Protege moi.

      — Тебе здесь нравится, — тихо произносит падший, дождавшись, когда последние прихожане покинут собор. — Странно, что я не подумал об этом раньше.       — А? — Хёкджэ отвлекается от тушения догорающих свечей и оборачивается к Хиниму, немного растерянно наблюдая за тем, как падший стоит у стены, никому не мешая. — Ну… да. А что в этом такого?       — Просто я наконец-то понял, о чём говорила Юна, — вздыхает падший, подходя ближе к священнику. — Тебе спокойнее и уютнее здесь, а не у себя дома. Впервые вижу такое.       Хёкджэ задумчиво смотрит на Хинима, понимая, что тот осторожничает. Это поведение кажется таким обыденным в свете последних событий, но, когда священник вспоминает, каким падший был раньше, становится очевидно — за то небольшое время, сколько они знакомы, произошло слишком много всего, чтобы это не оставило на них свой отпечаток. Хиним в первые дни вёл себя в соборе так самоуверенно и гордо, как будто пытался что-то доказать или навязать свою правоту. Но со временем падший смог понять, что в соборе есть свои правила поведения, и разумнее всего будет их соблюдать. Хёкджэ не осуждал Хинима за незнание, он лишь показывал падшему свой пример — и ждал. И сейчас священник понимает, что Хиним многому научился: падший перестаёт садиться на столы для прихожан, не наваливается спиной на стены собора, и не мешает Хёкджэ во время его службы, даже если люди, чьи имена произносит священник, не совсем приятны для Хинима.       Сам же Хёкджэ ощущает перемены и в себе — что-то стало даваться ему сложнее, мужчина уже понял, что не лишен риска впасть в гнев и злобу, но эта внутренняя борьба отнимает у него куда меньше сил, чем то состояние апатии, из-за которого священник терял интерес к жизни. Эти разнообразные эмоции: приятные — и не очень, яркие вспышки, невесть откуда взявшаяся порывистость, согревающее душу осознание, что некоторые падшие уже заслужили прощение Господа, — всё это словно пробуждает Хёкджэ от подавленного состояния, в котором он находился до встречи с Хинимом. Мужчина наконец-то ощущает себя по-настоящему живым.       Всё происходит неслучайно, в нужное время и когда следует, — в этом священник убедился лично, когда утром Хиним не стал даже пытаться уговорить его остаться дома, но при этом настоял, чтобы мужчина уже достал своё пальто на такую холодную погоду. Этот «договор» может показаться бессмысленным занятием, но Хёкджэ тут же согласился, чтобы у падшего продолжало оставаться ощущение важности его решения. Священник практически сразу понял, что Хиниму необходимо оставаться главным и решать за других, так что в каких-то мелочах он готов полностью уступать падшему, чтобы тот оставался в удовлетворенном состоянии духа.       Хёкджэ также понимает, что падшие нуждаются в нём, и сегодняшний день ему помог убедиться в том, что нужно снова продолжать усердно молиться за ребят. Вдобавок, у них с Хинимом больше нет недомолвок и разногласий, так что на сердце священника снова становится легко и свободно, да и душа перестаёт болезненно ныть глубоко внутри. Всё приходит в норму, так что в новый режим стоит входить и самому Хёкджэ.       Правда, при этом мужчина старается не забывать, что зло не дремлет, так что искушений и у него, и у Хинима будет ещё множество. Что касается патриарха Чхве, так священник до сих пор не смог отнести его к какой-то из сторон, так как всё ещё надеется, что тот одумается. Причины так думать у Хёкджэ вполне имеются: Шивон не навещает собор, не приходит к священнику домой, как будто он совсем ничего не знает. По этому поводу мужчина отчаянно хочет не заморачиваться, но себя ему не обмануть — Хёкджэ важно знать, переосмысляет ли свои действия патриарх после «предсказания» Хинима или же решает просто отступить и не мешать им. Как оптимист, считающий, что в стакане есть хотя бы половина воды — священник надеется на первый вариант, что Шивон придёт к верному решению и сумеет помочь им. Но свои мысли мужчина не озвучивает: Хиним по-прежнему слишком негативно реагирует на малейшее упоминание патриарха, так что Хёкджэ старается не провоцировать падшего и, по возможности, вести себя как раньше, чтобы обоим было комфортнее.       — А что в этом такого удивительного? — осторожно интересуется Хёкджэ, вполне искренне недоумевая. — Это ведь дом Господа, который любит нас и всегда ждёт, когда мы к Нему придём. Почему мне здесь должно быть неуютно?       — Я ещё не видел человека, который искренне считал бы также, — коротко усмехается падший, пожимая плечами. — Люди обычно не верят в Бога, прикрываются им или становятся излишне одержимыми, впадая в благоговейный страх.       — А ты? — прямо спрашивает священник, не двигаясь с места, чтобы не спугнуть Хинима с его рассуждений. — Как считаешь ты?       — Я — это немного другое, — падший крайне послушно развивает эту тему, что приятно удивляет мужчину. — Я не «верю», что он есть, я «знаю», что он есть. В этом есть разница, правда?       — Правда, — соглашается мужчина, продолжая рассматривать Хинима, а затем опасливо продолжает. — Вот только… мне кажется, или ты боишься Господа?       — Я же не Кю-а, — падший непроизвольно улыбается, покачивая головой. — Он трусишка, хоть и старается быть очень храбрым и гордым. Ёнун побаивается, но это ты и сам видел. А я…       — А ты? — еле слышно переспрашивает священник, вполне логично опасаясь снова завернуть ситуацию не в ту сторону. — Что насчёт тебя и твоего отношения к этому?       — Я не боюсь, — мягко поправляет его Хиним, тихо фыркая от смеха. — Просто не думаю, что ему есть до меня дело, и что такого, как я, нужно спасать, хоть ты и считаешь иначе.       Хёкджэ не успевает возмутиться, как падший сам высказывает то, что обычно говорит ему священник по этому поводу. Мужчина лишь еле слышно вздыхает, соглашаясь с Хинимом, после чего задумчиво покачивает головой. Ему следует быть благодарным за такие откровения падшего, так что священник не возражает, если разговор закончится на этой ноте. Хиним принимает его точку зрения, хоть и не соглашается с ней, а значит, то же нужно сделать и священнику. Вот только как ему согласиться с тем, что падший имеет полное право не желать спасения для своей души, если Хёкджэ до сих пор надеется, что исцелить Хинима вполне реально?       — Ладно, — падший коротко кашляет в кулак, чтобы сменить тему для разговора, а затем подходит ещё ближе, протягивая руку к затухающему огарку свечи. — Сегодня хотели прийти Ёнун с Итуком, верно? О чём вы будете говорить?       — О разном, — неоднозначно отвечает Хёкджэ, как заворожённый наблюдая за тем, как падший практически касается пальцами угасающего огонька, и тот тут же гаснет, даже не начиная дымиться, как это обычно бывает, словно Хиним мгновенно заморозил остаток свечи. При этом священник вовремя понимает, что такая формулировка ответа падшего не устроит, потому торопится пояснить:       — В смысле… я не готовлю тему заранее. Он обычно рассказывает о том, какие новости в интернате, и задает вопросы о вере. Из этого и строится диалог, и с ним это — лучший вариант.       — Это точно, — соглашается падший, продолжая неторопливо тушить свечи из ближнего ряда. — Я вообще удивлён тому, как активно он болтает с тобой. Обычно он менее разговорчив.       — Ну, это же хорошо, верно? — осторожно уточняет священник, оставляя без комментариев неожиданную помощь от Хинима, чтобы не спугнуть его настрой. — И кстати о разговорах. Ты можешь рассказать мне, что сказал тебе Йесон?       — А? Что? — падший определённо не ожидал этого вопроса, так как он дёргается, чуть было не смахнув все свечи порывистым движением руки. Благо, Хиним вовремя берёт ситуацию под свой контроль и успевает остановиться до того, как могло бы совершиться что-то непоправимое, и этому Хёкджэ очень рад. Священник не стал бы ругать падшего в любом случае, но все-таки рядом со свечами, и вообще в соборе, Хиниму следует быть осторожнее.       — Ну, ты недавно приходил к нему, — неловко напоминает Хёкджэ, растерявшись от вида удивлённого падшего. — Поговорить о твоих… о твоей спине, разве нет?       Хиним продолжает молчать, таращась на священника с таким изумлением, словно впервые видит его в своей жизни. Из-за этого мужчине становится крайне неловко, как будто он сказал что-то лишнее. Но Хиним вовремя вспоминает о своём прошлом визите к Хранителю Памяти, так как он перестает молча рассматривать Хёкджэ — и согласно кивает, чтобы развеять сомнения мужчины:       — А, ты об этом. Да, я был у него, просто сообщить тебе о том, что он сказал, времени как-то не было.       — Тогда я рад, что правильно понял тебя, — священник облегчённо улыбается, понимая, что они всё-таки думают об одном и том же. — И… что он сказал?       Вместо ответа Хиним настороженно поворачивает голову ко входу в собор, и коротко хмыкает, оставляя этот вопрос без конкретного ответа:       — Эти двое уже здесь. Давай поговорим об этом дома.

***

      Пока Ёнун тянет время, осматривая собор изнутри более внимательно, чем раньше, Хёкджэ не может не удержаться от соблазна получше присмотреться к Итуку. Последняя встреча двух падших началась не самым гладким образом, оттого священник беспокоился о том, что бедолаге Итуку досталось по-крупному, учитывая, как Хиним умеет злиться. И правда, худощавый падший кажется более осторожным и зашуганным, так как держится в стороне от священника и то и дело поглядывает на Хинима, который, хоть и не подходит к Итуку, но всё равно снова напускает на себя грозный вид. Ситуация настолько сложна и запутанна, что Хёкджэ лишь тихо вздыхает, надеясь, что ему хватит сил и терпения всё это разрешить, с помощью Господа, разумеется.       Пользуясь тем, что Ёнун пока о чём-то задумался, Хёкджэ решает осторожно подойти к Итуку, который стоит у самого дальнего ряда скамей, переминаясь с ноги на ногу и явно испытывая желание держаться как можно дальше от этого места, если бы только мог. Понимая это, священник оборачивается на Хинима и, не зная, как правильно попросить его выйти ненадолго, многозначительно кивает в сторону Итука. На удивление, падший тут же понимает его и послушно идёт к выходу, но перед тем, как выйти из собора, он приближается к Итуку и коротко хлопает того по плечу, что-то коротко сказав парню на ухо, отчего лицо худенького падшего становится ещё более бледным, хоть Хёкджэ и сомневался, что такое возможно.       — Он же не запугивает тебя, правда? — негромко спрашивает священник, поравнявшись с Итуком, отчего тот вздрагивает, чуть было не испарившись для взора Хёкджэ, но сумев удержать себя в руках. — Прости, я поговорю с ним…       — Он такой всегда, — Итук нервно пожимает плечами, одёргивая свой свитер как можно больше вниз. — Не надо, не подливай масла в огонь лучше. Ты о чём-то хотел со мной поговорить?       — Всегда? — шёпотом уточняет Хёкджэ, на всякой случай ухватившись за спинку скамьи, чтобы не рухнуть на пол от изумления. — Он всегда так с тобой обращается?       Что-то в словах Итука не сходилось с тем, что о Хиниме знает священник. Хёкджэ уверен — падший готов оземь биться головой, если это поможет остальным ребятам, но такую агрессию в их сторону мужчина никак не мог счесть уместной в такой ситуации. Что-то между этими двумя явно произошло, и священник не может даже предположить, что именно.       — Нет, в смысле… — Итук нервно принимается тереть свой затылок ладонью, явно испытывая неловкость. — Он просто напомнил, что я не должен делать ничего, что вытворил в прошлый раз. Кажется, тебе было плохо потом. Извини за это.       — Итук, ты же наоборот, помог мне отпустить обиду на него, и… — до Хёкджэ внезапно доходит смысл сказанных падшим слов.  — «Неужели он ведёт себя так… из-за меня?»       — О, соображать начал, — Итук не смог удержаться от короткого смешка, чуть веселея от вида задумчивого священника. — Значит, ты уже понял, что ты ему важен, и что он не позволит никому причинить тебе вред?       — С патриархом Чхве он вёл себя также? — выпаливает Хёкджэ прежде, чем успевает обдумать мысль, возникшую в его голове. С одной стороны, ему совершенно незачем знать это и задавать подобный вопрос, так как любой ответ ни к чему хорошему не приведёт, а с другой стороны… А другую сторону священник даже боится предполагать, тут же взмолившись Господу с самым искренним сожалением о своей порывистости, пока тихий голос Итука не вернул его в реальность.       — Не сказал бы, — падший лишь покачивает головой, испытывающе поглядывая на Хёкджэ. — Срывался на нас, конечно, но это потому, что не слушал, что мы ему говорим. С тобой он уже боялся ошибиться, но после Мина ситуация определённо поменялась. А уж после Гренки он и подавно всем доходчиво объяснил, что он с нами сделает, если мы не будем помогать тебе.       — А я-то думал, что всё дело в моём обаянии, — пытается пошутить священник, чтобы хоть как-то сменить тему и заставить Итука забыть о его глупом вопросе. Да и ответ падшего отчасти успокаивает мужчину, отчего ему ещё больше становится стыдно.  — «И зачем я об этом спросил?..»       — И в нём тоже, — коротко смеётся Итук, чуть поддёргивая рукава своего свитера. — И прекращай уже сравнивать себя с Шивоном, ревнивец.       — Ч-что?! — от услышанного у Хёкджэ практически начинают полыхать щеки с возникшим на них румянцем, а ноги непроизвольно подкашиваются, так что то, что он всё ещё держится за скамью, спасает его в очередной раз. — С чего бы мне ревновать…       — Ага, конечно, — фыркает падший, явно чувствуя себя смелее, чем пару минут назад. — Мой дорогой, ты можешь врать себе сколько угодно, но перед нами отпираться бесполезно. Кю-а не стал бы просто так носиться между мной и Йесоном, попутно треща на бегу, что ты совсем другой и нам надо обязательно рассказать всё, что мы знаем.       — Он правда так делал? — выдавливает из себя Хёкджэ, краснея всё больше. При воспоминаниях о Кю-а он может воспользоваться шансом и переключить внимание Итука, потому что то, что говорит падший, начинает смущать его слишком сильно.       — Расслабься, это не моя тайна, так что выдавать тебя мне смысла нет, — непонятно зачем поясняет Итук (как будто это может успокоить священника сейчас), а затем делает шаг вперёд, сокращая расстояние:       — Ёнуну уже поднадоедает ждать, когда ты прекратишь разговаривать «с самим собой». Если ты хочешь что-то мне сказать, то тебе стоит поторопиться, — и этот совет полностью устраивает Хёкджэ, так как теперь он может вспомнить, о чём хотел поговорить с Итуком. А прочие смущающие мысли можно оставить и на потом.

***

      — … и, в общем, Юна сейчас разрешает мне посещать занятия и прогулки, — довольно рассказывает Ёнун, чуть ли не размахивая руками от волнения в процессе диалога. — Наш с ней разговор многое прояснил, и ты оказался прав — её сотрудники уже спокойнее относятся ко мне, и даже разрешают немного помогать. Это так здорово, Хёкджэ…       — Да, это действительно здорово, — соглашается священник, с улыбкой кивая головой бывшему боксёру. — Я очень рад, что ты добиваешься таких успехов, Ёнун. Надеюсь, ты не жалеешь об этом?       — О чём мне жалеть? — насмешливо фыркает коротко стриженный мужчина, нервно дёргая плечами. — О прошлой жизни? В ней ничего хорошего не происходило, так что я даже наоборот, хочу забыть её, как страшный сон.       — А как же твои друзья? — осторожно уточняет Хёкджэ, помня и про других боксёров, что зарабатывали нелегальными боями. — Что насчёт них?       — Если бы я не видел лично, как ты хотел вывести нас из этой дыры, то решил бы, что ты уговариваешь меня вернуться обратно, — хмыкает Ёнун, явно не испытывая неловкости в этом вопросе. — Они — нормально. Кто-то и вправду старается, привязываясь к детям, а кто-то попробовал, но всё равно вернулся в бои. Мы не дружили, так что сам понимаешь…       — То есть, у тебя совсем нет друзей? — тихо спрашивает священник, в целом, уже зная ответ. По этому парню видно, как тот только учится дружелюбно взаимодействовать с людьми в этом мире.       — Ну, я считаю другом тебя, — неожиданно робко произносит Ёнун, покосившись на Хёкджэ. — Мне ведь можно считать тебя им? Или с этим твоим призванием…       — Что ты, конечно можешь, — священник от неожиданности чуть было не прослезился, но сумел устоять от столь душевного порыва, разве что шмыгая носом пару раз. — Я рад, что ты так считаешь, правда. И независимо от того, в соборе я или нет, ты всегда можешь прийти ко мне.       — Ну… хорошо, — парень широко улыбается, согласно покачивая головой. — То есть, я могу обращаться к тебе и как к другу, и как к священнику?       — Разумеется, — Хёкджэ оправляет воротник сутаны, а затем прикасается к своим очкам, немного съезжающим с переносицы. — А ты хотел что-то узнать? Что тебя беспокоит?       — Не то, чтобы беспокоит, — Ёнун сглатывает, занервничав от столь личного и, видимо, страшного в своей неизвестности вопроса. — Но правда ли, что после исповеди может получиться забыть свои прошлые ошибки?       Хёкджэ заинтересованно рассматривает бывшего боксёра перед тем, как ответить ему. Безусловно, священник рад и благодарен Ёнуну за его интерес, который может помочь им, вдобавок о подобном он сам и Итуку говорил несколько минут назад, но правильные слова по-прежнему сложновато подбирать. Вдобавок и худенький падший нервно расхаживает рядом с Ёнуном, не зная, как приободрить его сейчас.       — Да, может, — осторожно соглашается мужчина, думая о том, как правильно пояснить Ёнуну суть исповеди. — Ты перечисляешь всё то, что считаешь своими неправильными решениями, за что ты винишь себя и коришь. И если ты искренне желаешь отпустить всё это и измениться, то Господь поможет тебе в этом.       — Никогда не понимал, почему для этого нужно произносить всё вслух, — отвечает бывший боксёр, почёсывая затылок. — Разве это не должен быть диалог только с Богом?       — По сути, это он и есть, — кивает Хёкджэ, понимая, что именно беспокоит Ёнуна. — Вслух всегда признаваться сложнее, так что я вполне разделяю твои сомнения. Я сам то и дело прохожу через них, когда исповедуюсь.       — Ты?! — парень удивлённо переспрашивает, замирая на месте. — А кому тогда исповедуешься ты? Я полагал, что священникам это не нужно…       — Мы же не святые, Ёнун, — Хёкджэ мягко улыбается, находя такое мнение своего нового друга о нём даже забавным. — Мы тоже не лишены своих грехов, потому проходим через исповедь, как и прихожане.       — А в тебе всё больше от простого человека, чем я думал, — ворчит Ёнун, чтобы скрыть своё смущение. — И вы не рассказываете об этом никому, я правильно понимаю?       — Да, мы не запоминаем грехи прихожан, — согласно кивает мужчина, спокойно рассказывая о особенностях такого таинства. — Все прегрешения прощает лишь Господь, так что мы не рассказываем о рассказанных грехах даже родственникам прихожан.       — То есть, вы даже убийство скроете? — неожиданно интересуется парень, и этот вопрос крайне настораживает и даже немного пугает священника. Собираясь с мыслями, Хёкджэ понижает тон своего голоса, не удержавшись от вопроса:       — А тебе приходилось…       — Нет, — торопливо выпаливает Ёнун, осторожно продолжая говорить. — По крайней мере, на ринге точно никто из моих противников не умирал. Но от травм или в больнице… всякое могло быть. Не знаю, Хёкджэ. Честно — даже не интересовался этим вопросом никогда. И не уверен, что хочу знать это, понимаешь?       — Понимаю, — с облегчением вздыхает священник, задумавшись над вопросом парня. — Честно говоря, даже не знаю, что ответить на твой вопрос. Мне с такими людьми сталкиваться не приходилось. Но если ты не знаешь наверняка, то ты можешь просто довериться Господу.       — И станет легче? — немного недоверчиво спрашивает Ёнун, всерьёз задумавшись над словами мужчины. — Я смогу отпустить всё это и жить дальше?       — Если ты действительно готов измениться и хочешь простить себя и всех, кто чем-то обижал тебя, то Господь обязательно поможет тебе, — Хёкджэ мягко качает головой, будучи уверенным в своих словах. — Он дивен в чудесах, и Он всегда рядом с тобой, даже если ты вдруг не готов принять Его.       По отрешённому выражению лица Ёнуна священник понимает, что парень весьма озадачен, и сейчас осмысляет всё услышанное, потому лучше всего перенести их идею на потом. Сейчас Ёнуну потребуется время, так что Хёкджэ уже готов предложить ему встретиться в следующий день, но парень поворачивает голову к священнику и негромко произносит:       — Могу ли я попросить тебя… чтобы меня исповедовал именно ты?       — Конечно, Ёнун, — Хёкджэ понимает, что от того, что друг Ёнуна будет находиться рядом с ним, когда тот будет перечислять свои прегрешения — парню может быть ещё труднее, но если он хочет разделить этот момент с ним, то священник не посмеет отказать ему. — Если ты готов, то мы можем сделать это сейчас. Для исповеди нужно пройти в ту комнатку.       — Хорошо, — парень явно храбрится, так что, пока он не теряет уверенности, Хёкджэ просто мягко указывает ему путь, при этом терпеливо поясняя, где Ёнуну нужно будет сесть, и что будет происходить в процессе исповеди. И Итук, как они и договорились, следует за ними. Двойная исповедь — такого понятия не существует, и так не положено, как гласят их устои, вдобавок и Ёнун, как Хёкджэ знает, всё-таки убил человека в одной из своих жизней, пусть и ненарочно, но священник понимает, что другого выхода он попросту не видит. Худенький падший не может далеко отходить от своего человека, и исповедь занимает большое количество времени, так что Хёкджэ искренне надеется, что Господь не осудит их за такую попытку решения возникшей проблемы, да и Итук обещал не говорить одновременно с Ёнуном, а какие-то детали подобного таинства священник проясняет обоим здесь и сейчас. Главное — не вспомнить и не призвать случайно Хинима, так как он со своим привычно дерзким характером может невольно спугнуть намерения Итука. Но Хёкджэ обещает себе, что он уделит больше внимания падшему вечером, чтобы успокоить его и поговорить насчёт Итука и визита к Йесону.       — «Отче, Ты видишь, как им тяжело», — молится мужчина про себя, пока Ёнун усаживается на стул, чтобы быть лицом к священнику, а Итук занимает место рядом с ним, тоже обдумывая ту часть жизни, которую он помнит. — «Не оставь их в милости Твоей, Господи. Помоги им разорвать эту петлю и найти радость и утешение в Тебе».