Protege moi.

      — Ладно, ты пока переодевайся, — предлагает падший, убеждаясь, что священник вполне самостоятельно проходит в комнату, не шатаясь при этом в разные стороны. — Я буду на кухне. Приходи потом туда.       — Постой, — Хёкджэ открывает шкаф, а затем медленно тянет руки к своему горлу, ощупывая тёплый шарф на шее. Мужчина прислушивается к ощущениям, которые дарит ему эта вещь, тёмно-оливковая и очень приятная на ощупь. Священник не может даже предположить, сколько лет Хиним существует как падший, но его шарф не кажется совсем старомодным. Хёкджэ убеждён, что подобные вещи модны и сейчас, ведь, как он знает благодаря своему образованию историка, стиль и мода постоянно идут по кругу, словно движущееся колесо.       Священник не хочет снимать шарф со своей шеи, так как в этой заботе от Хинима он ощущает какое-то удивительное тепло, от которого становится очень уютно. Но падший говорил, что это его личная вещь, так что её необходимо вернуть. С этой мыслью Хёкджэ разматывает шарф и аккуратно складывает его в руках, уже не скрывая свою смущённую лёгкую улыбку.       — Вот, — мужчина медленно, как будто прощаясь с этим приятным теплом, протягивает падшему шарф, стараясь избегать прямого взгляда глаза в глаза. — Спасибо тебе.       — Оставь его себе, — Хиним делает шаг назад, усмехаясь каким-то своим мыслям. — Мне он не пригодится, свою жизнь я не помню, а так он будет в надёжных руках. Может, вспомнишь меня когда-нибудь.       Слова падшего кажутся не просто странными — они крайне подозрительны, отчего в голове мужчины начинают крутиться не лучшие мысли.  — «Неужели он снова так прощается?» Хёкджэ не считает, что сейчас его взор затуманен: Хиним всё ясно сказал ещё в прошлый раз, но это не значит, что подобные фразы воспринимаются священником так легко. С другой стороны, произошедшее словно заставляет мужчину ещё раз хорошо обдумать услышанное.       Главное, что Хёкджэ тут же напоминает себе — ему нельзя воспринимать слова, сказанные падшим, так близко к сердцу. Первое время, когда священник и понятия не имел о многих вещах, ему было ощутимо проще — они оба довольствовались тем, что рассказывали друг другу, но сейчас это не срабатывает, потому что Хёкджэ хочет знать больше.  — «Ровно как и он старается держать меня как можно дальше…»       Ответ становится практически очевидным и кристально чистым — Хиним может злиться и по прочим причинам, но сейчас черноволосый падший мечется, поскольку он явно не желает впутывать Хёкджэ во всю ситуацию ещё больше, но и отгораживаться не может, так как священник уже втянут в происходящее по уши, причём добровольно, не жалуясь и не прося ничего взамен.  — «Хотя нет, однажды я попросил…»       Мужчина со стыдом вспоминает, как воспользовался тем, что Хиним зависит от него: священник не только попросил, он фактически приказал падшему уйти, когда между ними возникла довольно напряжённая ситуация. И что ощущать Хёкджэ, который даже просить стесняется, что уж говорить о том приказе, выпаленном в порыве откровенной злобы?       В какой-то мере священник старается оправдать себя — он был готов вот-вот сорваться, а эти ощущения мужчине чужды и неприятны, потому Хёкджэ и отослал от себя падшего единственно возможным в той ситуации способом. Но самого себя, и уж тем более Господа, обмануть не получится: мужчина не должен был подпускать эти чувства к себе, и уж тем более не должен был поддаваться им, ведь, несмотря на проницательность Хинима, тот мог не понять священника и, возможно, решить, что история повторилась…       — «А ведь он предупреждал меня», — запоздало вспоминает мужчина, сожалея, что ему не пришло в голову это понимание хотя бы немного раньше. — «Он же рассказывал о том, как часто патриарх Чхве стал отсылать его от себя. И почему я не подумал об этом раньше?»       — Ты думаешь, что я смогу тебя забыть? — тихо спрашивает Хёкджэ, стараясь, чтобы его слова не прозвучали для Хинима как упрёк. — Таким ты меня видишь?       — Нет, я имел в виду… — Хиним тут же мнётся, не зная, какие слова подобрать, но священник продолжает молча ждать его пояснений, изо всех сил пытаясь не торопиться с опрометчивыми выводами. — Просто хочу, чтобы он был у тебя. Он же тебе понравился, верно? Ему с тобой всяко лучше, чем лежать без дела. Да и так я сам, что бы ни случилось, буду знать, что хоть кто-то на этом свете вспоминает меня.       Хиним смотрит на мужчину, как будто ища одобрения и поддержки у священника, и в какой-то мере он всё это получает. К мужчине не сразу, но приходит осознание того, что падший опять говорит слишком прямо, в своей манере, так что нужно запастись терпением в их дальнейших разговорах, и тогда всё придёт в норму. Вдобавок и смущение накрывает Хёкджэ практически с головой, отчего он неловко прижимает шарф к себе, коротко утыкаясь в него носом.       Священник помнит, что Хиниму уже много лет, но шарф не пахнет практически ничем.  — «А что, если его вещи — это то, в чём его хоронили?..» — внезапная мысль посещает Хёкджэ, отчего он взволнованно начинает рассматривать падшего, который тут же начинает нервно переступать с ноги на ногу, не понимая, что беспокоит священника.  — «Может ли это быть правдой?..»       — «Нет», — мужчина тут же опровергает свою же секундную теорию, не подтверждённую никакими доказательствами. Шарф не пахнет ни затхлостью, ни высохшей плотью или пылью, землёй, временем, хоть чем-то — он не пахнет ничем. Но вещь кажется практически новой, что, опять же, вполне объяснимо: вещи, которые носит Хиним, кажутся современными, так что от влияния падшего и шарф мог «омолодиться» и стать чуть современнее. В этом определённо нет ничего плохого, но если бы личная вещь Хинима хранила аромат его парфюма или хотя бы запах порошка или мыла, то Хёкджэ получил бы хоть какую-то зацепку о прошлом черноволосого падшего. Но, в чём уже священник убедился, шарф не пахнет совершенно ничем. Вещь просто тёплая и приятная, и подарил её Хиним — о чём стоит думать ещё?       — Я понимаю, о чём ты, — священник торопится поддержать падшего, который уже практически паникует от эмоций, которые проносятся на лице Хёкджэ: от удивления и коротко промелькнувшего страха, до мягкости и плохо скрываемого облегчения. — Я буду беречь его. Спасибо тебе.

***

      — Мы можем поговорить? — негромко просит священник, сидя на кухне и держа уже переставшими дрожать от холода руками кружку с чаем. — Пожалуйста.       — Смотря о чём, — осторожно произносит падший, но согласно кивает, сидя напротив Хёкджэ и не возражая против предложения мужчины. — В последнее время наши разговоры… плохо заканчиваются.       — Об этом я и хотел поговорить, — признаётся священник, усиленно рассматривая содержимое своей кружки, чтобы не струсить и не отказаться от темы, которую он сам же и пытается поднять. — Скажи, что ты обо мне думаешь после всего, что произошло?       — Ты имеешь в виду в целом или спрашиваешь о конкретно последних днях? — задумчиво уточняет Хиним, но именно этот вопрос и заставляет мужчину забеспокоиться. Хёкджэ слишком резко вскидывает голову, перепугав и без того напряжённого падшего, и практически убитым голосом спрашивает:       — А есть разница?       — Разница в том, о чём именно ты меня спрашиваешь, — со вздохом поясняет Хиним, догадываясь, что сейчас священник не особо понимает его. — Я не хочу нового конфликта.       — Его не будет, — Хёкджэ собирается с силами, чтобы дать падшему подобную гарантию, а для этого приходится как следует выровнять дыхание. — Я тоже не хочу враждовать с тобой. То, что происходило… мне не было приятно. И я не хочу, чтобы это снова повторялось. Но…       — Но? — переспрашивает Хиним, когда священник замолкает, не решаясь договорить. Хёкджэ чувствует, что падший таким образом слегка подбадривает его, отчего становится немного смелее, тихо завершая начатое предложение:       — Но… мне важно, что ты думаешь о том, что происходило, и что ты думаешь обо мне теперь.       — То есть, тебе важно и то, и то, — резюмирует падший, согласно покачивая головой. — Я могу обдумать твой вопрос или у меня минута на ответ, а потом подо мной проваливается пол и я лечу в яму с тиграми?       — Можешь, — Хёкджэ понимает, что Хиним пытается снова стать хозяином положения и лишь поддразнивает его, не говоря всерьёз, потому священник тихо смеётся, чуть не выпустив кружку из рук. — Конечно можешь, сколько угодно. Просто я думаю, что тебе следует знать о том, как это меня беспокоит.       — Это мешает тебе в помощи падшим? — неожиданно интересуется Хиним, посерьёзнев и даже нахмурившись. — Эта неопределённость.       — Нет, — Хёкджэ тут же торопится разуверить падшего в его предположении, начиная понимать, что именно так волновало Хинима, и откуда у того была довольно несдержанная реакция на любые слова или действия священника. — Я всегда держу своё слово, так что вас я не оставлю, что бы ни случилось.       По тёмному взгляду, коротко и как будто испытывающе брошенному падшим на священника, мужчина понимает, что ему не верят. Но Хёкджэ не злится, считая опасения Хинима абсолютно справедливыми. «Возможно, когда мы сумеем помочь Ёнуну и Итуку, то он снова поверит мне, Отче?» — думает священник, ровно до той поры, пока из его памяти не выбирается наружу то самое треклятое слово: «безопасно». Оно практически врезается в мысли мужчины, болезненно давит на лоб и настойчиво напоминает о себе. Хиним неспроста сказал тогда именно такое слово, значит, в нём куда больше смысла, чем кажется на первый взгляд.       — «Безопасно… для них!» — осеняет священника, когда он позволяет себе побольше подумать над этим вопросом. — «История повторяется, один священник уже обманул Хинима, и тут я, поступаю не лучше, подрывая его веру в служителей Господа всё больше. Как я могу при этом торопить его и надеяться на быстрое восстановление нашего доверия?»       Хиниму, безусловно, сложно, и Хёкджэ должен это полностью принять, если он хочет понимать падшего и дальше, если священник рассчитывает на очередной шанс, который ему вполне могут больше не дать. Политика «Всегда прощай людей и доверяй им» абсолютно не работает в случае Хинима: падший продолжает говорить, что он не намерен прощать патриарха Чхве, и если священник не покажет ему правильность прощения и необходимость для души получить облегчение на своём примере, то Хиним рискует и дальше винить себя за происходящее и копаться в этой боли. Хёкджэ хочет прекратить это, ровно также, как и хочет помочь падшему, но как — этого он пока не знает.       Самый лучший вариант, который приходит в голову священника — это вернуться к привычным обязанностям, и не торопить падшего, при этом не ожидая от него ничего взамен. Потому мужчина не требует, чтобы Хиним ответил хоть что-то, и старается вообще сменить тему. Им есть, о чём поговорить, помимо этого.       — Я хотел поблагодарить тебя, — тихо произносит Хёкджэ, чтобы нарушить эту возникшую тишину. — Ты снова спас меня. Я повёл себя очень безрассудно, когда перестал смотреть по сторонам. Спасибо.       — Лучше давай забудем об этом, — просит Хиним, поёжившись, как будто ему становится ещё холоднее. — Не самое приятное воспоминание. Хорошо, что всё обошлось.       Священник неловко оттягивает низ свитера, стараясь не воспринимать слова падшего, как упрёк. В целом, это несложно: по Хиниму видно, что тот до сих переживает из-за этого, а тон его голоса не кажется обвинительным. Падший явно готовится приписать и это себе в вину, но как ему помочь, не разъясняя происходящее, Хёкджэ не догадывается.       — Хочешь, я налью тебе чай? — внезапная идея приходит мужчине в голову, и, пока падший ошарашенно наблюдает за ним, не успевая отказать, Хёкджэ торопливо встаёт с места и достаёт вторую кружку, наливая в неё горячий чай, пахнущий разными травами. Падший в любом случае не возвращается в бесплотное состояние с тех пор, как помог священнику избежать столкновения с автомобилем, так что мужчина бесхитростно решает воспользоваться этим. Вдобавок и мысли о холоде падшего не покидают разум Хёкджэ, продолжая крутиться, как заевшая плёнка магнитофона.       — Вот, держи, — священник аккуратно ставит кружку перед Хинимом, стараясь улыбаться как можно мягче и приветливее. — Хочешь… поесть?       — Мне не нужна еда, Хёкджэ, — удивлённо отвечает падший, но к кружке всё-таки тянется, причём вполне охотно. — Обидно только, что ты не жалуешь сладкое. Пустой чай пьют либо чтобы что-то доказать, либо потому, что это правда считают вкусным. Ты относишься ко второму типу, тогда как я — ни то, ни другое.       — Хорошо, я это учту, — Хёкджэ согласно кивает, садясь обратно и наблюдая за тем, как Хиним пьёт горячий чай. — Начну покупать что-нибудь вкусное к чаю.       — Хёкджэ, я же пошутил, — падший чуть было не поперхнулся, но прежде, чем священник успевает испугаться, Хиним откашливается, стуча себя кулаком по груди. — Не нужно этого.       — Ну почему нет? — священник понимает, что он на правильном пути, потому не собирается отступать. — В последнее время у меня часто стали появляться гости. Что-то сладкое не повредит в любом случае. Да и… ты живёшь здесь, так что это будет честно.       — Разве я живу здесь? — переспрашивает Хиним, пока мужчина с интересом наблюдает за реакцией порядком удивлённого падшего. — Я ведь не живу, и уж тем более не здесь. Я просто сопровождаю тебя.       — У всех на этом свете должен быть дом, — Хёкджэ отпивает немного остывшего чая, после чего ставит кружку обратно. — Другие падшие остаются со своими людьми, пока мы не сможем найти способ им помочь. Так почему бы тебе не считать это место своим домом? Ну, в смысле, пока ты не найдёшь… своего человека.       — А ты думаешь, что я его найду? — падший откровенно веселится, усмехаясь так же задорно, как и прежде. — Сомневаюсь, что я создан для любви, Хёкджэ. Да и я думаю только о ребятах, сам знаешь.       — Так ты отказываешься? — ещё тише уточняет священник, стараясь не выдавать своего волнения и того, как колотится его сердце. — Кто знает, что произойдёт, когда мы поможем всем падшим, так что…       — Да нет, просто меня удивляет твоё предложение, — спокойно поясняет Хиним, продолжая понемногу отпивать из кружки, которую дал ему священник. — Первый раз мне кто-то предлагает подобное. Да и люди обычно не знают о падших, так что никто ничего подобного им не говорил.       Хёкджэ открывает было рот, чтобы напомнить о Ёнуне и Итуке, которые в определённые моменты своего существования знают друг о друге, и, о менее приятном общем знакомом, Чхве Шивоне, как падший, словно догадавшись, опережает Хёкджэ, взмахивая рукой, чтобы священник ничего не говорил в противовес его словам:       — Ёнун и Итук — это совершенно другое. Они хотя бы после своей очередной смерти вспоминают друг о друге, не сравнивай их.       После этих слов выражение лица Хинима становится настолько мрачным, что вслух спросить о патриархе Хёкджэ не решается. Всё и так ясно — падший тоже вспоминает Чхве Шивона, и явно не добрым словом, что расстраивает священника ещё больше. Вздыхая, мужчина отводит взгляд к окну, как будто его что-то заинтересовало в темноте снаружи. Это не считается ложью, это лишь робкая попытка дать падшему необходимое пространство. Всё-таки Хёкджэ мог и слишком поторопиться с откровениями…       — Ладно, — фыркает Хиним, поднимаясь из-за стола и подходя к священнику со спины, чтобы положить руку на его плечо. — Раз я теперь официально здесь живу, то ты точно никуда не денешься и будешь послушно есть всё, что я приготовлю.       — Снова условия? — с широкой улыбкой уточняет мужчина, не зная, как верить тому, что он услышал только что. Падший действительно принял его предложение, и теперь Хиним будет считать эту пустоватую квартиру своим домом? Правда, конкретного ответа священник так и не получает, но разве он ему так сильно нужен? Падший выражается вполне ясно, а то, что он не благодарит за предложение… Хиним же не нуждается в доме, если так подумать, так что на это Хёкджэ внимания даже не обращает. А вот на слова и поведение падшего внимание нужно обратить обязательно.       — Скорее, напоминание о том, как крупно ты влип, — Хиним коротко ерошит густые волосы священника, запуская в пряди свои длинные пальцы, а затем отступает назад, собирая посуду со стола, чтобы сложить её в раковину. — Ладно, ступай, я вымою.

***

      — Хёкджэ, ты спишь? — падший негромко зовёт священника из темноты комнаты. Мужчина не открывает глаза: он знает, что Хиним устроился на подоконнике, как привык, укутавшись пледом, которым Хёкджэ обычно укрывает диван. Но после этого разговора на кухне священник решает, что лучше притвориться спящим, не думая при этом слишком «громко», как называет это Хиним. За последний день многое произошло, и мужчина хочет отдохнуть, предоставляя падшему отличную возможность обдумать все те вопросы, на которые Хиниму нужно будет ответить. Хёкджэ умеет учиться на своих ошибках, и священник за это время успел запомнить одну простую истину: когда он уставший, может произойти всё, что угодно, потому лучше не рисковать.       Священник продолжает лежать на своём диване с закрытыми глазами, стараясь не шевелиться и не дёргаться от голоса падшего. Сейчас Хёкджэ считает это самым здравым решением, так как и его самого начинают беспокоить многие мысли, которые приходят в голову. Им обоим нужно хорошо отдохнуть и многое обдумать.       Хёкджэ понимает, что сон к нему не идёт, невзирая на усталость: мужчина по-настоящему взбудоражен тем, что падший согласился считать его дом своим. Для священника это очень важно, так как ему хочется, чтобы Хиним чувствовал себя комфортно в этой квартире, так что такое решение падшего очень обрадовало мужчину.       Хёкджэ так задумывается над этим, что пропускает тот момент, когда Хиним слезает с подоконника и подходит к нему. Священник понимает, что падший рядом, по тихому вздоху рядом с собой, и этого оказывается достаточным, чтобы мужчина перепугался, вытянувшись на диване под своим одеялом, как натянутая гитарная струна. Но Хёкджэ приходится сделать вид, что ему так удобно, чтобы Хиним не начал задавать ему новые вопросы, к которым священник может оказаться не готовым.       Падший совсем рядом, мужчине кажется, что тот сидит на полу перед диваном, едва касаясь рукой его края, но открыть глаза и посмотреть священник не решается. Соблазн выдать себя слишком велик, так что Хёкджэ в какой-то мере спасает то, что он лежит лицом к стене, потому его глаза Хиним не видит, так что падший может и не узнать, что мужчина не спит.       — Интересные ты задал мне вопросы, — негромко произносит черноволосый падший, чуть усмехаясь. — Я даже не знаю, что ответить на них. Всё-таки многое произошло в последнее время.       Священник старается дышать как можно тише, чтобы не прослушать, что говорит Хиним, рассуждая вслух перед «спящим» Хёкджэ. Ему становится очень неловко от того, что падшему приходится заниматься подобными вещами, вдобавок и подслушивать мужчине до этого момента не приходилось, так что он считает себя ужасно виноватым. Но священнику хочется узнать, что на душе у падшего, потому он продолжает молчать, чтобы не перебить Хинима и дать тому выговориться.       — Я знаю, что не должен был врать тебе, — падший продолжает рассуждать, оказываясь ещё ближе: Хёкджэ практически ощущает его холодное дыхание на своих волосах. — И твоя злость вполне объяснима, но… Я забеспокоился. Каждый раз ты говоришь о том, что нам нужно больше доверять друг другу, что нужно давать возможность всё пояснить, но в итоге всё оказывается совсем не так. Ты совсем не слушаешь меня.       От тех тяжёлых слов, что Хиним говорит ему, священнику становится ещё более стыдно за своё поведение. Он не может, да и не хочет оправдываться — Хёкджэ злился, поступал необдуманно и зачастую игнорировал советы падшего, и даже тот факт, что порой именно те решения, что были противоположны советам Хинима, сдвигали их нелёгкое дело с мёртвой точки, не может крыть собой ощутимое чувство вины, которое испытывает мужчина. Теперь открыть глаза и повиниться перед падшим хочется ещё сильнее, но священник заставляет себя лежать неподвижно.       — Я не понимаю, Хёкджэ, — признаётся падший, немного помолчав. — Наверное, я что-то делаю не так. Ты начинаешь прогонять меня, как Шивон когда-то. Может, он прав, и я действительно плохо на вас влияю?       Священник с силой поджимает губы, не зная, как ему быть прямо сейчас. Желание подскочить на диване и объясниться, разубедить Хинима в его сомнениях становится настолько сильным, что мужчина начинает пальцами сжимать край одеяла, надеясь, что он не краснеет от гложущего ощущения стыда.  — «Если бы я больше думал над своими поступками, этого всего сейчас бы не было…»       — Признаю, я просто испугался, — тихо продолжает говорить Хиним, как будто не сдвигаясь с места во время своего монолога. — Решил, что история повторяется, и ребята будут в опасности. Но если судить по тому, что я видел здесь, когда ты звал меня… думаю, ты всё же другой. Так что я отвечу на оба твои вопроса разом. Я не думаю о тебе хуже: ни с тех пор, ни в целом. Я опасаюсь, но… но продолжаю доверять тебе. Я достаточно ответил, Хёкджэ?       От столь неожиданного вопроса священник практически изумлённо икнул, но сумел устоять. Падший, безусловно, ответил на всё, что нужно было знать мужчине, но признаваться в этом прямо сейчас по-прежнему страшновато.       — Я прекрасно знаю, что ты не спишь, — немного раздражённым тоном поясняет падший, когда Хёкджэ так и не отзывается. — Я не веду разговоры сам с собой. Я же не псих.       — Извини, — мужчина осторожно поворачивается на диване, лицом к Хиниму, и опускает взгляд, рассматривая свои руки, как будто сейчас это — самое интересное, что может быть на свете. — Конечно, я благодарен тебе за честные ответы. Спасибо тебе за них.       — Только не говори, что я опять сделал что-то не то, и всё стало только хуже, — падший определённо не умеет высказывать беспокойство мягким тоном, так как он тут же поднимается на ноги и нервно начинает щёлкать костяшками пальцев, как будто этот странный жест помогает расслабиться. — Никогда не любил такие разговоры.       — Хиним, подожди, — священник торопливо садится на диване и неотрывно наблюдает за падшим, который всё-таки остаётся на месте, хоть и выглядит довольно хмурым. — Я принимаю всё, что ты сказал. Но позволь мне пояснить то, что продолжает мучать тебя.       — Предупреждаю, если ты снова разозлишься, лучше не начинай, — Хиним качает головой, но, замечая потерянный взгляд мужчины, сдаётся и делает шаг вперёд, усаживаясь на край дивана. — Хорошо, давай.       — Ты продолжаешь беспокоиться о том, что я тогда прогнал тебя, — Хёкджэ понимает, что если он не прояснит этот вопрос сейчас, то их натянутое общение так и не сдвинется с мёртвой точки. — И да, я злился. Но потому я и сделал это, понимаешь? Не из-за того, что меня охватила злость, а чтобы она не завладела мной окончательно, чтобы я не сделал ничего такого, за что не смогу себя простить.       — Ты хочешь сказать… — падший не скрывает своей заинтересованности: он чуть разворачивает корпус ближе к священнику и внимательно смотрит на него, обдумывая услышанное. — Это было не…       — Хиним, мне очень стыдно за то, что я тебе тогда наговорил, — твёрдо отвечает мужчина, подтягивая к груди своё одеяло, которое он сжимает пальцами изо всех сил. — Эти эмоции чужды мне, я не испытывал никакого удовольствия от гнева, который охватил меня. Я погорячился, не прислушался ни к тебе, ни к Господу. Я виноват, но я прошу тебя, вспомни, когда ещё я тебя отсылал.       — Когда ты был на похоронах, — Хиним медленно качает головой, не задумываясь с ответом. — Это сложно забыть. Тогда я тоже был крайне растерян. А я очень не люблю, когда что-то не под моим контролем. Но каждый раз ты делал это без пояснений, отчего мне просто приходилось верить тебе на слово. Если ты таким образом решил мне отомстить за наше общение в самом начале… чтож, справедливо.       — Я не мстил, Хиним, — тон голоса священника становится ещё тише и осторожнее, как будто каждое новое подозрение падшего всё больше сковывает его тело невидимыми цепями. — Я понимаю, что просить поверить мне сейчас неуместно, но мне не за что мстить тебе.       — Я же сказал, что верю тебе, — Хиним отрывисто перебивает мужчину, недовольно окидывая его взглядом. — Мы снова идём по кругу в этом разговоре. Ложись спать.       Хёкджэ прекрасно понимает, что своими вялыми попытками оправдаться он делает только хуже. Да, падший верит только тому, что видит своими глазами, и за это его нельзя осуждать, но сколько ещё пройдёт времени, прежде чем священнику удастся помочь Ёнуну и Итуку? Мужчина даже представить боится, что будет чувствовать Хиним всё это время. Ещё и мысли о том, что падший, возможно, ощущает весь холод, исходящий от него, не покидают священника.       Внезапное решение, которое приходит в голову Хёкджэ, кажется верным — и в то же время крайне безрассудным. Но священник готов рискнуть, если это поможет ему наладить общение с Хинимом, без недомолвок и недопонимания.  — «Это безумие… но да будет воля Твоя, Отче…» — с этой мыслью мужчина делает глубокий вдох, а после, боясь передумать, торопливо произносит:       — Возьми мою душу.       — Что? — Хиним определённо не ожидал такой просьбы, так как его лицо выражает сейчас не только насмешку, но и заметное изумление: падший закидывает ногу на ногу и опирается локтем о своё колено, сощуривая чёрные глаза перед тем, как ответить:       — Ты меня ни с кем не спутал? Кажется, мы ещё в первую встречу определились, что я не демон.       — Я не в этом смысле, — вздыхает священник, качая головой и уже начиная осуждать себя за немыслимость идеи, которую он сам же и предлагает воплотить. — Ты столько раз держал её вне моего тела, что для тебя это не составит труда, а для меня — риска. Но я уверен, что она даст тебе те ответы, которые я не могу высказать словами…       — А ты уверен, что для тебя не будет никакого риска? — Хиним заинтересованно придвигается вперёд, опираясь руками о диванные подушки, и наклоняется ближе к мужчине, внимательно рассматривая его выражение лица и чуть ли не обнюхивая, как огромный пёс. — Я мог подрастерять хватку и осторожность в последнее время. Да и что, если ответы твоей души будут расходиться с твоими словами?       — Ты не причинишь мне вреда, — Хёкджэ произносит слова настолько уверенно, что его сердце отзывается на эти убеждения, как будто начиная стучать быстрее в груди. — Специально — никогда не причинишь, а остального я не боюсь. И я не умею лгать, ты сам это прекрасно знаешь. Просто сделай это сейчас, прошу тебя.       Не дожидаясь ответа от падшего, мужчина торопливо берёт его за руку и прислоняет чужую ладонь к своей груди, продолжая смотреть в глаза Хинима, практически не моргая. Священнику сейчас кажется безумно важным тот факт, что ему верят — но не доверяют. Да, доверие падшего действительно дорого стоит, и мужчине прошлось пройти долгий путь ошибок и промахов, чтобы понять это и научиться ценить доброе мнение о нём.       Первые секунды Хёкджэ не ощущает совсем ничего, кроме лёгкой прохлады в области груди — Хиним определённо раздумывает, стоит ли поддаваться просьбе священника, и в этом мужчина его вполне понимает. Слепо доверять крайне сложно, особенно когда тебя подводят люди, на которых ты полагался, и если Хёкджэ по жизни отличается довольно терпеливым и мягким характером, это не значит, что вопросы доверия даются Хиниму также легко. Мужчина не хочет ни торопить, ни принуждать падшего, потому он мягко кивает Хиниму, а после убирает свою руку, чтобы черноволосый падший мог отказаться, если захочет.       — Хорошо, только не дёргайся, — Хиним всё-таки предупреждает священника о том, что сейчас произойдёт, за что мужчина ему крайне признателен. Хёкджэ снова коротко качает головой, показывая, что слова падшего услышаны, а затем священник замирает, сидя на диване и дожидаясь, когда наконец падший получит ответы на свои вопросы.       Невзирая на все сомнения Хинима и его попытки запугать мужчину, падший осторожен: Хёкджэ прикрывает глаза, при этом ощущая, как другой рукой Хиним придерживает его за спину, чтобы священник не упал, а затем на мгновение становится ещё холоднее: ледяная рука черноволосого падшего неторопливо касается искры, запрятанной глубоко в груди, после чего Хиним замирает на месте, не вынимая душу из тела.       Священник побаивается уточнять, почему Хиним поступает именно так, потому что и вид падшего не похож на радостный или облегчённый: Хиним хмурится, как будто прислушиваясь к звучанию души Хёкджэ, и даже наклоняется немного ближе. Падшему явно неудобно, но священник не решается прерывать его, понимая, что сейчас Хиним сам решает, как ему быть. Хёкджэ уже дал своё согласие, потому диктовать свои условия теперь бессмысленно и, если так подумать, даже поздно.       — Ты идиот, — неожиданно резюмирует падший, плавно, но уверенно вынимая руку из груди священника, а затем отодвигаясь и сокрушенно качая головой. — Почему ты не сказал, что так страдал в то время? Что было в твоей голове, а? Я столько тебе тут наговорил…       — Я просто хочу, чтобы ты снова доверял мне, — честно признаётся мужчина, ощущая, как, после исследований падшего, к голове подкатывает усталость наравне с лёгким головокружением, из-за которого ему приходится прижать свою ладонь ко лбу. — Но я не могу просить тебя об этом, ведь я тоже боюсь стать для твоих ребят… «небезопасным».       — Нет, ты точно идиот, — вздыхает Хиним, уверенно хватая священника за плечи и заставляя лечь на диван, пока тот не вздумал вдруг потерять сознание. — Ещё и таким истощённым о подобном просил. Если бы я твою душу вынул, ты бы точно отключился тут. Дурья твоя башка. Живо выбрось эти мысли из своей головы, иначе я привяжу тебя к стулу и буду кормить, пока ты не перестанешь проходить в дверном проёме, понял меня?       — Так ты больше не злишься на меня? — взволнованно уточняет Хёкджэ, смущённо улыбаясь от угроз падшего, по которым он уже успел соскучиться. — Ты больше не будешь корить себя?       — И всё-то он знает, — ворчливо вздыхает падший, наклоняясь над головой священника и чуть приглаживая его густые волосы. — Считаешь себя самым умным, да? Нет, я не злюсь. И, думаю, я сумел простить и тебя, и себя. А теперь засыпай.       — Как я могу спать, когда… Ох, благослови тебя Бог, Хиним, — священник радостно ёрзает на диване, намереваясь снова подняться, но черноволосый падший не даёт ему этого сделать: Хиним наклоняется ещё ниже, насмешливо рассматривает взволнованного мужчину, а после коротко касается губами его лба, позволяя лёгкому холоду окутать разум Хёкджэ, отчего того стало клонить в сон слишком быстро и неестественно, чтобы это можно было списать на усталость. Без вмешательства Хинима точно не обошлось, но это священник воспринимает уже с привычным спокойствием и даже плохо скрываемым облегчением — у них всё наладилось.       — Спи, Хёкджэ, — тихо повторяет падший, когда глаза мужчины медленно закрываются. — Душа не может солгать, точно как и ты. Я верю тебе, спи и набирайся сил. Я буду рядом.