XXXII.
2 мая 2020 г., 00:27
Хёкджэ полагал, что когда он увидит Донхэ, то станет гораздо легче, так как мужчина перестанет беспокоиться о состоянии молодого учителя, и в какой-то мере это и произошло. Брюнет сидел за своим, учительским столом и что-то писал, когда священник вежливо и осторожно постучал в дверь кабинета, до последнего сомневаясь в том, что действительно стоит отвлекать Донхэ в столь позднее время.
— Отец Ли! — парнишка трёт глаза, чтобы убедиться, что он не спит, и, увидев, как священник мягко улыбается, молодой учитель тут же подскакивает на ноги, чтобы подбежать к мужчине и приветливо обнять его. — Что привело тебя сюда?
— Здравствуй, Донхэ, — Хёкджэ обнимает парнишку в ответ, а после отступает назад, чтобы получше рассмотреть его. — Захотелось проведать тебя.
— И даже не спросишь напрямую? — интересуется падший, наблюдая за происходящим со стороны. Донхэ с момента их последней встречи кажется более… обычным, таким, каким Хёкджэ и Хиним запомнили его, когда молодой учитель сумел отпустить от себя своего погибшего отца. В нём нет того мечущегося парнишки, который пришёл в дом к священнику за советом и поддержкой — Донхэ кажется… нормальным, только очень грустным, невзирая на его улыбку. И Хёкджэ, понимая людей немного лучше, чем падших, догадывается, в чём причина: молодой учитель продолжает тосковать по своему «Ангелу», чьё присутствие он не только ощущал, но и видел в своих снах.
Хёкджэ продолжает рассматривать брюнета, обращая внимание на то, что Донхэ не опускает руки, поддаваясь грусти, он продолжает заниматься любимым делом: сейчас парнишка стоит перед священником в костюме, не изменяя своему полуделовому стилю: белоснежная рубашка и тонкий вязаный свитер тёмно-синего цвета с крупной эмблемой какого-то хитросплетённого узора посередине груди, прямые классические брюки и ботинки, дополняющие образ. На носу Донхэ снова покоятся аккуратные очки, в которых парень ведёт занятия, а укладка его волос немного выбилась за время этого долгого дня, отчего несколько прядей торчат довольно хаотично, под стать энергичному пареньку.
Священник обдумывает вопрос Хинима: ему стоит довериться падшему и, возможно, задать вопрос прямо, в порядке ли Донхэ. Но, вспоминая, что Хиним довольно поспешный и порывистый в своих решениях, Хёкджэ решает, что ему нужно сейчас быть противоположностью падшего — больше наблюдать и не говорить что-либо наобум. Донхэ, безусловно, доверяет ему, так что проблем в их диалоге быть не должно, вдобавок парнишка всё время, что священник его знает, был открыт к их общению, когда понял, что Хёкджэ не причинит ему вреда.
— Здорово! — веселеет парень, широко улыбаясь и хватая мужчину за руку, чтобы увести его вглубь кабинета и усадить на стул. — Я засиделся тут немного, но сегодня это даже хорошо. Зато встретил тебя.
— Если честно, то я бы хотел обсудить с тобой наш последний разговор, — осторожно признаётся Хёкджэ, оправляя низ сутаны, пока Хиним беспокойно наворачивает круги рядом с ними. — Тогда я был не совсем здоров, потому мог не уделить тебе столько внимания, сколько должен был. У тебя всё хорошо?
— А… — Донхэ практически тут же затихает, опираясь рукой о спинку своего стула, точно пытаясь удержаться. — Ты имеешь в виду тот разговор про моего Ангела? Я в порядке, правда.
— Он снова грустит, — Хиним произносит практически очевидные вещи, как будто позабыв, что священник может видеть души людей, но сейчас это кажется даже уместным: падший словно пытается восстановить их с Хёкджэ общение до уровня привычного постоянного диалога. — Знаешь, беру свои слова обратно. Он врёт ещё хуже, чем ты.
В других обстоятельствах, да даже ещё буквально пару дней назад священник бы улыбнулся или даже тихо засмеялся бы от этих слов Хинима, сочтя такое ворчание падшего за комплимент, учитывая его нежелание лгать хоть кому-то. Но с тех пор многое изменилось, и мужчина лишь еле слышно вздыхает, что Донхэ понимает по-своему.
— Отец Ли… Хёкджэ, — голос паренька становится тише, когда молодой учитель садится напротив священника, укладывая руки на столе и нервно начиная крутить в пальцах простой карандаш. — Ты сразу понял, что я обманываю, да? Извини, я так не люблю это дело, даже самому от себя противно теперь.
— Ничего, всё в порядке, — мужчина подавляет желание посмотреть на Хинима, который сейчас явно доволен собой, и протягивает руку, чтобы прикоснуться к пальцам Донхэ и, по возможности, успокоить его и поддержать. — Если ты не хочешь об этом говорить, то я понимаю тебя. Было весьма нетактично с моей стороны спрашивать об этом.
— Нет-нет, кажется, мне снова нужна твоя помощь или какой-нибудь совет, — признаётся парнишка, закусывая губу и нерешительно поглядывая на священника. — Ты многое знаешь об Ангелах, я это помню, но… ты терял своего Ангела когда-нибудь?
Вопрос, признаться, ставит мужчину в тупик: он-то надеялся, что Донхэ приходит в норму и учится жить без Кю-а, приходящего в его сны, но если молодого учителя до сих пор волнует то, что падшего нет рядом с ним, то ситуация куда сложнее, чем священник мог предположить. Вдобавок Хёкджэ понимает, что всем им, всем троим, кто сейчас есть в этом уютном кабинете, нужен честный ответ, который может дать только он, как мужчина привык.
— В какой-то мере терял, — задумчиво отвечает священник, наблюдая за тем, как парнишка заинтересованно встрепенулся, слушая его ответ. — Порой у меня бывали очень… непростые времена, и, можно сказать, что я очень обижал своего Ангела.
— И что ты ощущал? — тихо спрашивает Донхэ, практически не дыша и вытягиваясь в струнку, пока он слушает Хёкджэ. — Может, я тоже чем-то обидел моего Ангела…
— Было… нелегко, — священник практически не задумывается, что падший рядом и может слышать каждое его слово. — Так что, в какой-то мере, я понимаю, что ты чувствуешь сейчас. Но загружать себя работой — не выход. Так ты только быстрее устаёшь, но это не помогает, верно?
— Да, ты прав, как и всегда, — вздыхает парнишка, свободной рукой почёсывая свой затылок. — Засиживаться в школе я стал сравнительно недавно. Просто становится так… одиноко, хоть волком вой. А тут тихо и спокойно, могу расписывать учебные планы до ночи, и поменьше думать об этом.
— Донхэ, ты всегда можешь прийти ко мне, — мягко предлагает мужчина, стараясь улыбаться как можно приветливее. Сейчас он старается не задумываться над своими ответами, хоть падший подозрительно притих уже как пару минут назад и стоит сейчас в стороне, таращась то на священника, то на Донхэ, и эмоции на лице Хинима сейчас настолько недоверчивые, ровно в такой же степени, как и удивленные.
Хёкджэ понимает, что он попадает в довольно сложную ситуацию: и с падшим всё не так просто, и Донхэ очень одиноко, и Ёнун со своими нетерпеливыми идеями… — «Отец Небесный, направь меня на путь истинный…» — просит священник, надеясь, что его нервозность не передастся тем, кто видит его сейчас: молодой учитель со слабой улыбкой кивает мужчине в ответ, словно не замечая его смятения, а Хиним… Хиним продолжает молчать, не давая священнику ни подсказки, ни намёка, хотя бы лёгкого толчка в нужном направлении, хотя он знает Донхэ гораздо дольше, чем мужчина. — «Что же мне делать, Господи…»
Хёкджэ вяло вслушивается в то, как Донхэ, меняя тему, с излишне радостным для его настроения тоном начинает рассказывать о своих учениках и какие они молодцы. Из вежливости священник рассматривает работы малышей, думая, что он теряет время понапрасну. Мужчина уже считает себя абсолютно бесполезным, но тут его взгляд вылавливает из числа работ достаточно аккуратные, хоть и не без доли детской неуклюжести, рисунки. Его интуиция не просто зацикливается на рисунках, она цепляется за этот факт, как умирающий хватается за соломинку.
— Что ты задумал? — практически шёпотом спрашивает падший, задавая свой вопрос над ухом священника, как будто он боится громким голосом спугнуть идею, пришедшую в голову Хёкджэ. Это заставляет мужчину встряхнуться и перестать изумлённо таращиться на достаточно яркий рисунок большого рыжего котёнка с бантиком на шее. — «Рисует… Донхэ же замечательно рисует».
— Донхэ, я хочу тебя спросить, — неуверенно тянет священник, поворачиваясь от стенда с рисунками к молодому учителю, который перестаёт что-то жизнерадостно щебетать рядом с Хёкджэ и замолкает, заинтересованно глядя на старшего. — Ты не думал давать уроки рисования? У тебя явный талант и…
— Вообще, думал, — улыбается Донхэ, смущённо почёсывая затылок и нервно переступая с ноги на ногу. — Но что-то пока не набираются желающие. Сейчас родители малышей больше на иностранные языки отправляют, и я их за это не виню. В моём детстве я бы, наверное, не отказался выучить какой-нибудь язык.
— А что, если я найду тебе желающих? — Хёкджэ задумчиво сощуривает глаза, не отводя своего взгляда с удивлённого учителя. — Правда, я не уверен, что они смогут платить полноценную сумму за занятия…
— Кто-то из твоих прихожан или воскресная школа? — уточняет парнишка, взволнованно расхаживая по одному и тому же маршруту: от Хёкджэ до своего стола и обратно. — Знаешь, вопрос даже не столько в деньгах. Я не бедствую, так что не возьму большую плату, особенно если это кто-то из твоих подопечных. Больше меня волнует место и время. К себе я принять детей не смогу, в школе нельзя, а аренды кабинетов в последнее время подорожали.
— Это не мои прихожане, но, думаю, достаточно талантливые ребята, — священник подходит к столу молодого учителя и тянется к своей небольшой сумке, перекинутой через плечо, чтобы достать оттуда небольшую книжечку. — Вот, можешь сам убедиться в их умениях. Это они сами всё сделали, и рисунки, и стихи сочиняли.
— Хёкджэ, ты умница, — выдыхает падший, держась за плечом мужчины и неотрывно наблюдая за тем, как Донхэ с любопытством рассматривает книжечку, которую Хёкджэ подарили дети из интерната. — Какой же ты умница…
Священнику очень приятна похвала от Хинима, но он не спешит принимать её на свой счёт: Донхэ может и не согласиться с задумкой мужчины, ровно как и Юна может не одобрить эту идею. Но попытаться в любом случае стоит, особенно когда и падший понял его идею, и, видимо, он сейчас всецело на стороне Хёкджэ. — «Или он и всегда был на моей стороне?..»
— Знаешь, мне нравится, — бодро отзывается парнишка, нетерпеливо ёрзая и торопливо кивая, как болванчик. — Особенно вот этот рисунок. Цвета такие нежные и гармонируют хорошо.
— Вот этот? — переспрашивает священник, указывая на цветок-семицветик внизу странички, чтобы убедиться, что Донхэ выбрал именно его. — Не знаю, удивишься ли ты, но… его нарисовала слепая девочка.
— Что значит: «слепая»? — удивлённо выдыхает молодой учитель, поднимая голову, чтобы взглянуть на мужчину. — Если это розыгрыш, Хёкджэ, то…
— Нет, это не шутка и не розыгрыш, — Хёкджэ со вздохом качает головой и осторожно садится рядом, придвигая стул к себе. — Дело в том, что эти дети из специализированного интерната, и именно этот рисунок создан девочкой, которая совсем ничего не видит. Но она хорошо общается с ребятами, они ей подсказывают, и…
— Хёкджэ, я не могу в это поверить, — тихо отвечает Донхэ, потрясённо застывая на месте в неуклюжей позе, держа книжку обеими руками. — Не каждый ребёнок так нарисует, а ты говоришь, что она совсем ничего не видит…
— Тут не все рисунки только её, — напоминает священник, доставая стикер и ручку, списывая на него номер Ёнуна. — Ты можешь сам в этом убедиться, если захочешь. Позвони по этому номеру, и парень тебе всё объяснит.
— Я…. Я не знаю, отец Ли, — молодой учитель покусывает губу, продолжая рассматривать книжку. — Я не уверен, что справлюсь с такой ученицей. Я просто не представляю, как её учить…
— Я не прошу давать ответ прямо сейчас, — Хёкджэ торопится его успокоить, не желая ставить Донхэ в какие-то рамки. — Подумай над этим, хорошо? Если заинтересуешься, то этот человек тебе подскажет, когда можно будет подойти и посмотреть, как дети занимаются.
— Да… я подумаю, Хёкджэ, спасибо, — Донхэ выглядит крайне озадаченным, но священник и так понимал, что тому нужно как следует подумать над этим предложением. В любом случае, сейчас парнишка и думать забыл про своё одиночество, так как весьма заинтересовался тем, что предлагает ему мужчина.
— Непохоже, что он решится без Кю-а, — вздыхает Хиним, но Хёкджэ старается не падать духом. — «Если будет на то Твоя воля, Отче, то у нас всё получится, и они оба получат то, что так желают…»
***
Дорога от школы, в которой работает молодой учитель, до дома проходит, по большей части, в полном молчании: Хёкджэ постоянно кутается в свою сутану, пытаясь хоть как-то приподнять ворот, чтобы не простудить горло, а Хиним довольно вяло и отрешённо плетётся рядом в бесплотном состоянии. Для падшего такой вид даже удобен, потому что можно не обращать внимания на любые преграды, ведь Хиниму не страшны ни препятствия, ни промозглый вечерний ветер. Вот только со священником такой способ не срабатывает — мужчина совершенно не учёл, что с каждым днём становится всё холоднее и впору бы позаботиться о лёгкой куртке или хотя бы о плотном свитере с высокой горловиной, которые пригодятся на такую ветреную погоду. Но Хёкджэ не жалуется, упрямо продолжая идти вперёд, по уже знакомой для них обоих дороге. — «Бывало и хуже», — продолжает повторять про себя мужчина. — «Ничего, бывало и хуже. Всё хорошо». — Это просто невозможно! — в какой-то момент Хиним раздражённо рычит и пропадает с поля зрения, как будто испарившись. Священника это немного настораживает, он даже оборачивается, чтобы проверить, не вернётся ли падший через несколько секунд, но этого не происходит: Хёкджэ лишь стоит, как столб, посреди улицы, и трясётся, как кленовый лист, от холода. Хёкджэ решает, что падший разозлился из-за вялого отказа Донхэ поучаствовать в затее священника. — «Чтож, это вполне объяснимо…» — пытается убедить себя мужчина, хотя сам он так не думает. Донхэ не сказал: «Нет», он просто хочет хорошо обдумать это предложение. Вдобавок, молодой учитель даже сфотографировал пару страниц из книжки, с разрешения Хёкджэ, чтобы, видимо, получше рассмотреть рисунки дома, так что мужчина не теряет надежду. С другой стороны, Хинима сейчас нет рядом, так что можно перестать упрямо изображать из себя героя и, наконец, понять, что руки священника практически перестают ему подчиняться, задубев от сильного ветра. — Нет, ждать его я точно замёрзну, — решает мужчина и, как бы ему не хотелось в глубине души остаться и подождать падшего, ведь тот никогда не пропадает просто так, Хёкджэ всё равно продолжает идти по освещённой улице и даже убыстряет шаг, надеясь, что пока он возвращается домой из школы, ветер стихнет. Чувство вины всё равно гложет священника, когда он подходит к пешеходному переходу и дожидается зелёного сигнала светофора. Хиним вряд ли потеряет его, ведь неспроста у падшего есть облик большого чёрного пса, благодаря чему падший всегда находит священника, где бы он ни был. — «С другой стороны, он так неожиданно исчез, не пояснив свои слова», — напоминает себе Хёкджэ, стараясь хоть немного успокоить свою совесть, которая никогда не утихала так легко и спокойно, от одной лишь вялой попытки оправдаться. Но сделанного не воротишь, а священник скоро замёрзнет окончательно, так что ему стоит поторопиться. Несмотря на то, что падший всегда переживал за здоровье мужчины, сейчас они не в лучших отношениях, за что Хёкджэ до сих пор с себя самого противно. За это определённо стоит извиниться, как бы больно священнику не было, ведь ложь — не выход из ситуации, и никакие обстоятельства не должны оправдывать то, что мужчина пытался лгать падшему, хоть и неумело и неуклюже. Возможно, священник стал мыслить более здраво именно благодаря неожиданному визиту Юны — подруга детства одновременно и встряхнула разум мужчины, и немного успокоила измученную от волнений душу, напоминая Хёкджэ, какой путь он избрал, и как он всегда планировал провести свою жизнь. Священник продолжает думать об этом, пока переходит дорогу вместе со случайными прохожими, которые в такое позднее время суток уже не удивляются столь неожиданной встрече со священнослужителем на обычной, казалось бы, улице. Всем хочется поскорее попасть домой, в тепло, и мужчина их прекрасно понимает. Он бы тоже не отказался устроиться за столом с кружкой горячего чая в руках, и это даже кажется более разумным решением, чем его прошедший визит, но священник отгоняет эти мысли. Всё это он успеет сделать и позже, а состояние Донхэ его беспокоит куда больше. Неспроста Хёкджэ так и тянуло в сторону школы, где засиживался молодой учитель. — «Это искушения, поражающие меня», — понимает мужчина, замедляя шаг, когда он переходит с проезжей части на широкий тротуар. — «И я стал слаб, Отче, я бездумно поддаюсь им, забывая о том, что действительно важно». Хёкджэ некстати вспоминает о той тени, которая давно охотилась за его душой и поджидала нужный момент. Тогда Хиним спас его, и мысль об этом одновременно и страшит священника из-за ужасного воспоминания о бесе, и даже немного согревает под этим холодным ветром, отчего дрожащие уголки губ мужчины растягиваются в слабой улыбке. — «Я каждый раз говорю сам себе, что всё будет иначе, но всё больше ошибаюсь», — продолжает думать священник, шагая по тротуару и совсем не глядя по сторонам. — «И один я не справляюсь, и я это понимаю. Ты бы не послал мне испытания, которые я бы не смог вынести, и я благодарю Тебя за то, что Ты продолжаешь направлять меня через других». Хёкджэ осознаёт, что признавать свои ошибки ему всё-таки легче и привычнее, чем пытаться врать и отгораживаться от Хинима, который за всё время, сколько священник знает его, не подводил мужчину и не действовал ему во вред. Тот порыв, который так легко наполнил душу священника после, казалось бы, их примирения с падшим, свидетельствует об одном — тёмные силы не спят, и сейчас, когда Хёкджэ уже поддался слабости, они не хотят так легко упускать шанс получить его душу. Но мужчина должен справиться с этим, потому что это его долг. Хёкджэ просто не имеет права ошибаться, потому что интуиция подсказывает ему — больше Хиним никого искать не будет, если священник их подведёт, и мужчина не уверен, что он дошёл до этого осознания сам. Всё то, что он знает о падшем и его ребятах, складывается из того, что те рассказывали ему сами, из наблюдений, излюбленного метода понимания тех, кто окружает Хёкджэ, и из тех знаков и посланий, которые посылает им Бог. — «Господь, благослови всех, кто помогает мне и совершает добрые дела», — священник сейчас согласен со словами Юны о том, что будь его воля, так он бы поселился в соборе, ведь молитвы, пусть даже и мысленные, как будто согревают его по дороге под этим холодным ветром. — «Благослови всех, кто ищет путь к спасению, кто страдает, но ещё не знает, как прийти к Тебе, как попросить Тебя о помощи, Милосердный Боже». В следующую секунду, когда мужчине начинает казаться, что он успокоился окончательно, где-то впереди раздаётся противный скрип шин, а после, из-за поворота, прямиком на Хёкджэ вылетает легковая машина, которая едет практически по тротуару, не снижая скорости. В какой-то мере, холод и природная неуклюжесть сыграли с мужчиной дурную шутку — священник даже пошевелиться не может, так как буквально цепенеет на месте, не зная, что ему предпринять. В какую бы стороны мужчина не дёрнулся, чтобы избежать столкновения с автомобилем, водитель может среагировать и направить машину в ту же сторону. Времени на то, чтобы что-то предпринять, слишком мало, вдобавок мужчина так некстати вспоминает аварию, в которой он невольно стал участником, потому что не послушал Хинима. Но тогда священника в первую очередь волновало, не пострадает ли тот милый мальчик, который уступил ему место, потому Хёкджэ действовал быстро, чтобы защитить его любой ценой. Но касаемо вопроса собственной безопасности священник совершенно беспомощен, особенно когда мужчина так замёрз и при этом напуган. Тело отказывается ему повиноваться, священник ошарашенно смотрит на ослепляющий свет приближающихся фар, и всё, что он успевает сделать, так это рефлекторно зажмуриться и выдохнуть практически себе под нос: — Боже, помилуй меня… Но вместо столкновения с автомобилем, за рулём которого явно сидит какой-то лихач, не способный справиться с такой высокой скоростью движения, Хёкджэ ощущает, как в его плечо с силой вцепляются острые ногти, а затем мужчину рывком отдёргивают на край газона, как можно дальше от проезжей части. Мужчина не может даже вскрикнуть: ему словно разом выбивают весь воздух из лёгких, подобно падению с высоты плашмя на поверхность воды — мощный удар, после которого дышать совершенно нечем. Священник с трудом осознаёт, что происходит, когда светящиеся пятна проносятся мимо него, а ужасающий звук стирающихся об асфальт шин стихает вдали — Хёкджэ снова чудом остался цел и невредим. Хотя, когда взгляд фокусируется на том, кто яростно трясёт мужчину за плечи, и что-то кричит, священник готов забрать свои мысли обратно и больше не заикаться о подобном. На «чудо» Хиним походит с трудом, и он сейчас очень зол. — … ты думал? О чём ты думал, я тебя спрашиваю?! — стадия шока проходит довольно быстро, потому Хёкджэ практически сразу понимает, что кричит ему падший, который продолжает при этом трясти священника за плечи. — Почему не отошёл в сторону? Почему ты так беспечен, Хёкджэ?! Что бы я делал, если бы не успел, скажи мне?! — Но ты же успел, — мужчина улыбается дрожащими губами: на смех у него попросту не хватает сил от холода. — Я ненарочно. Прости меня. — Придурок, какой же ты придурок! — рычит Хиним, абсолютно игнорируя то, что кто-то может обратить на них внимание, ведь падший сейчас материален и видим для окружающих. — Ведь на минуту нельзя тебя оставить! Чем ты думал, балбес?! — Я… задумался, — тихо признаётся священник, бессильно болтаясь послушной куклой в крепкой хватке Хинима и пытаясь сфокусироваться взглядом на практически чёрных глазах падшего. — Я не хотел подводить тебя своим безрассудством. Прости, Хиним. — Что бы я делал, Хёкджэ? — уже тише спрашивает черноволосый падший, практически с горечью выговаривая каждое слово. — Как бы я жил, зная, что не смог уберечь ещё и тебя? Мужчина не успевает ничего ответить, так как Хиним тянет его к себе, а затем падший крепко обнимает Хёкджэ, видимо, думая, что того трясёт от страха, а не от холода. Священник действительно испуган, но сейчас, снова ощущая, что падший рядом, что тот, как и всегда, успел вовремя, подобно ангелу-хранителю, мужчина наконец понимает, чего он избежал благодаря Хиниму. — Это мои испытания, Хиним, — сейчас даже вынужденная ложь, чтобы не беспокоить падшего, кажется неуместной, священник говорит лишь то, что в его голове, что волнует мужчину и подрывает его силы. — Ты был прав. Будет ещё труднее, а я всё чаще принимаю поспешные решения. Кажется, я теряю голову от всего этого. — Да ты её только что чуть не потерял, балбес! — Хиним ещё сердится, потому продолжает с силой вонзать острые ногти в плотную ткань сутаны, чудом не разрывая её. — Причём буквально! — Извини, — вздыхает Хёкджэ, наконец, начиная ощущать тот холод, который словно пронизывал священника насквозь, когда падший прикасался к нему. Мужчине очень стыдно за то, что он потерял концентрацию и бдительность, из-за чего всё и произошло. Хиним в очередной раз оказывается правым: не нужно искать дурные знаки там, где их нет. Хёкджэ в последнее время ведёт себя довольно глупо, и это лишь последствия его неосторожного выбора. С другой стороны, кажется, холод исходит не от подрагивающих от волнения рук падшего, а от того, что Хёкджэ продолжает мёрзнуть, и даже странно, что Хиним не замечает этого. Но тогда возникает новый вопрос — а почему падший должен замечать это без слов? Неужели потому, что священник приписал падшему излишнюю проницательность? — «Ведь если так подумать, то Хиним тоже всего лишь человек, как и я. Он через многое прошёл, это закалило его характер, но в то же время и закрыло ему глаза на что-то важное…» Хёкджэ чувствует, что ответ на невысказанный вопрос совсем близко, стоит только протянуть руку и раскрыть ладонь, чтобы получить его. Но, кажется, ещё немного — и мозг священника промёрзнет насквозь, что уж говорить о его застывшем от холода горле. И, учитывая, насколько холодны прикосновения падшего, Хёкджэ нужно подумать о том, что Хиним мог за столько времени попросту забыть, что такое ветер и как неприятно мёрзнуть. — «А вдруг он мёрзнет всегда, Отче?» — догадка осеняет священника, отчего он чуть было не вскрикивает, отстраняясь от падшего, чтобы, продолжая дрожать от холода, всмотреться в тёмные глаза Хинима. Хёкджэ становится не просто стыдно — чувство вины съедает его с головой. — «Почему я никогда не спрашивал его об этом? Почему я просто принял его особенности как данность?» Священник понимает, что они практически ничего друг о друге не знают: падший осведомлён о его прошлом и видит душу мужчины, но не может предугадать помыслы и желания Хёкджэ, из-за чего порой становится ещё более ёршистым и, на первый взгляд, грубым. Сам же священник думает, что нашёл подход к Хиниму, но временами в своих предположениях он оказывается совершенно неправым, а его мнение становится даже наоборот, совсем противоположным, не соответствующим действительности. Хёкджэ даже не может предположить, куда исчезал падший, и после этого он смеет полагать, что может судить Хинима по своим понятиям и заветам? — Д-давай уже д-дойдём д-до д-дома, — предлагает священник, не скрывая, что у него зуб на зуб не попадает от холода. — Я немног-го з-замёрз. — Твою мать, я же потому и уходил, — падший, продолжая ругаться, тут же отступает назад, разжимая руки, и принимается суетиться, ловким движением, словно фокусник, доставая практически из воздуха плотный шарф тёмно-оливкового оттенка. — У тебя уже губы синие от холода. Вот, согреешься. С этими словами Хиним накидывает шарф на шею мужчины и с непривычной мягкостью повязывает его поверх воротника сутаны, укутывая таким образом горло священника. Хёкджэ ошарашенно наблюдает за тем, как падший оглядывает его, словно проверяя, помогает ли это мужчине, а затем Хиним отступает назад, словно продолжая сохранять дистанцию. — Спокойно, я его не украл, — тут же поясняет падший, догадываясь, о чём его хотят спросить. — Это мой. Из моей прошлой жизни у меня осталось не так много вещей. Эта одна из них. Идём, а то совсем застынешь. — С-спасибо, — Хёкджэ практически не соображает от холода, но ему тут же становится стыдно за своё предположение, отчего священник виновато опускает голову, но Хиним тут же крепко берёт его за руку и сжимает пальцы аккуратным движением. — Всё хорошо, Хёкджэ, — голос падшего звучит непривычно мягко, уже практически забыто для священника, после всего, что происходило. — Ни о чём не думай. Я рядом — и ты в безопасности. Просто идём домой. — Да, — выдыхает мужчина, мелко кивая и стараясь не улыбаться слишком широко от этой неуклюжей, но искренней заботы от Хинима, которую он демонстрирует не только словами, но и своими делами, а также снова холодными, но зато такими ощутимыми прикосновениями. — Идём домой.
