что злиться на него столько времени — не выход.       — Я не то, чтобы злюсь, — отвечает Хиним, отводя взгляд от отражения, чтобы не смотреть Хёкджэ в глаза. — Хорошо, злюсь. Очень. Но я стараюсь думать о нём как можно меньше, правда. А когда всё закончится, у ребят будут другие имена, потому он перестанет волновать меня окончательно.       — Но… — священник не получает ответа на свой вопрос и пытается снова вывести падшего на ту нить разговора, которая важна ему, но Хиним мягко и одновременно настойчиво перебивает его:       — Но я не ты, Хёкджэ. Я сам довёл ситуацию до того, что ребята оказались прокляты. Они не заслуживают этого, и за это я не смогу простить Шивона, ровно как и себя. И с этим уже ничего не поделать.       — Возможно, если ты откроешься Господу, то станет легче… — Хёкджэ чувствует, как руки падшего соскальзывают с его свитера, что может означать одно: Хиним хочет уйти от этой темы. И именно сейчас мужчина уверен в том, что смириться и отступить будет означать шаг назад в их доверии, потому он крепко хватается за руки падшего, прося Хинима таким жестом остаться на месте. Повернуться священник пока не решается, чтобы его суждения не показались падшему нападением на его мнение и устои, ведь Хёкджэ уважает Хинима, даже не пытаясь скрывать это. Но он всё равно никак не может понять этот отказ падшего попробовать спасти свою душу. А если священник не может понять Хинима — то и принять его упрямство в этом вопросе тоже не получится.       — А если я не хочу, чтобы было легче? — глухо интересуется падший, в упор рассматривая изумленные глаза Хёкджэ в отражении зеркала. Хиним не становится злее, но священник определённо затрагивает ту тему, которую падший не обсуждает ни с кем. Мужчине не то, чтобы страшно: были и более опасные, более напряжённые моменты между ними, но при мысли о том, что Хиним сознательно отказывается от возможности перерождения, священник действительно ощущает значительную тревогу. Этот ответ становится неожиданным для мужчины, потому он выпускает пальцы падшего, чем тот пользуется, отступая назад и отворачиваясь от Хёкджэ, намереваясь выйти из ванной комнаты.       Священник тут же оборачивается следом за Хинимом и, поддаваясь порыву, нагоняет его, крепко обнимая со спины и хватаясь пальцами за его футболку в районе живота. Не то, чтобы мужчина считал, что этим способом можно пользоваться безнаказанно, но иногда он просто не видит иного выхода: сейчас он не понимает Хинима, и это ранит его гораздо больше, чем мысль о том, что помочь душе, которая не ищет спасения, практически невозможно.       — Объясни мне, — практически шёпотом просит Хёкджэ, закрывая глаза и теснее прижимаясь щекой к спине падшего, утыкаясь носом в ткань его чёрного пиджака. — Пожалуйста. Я хочу понять тебя.       — Хёкджэ… — устало вздыхает Хиним, однако, не отстраняет его, обдумывая просьбу священника. — Я… не знаю, как это объяснить. Я признаю свои ошибки, я готов за них извиняться перед ребятами или перед тобой, я готов отрабатывать их, сколько потребуется. Но я не хочу каяться перед Богом в том, что я делал. Он допустил всё это, значит, не ему меня и прощать.       Падший замолкает, прекрасно понимая, что для Хёкджэ это должно было прозвучать как нечто ужасное, как богохульство и отрицание всех устоев, которые священник соблюдает. Но мужчина не испытывает ни ужаса, ни отвращения, ни гнева. Священник понимает, что Хиним сейчас на другой стороне: падший не отрицает существование Господа, как и то, что Он помогает ребятам переродиться, когда те отпускают свои прошлые прегрешения и становятся готовыми к новой жизни, но при этом Хиним видит этот мир совсем по-другому, не так, как Хёкджэ привык.       Падший не просто не хочет отпустить свои терзания, доверив их Господу и получив прощение и облегчение души, он словно желает остаться во всей этой боли, грызть себя и выворачивать наизнанку снова и снова, и вот это для священника кажется действительно чем-то страшным.       — Неужели ты не хочешь обрести свободу, в которой вы все так нуждаетесь? — Хёкджэ очень старается, чтобы тон его голоса не был жалобным и умоляющим, потому что священник хочет, чтобы Хиним доверял ему и не считал, что мужчина отвернётся от него, если их мировоззрение не совпадёт ещё больше, чем казалось изначально. — Наконец, забыть всё то, через что ты прошёл, и начать новую жизнь?       — В том и дело, — падший покачивает головой, вытягивая руку и опираясь ей о дверной косяк. — Я не хочу забывать о том, что происходило со мной в таком состоянии. Йесон стёр мне память о прошлых жизнях, и я не хочу снова лезть в это. А свобода… вот поможешь ребятам, и я буду свободен. Смогу пойти, куда захочу, быть там, куда смертным нет доступа. Да и ты наконец сможешь вернуться к привычной жизни.       Хёкджэ продолжал крепко обнимать Хинима, стараясь показать ему, что его слушают, причём очень внимательно, но от последних слов мужчину словно окатывают ведром холодной воды. Даже не так, он словно падает в прорубь, в ледяную воду, во время лютого мороза, слишком быстро, чтобы успеть уцепиться за ледяную корку. Лёгкие обжигает, Хёкджэ не успевает вдохнуть холодный воздух, а тело словно пронзают острые ножи, множество и с разных сторон. Мужчина знает это ощущение, во время армейской подготовки ему приходилось один раз нырнуть в столь холодную воду замёрзшего озера, но сейчас он не в проруби, а борьба за выживание всё равно продолжается. Ему нужно вдохнуть, нужно выйти хотя бы в комнату, где больше пространства, чтобы открыть нараспашку окно и подставить лицо холодному ветру, что угодно, только не тонуть вот так, в темноте, от неосторожно брошенной фразы.       — Ты в порядке? — интересуется падший, мгновенно обернувшись, когда у Хёкджэ разжимаются пальцы и тот отступает назад. — Я чем-то обидел тебя, снова?       — Нет, — у священника едва шевелятся губы, как будто он действительно замёрз, застыл в этой ледяной толще, и не сможет согреться, но при этом Хёкджэ старается не подавать виду, потому неуклюже, как будто его рука перестала ему подчиняться, он медленно трёт шею, опуская взгляд в пол. — Нет, просто устал.       — Врёшь, — от острого, пронизывающего насквозь голоса Хинима становится ещё холоднее: падший хватает пальцами Хёкджэ за подбородок и заставляет священника поднять голову, чтобы коротко осмотреть его лицо и согласно кивнуть, подтверждая свою догадку. — Впервые в жизни врёшь.       — Я действительно устал, — отрицает мужчина и убирает руку падшего со своего лица, обходя Хинима и направляясь в комнату. Он даже не сразу понимает, что теперь прикосновения падшего ему не кажутся такими холодными — не об этом мужчина думает сейчас.       — Ты хотел узнать меня. Хотел понять, что я чувствую, — Хиним следует за ним, по тону голоса священнику кажется, что падший усмехается, но как-то слишком самоуверенно, слишком нахально, до безобразия громко и прерывисто — он тоже лжёт, и точно также неумело, как Хёкджэ. — Можешь обижаться, если хочешь, но таково моё будущее. Так будет безопаснее… для всех.       — «Для кого: «Для всех», Хиним?» — Хёкджэ хочется закричать, хочется рассмеяться, хочется снова сорваться, хоть он и понимает, что это не выход. Что бы ни случилось, больше он не допустит такую ошибку и не обвинит Хинима ни в чём: падшему и без него хватает забот и поводов корить себя. Хёкджэ не станет новым поводом.        Вдобавок и падший, который всегда говорил, что ему очень легко услышать яркие, эмоциональные мысли священника — не отвечает Хёкджэ на невысказанный вопрос. Действительно ли Хиним не услышал его или попросту не захотел услышать, священник не может знать наверняка, и об этом он тоже старается не задумываться, особенно когда выдержка начинает покидать его, с каждым новым движением. Всё приходится делать безумно медленно: снимать тяжёлое покрывало, сворачивать его и убирать на подоконник, уже скорее по привычке, для Хинима, расправлять простынь на всю длину дивана, класть сверху подушку и доставать тяжёлое одеяло, под которым сегодня мужчину будет колотить ощутимый озноб. Сегодня это мягкое и тёплое одеяло не поможет, Хёкджэ в этом уверен на все сто процентов.       — Хочешь, чтобы я ушёл? — интересуется Хиним, не подходя слишком близко и продолжая держаться позади священника. — Ты явно не желаешь меня видеть сейчас.       — Нет. В смысле… — мужчина заставляет себя выпрямиться и подойти к столу, прибирая на нём книгу, лежащую на самом краю столешницы, складывая, как положено, свои большие круглые очки, и проводя пальцами по бусинам чёток: нужно занять себя, чем угодно, чтобы не сойти с ума окончательно. — Ты давно уже хотел навестить Йесона. Можешь сделать это сейчас, если хочешь. И приходи, когда сочтёшь нужным.       — Здравая мысль, — слишком официально соглашается падший, пока священник за приготовлениями ко сну практически ощущает этот пронизывающий взгляд сквозь него, будто желая прожечь в теле мужчины огромную дыру. — Тогда я вернусь ночью. Не жди меня и ложись спать. Тебя никто не тронет.       — Да, — губы Хёкджэ трогает лёгкая полуулыбка, как будто он действительно усмехается сейчас: а волнует ли его этот вопрос на самом деле, тронет ли кто-то священника и его душу, по которой сейчас словно проехались асфальтоукладчиком. — Да, хорошо. Доброй ночи, Хиним.       По мертвой тишине, возникшей в квартире, священник понимает, что падший ушёл слишком быстро, как будто искренне желая улизнуть отсюда. Хёкджэ медленно проводит рукой по подлокотнику и садится на диван, оглядывая комнату. Все те мысли, которые невероятно смущали его, все те прикосновения — Хиним сейчас ясно дал понять, что для него это не значит абсолютно ничего. Доверие в вопросах падших — конечно, защита и поддержка — безусловно, никто не справится с этим лучше, чем Хиним, но всё остальное, что мешало Хёкджэ спать по ночам, что мучило его во время ссоры и недопонимания — всё это лишь плод фантазий священника. Хёкджэ сам зашёл слишком далеко, сам позволил себе слишком много, и падший вовремя остановил его.       — А вот и грехи, в которые я надеялся никогда не впасть, — мужчина тихо смеётся над собой, над своей же глупостью, не понимая, почему его руки, над которыми он склонился в сидячем положении, стали такими влажными. Перед глазами всё расплывается в мутную картинку, потому, чтобы рассмотреть свою ладонь, Хёкджэ приходится поднять руку практически на уровень лица. Подрагивающие пальцы словно сгибаются сами собой, а щекам становится ужасно холодно, как будто возможно замёрзнуть ещё больше, в его-то состоянии.        Священник тупым взглядом таращится на свою ладонь, на которой постепенно засыхают маленькие капли влаги. Хёкджэ сейчас настолько выбит из колеи, что он даже не может понять, откуда они взялись. Даже если соседи этажом выше вдруг решили затопить его квартиру, мужчину это совершенно не трогает: дом не обжит, так что ущерб будет минимальным в любом случае. А если это не потоп — тоже хорошо, наверное.       Хёкджэ прекрасно понимал, что после того, как ребята переродятся, Хиним оставит его, но мужчина надеялся, что к тому времени он сможет придумать, как помочь падшему тоже переродиться и отправиться в новую жизнь. Тогда бы священник считал свою миссию полностью выполненной. Он даже подумывал о том, что, возможно, Господь позволит ему хотя бы украдкой увидеть переродившихся падших и убедиться, что у них всё хорошо. Но у Хинима совсем иные планы — он уйдёт тут же, как последний падший освободится. Уйдёт в своей манере, отправившись скитаться по миру и не будет ни о чём сожалеть и дальше. Конечно, Хёкджэ в чём-то повлиял на него, перемены в падшем определённо заметны, но в целом, он останется таким же, каким и был. А мужчина останется наедине с теми грешными мыслями, которые он себе вообразил.  — «Потому что так безопаснее для всех…»       — Вина в этом только моя, Отче, — практически неслышно шепчет священник, чувствуя, как дрожь поднимается к горлу. — Позволь мне одному отвечать за это, и пусть падшие души обретут покой по воле Твоей.       А после Хёкджэ окутывает темнота: он закрывает лицо руками и, наконец, позволяет себе заплакать.