XXXV.
4 июля 2020 г., 19:57
— Ты кажешься измотанным, — подмечает Хиним, наблюдая за священником, который в тишине кухни пьёт свой любимый травяной чай. — Эти двое отнимают у тебя слишком много сил.
— Это ничего, — Хёкджэ ободряюще улыбается, убирая кружку на стол. — Зато они оба покаялись в своих прегрешениях перед Господом, и я верю, что Он простил их. Дальше должно стать полегче.
— Расскажи мне об этом, а то я всё пропустил, — падший подпирает голову руками и внимательно оглядывает мужчину перед собой, осекаясь от вида посерьёзневшего священника. — Что не так?
— Хиним, я не могу об этом говорить, — вздыхает Хёкджэ, стараясь подбирать слова, чтобы его отказ был мягким, но непреклонным и, что ещё более важно, понятным для падшего и его любопытства. — Нам запрещено обсуждать с другими грехи прихожан, потому что…
— Хёкджэ, я, может, не всё понимаю в ваших обрядах, но я же не идиот, — неожиданно раздражается Хиним, покачивая головой и нахмуриваясь. — Я читал, что вам это нельзя. Я о другом тебя спрашиваю. Ёнун действительно смог покаяться в том, что он совершал? Он же живой, и не помнит совсем ничего…
— Я думал об этом, — честно признаётся священник, не сразу осознавая, что именно говорит ему падший. — Но другого выхода у нас нет. Не рассказывать же Ёнуну о его прошлом. Он отличный парень, он смог вырваться из незаконной деятельности и теперь хочет изменить свою жизнь. Ни к чему ему ещё и всей этой ситуацией голову забивать… Подожди, ты сказал: «Читал?» Когда же ты успел?!
Не то, чтобы Хёкджэ сомневался в умении Хинима читать, но его неожиданный интерес к Таинствам совершенно обескураживает. Мужчина даже пропустил мимо ушей, что падший назвал исповедь «обрядом», что в корне неверно для разговора с верующим человеком. Хёкджэ не хочется разводить дискуссию и уводить интересующие его темы к довольно холодным формулировкам. Важнее сейчас другое — как священник помнит, падший многое не понимал в его обязанностях, потому ошибался и задавал вопросы, на которые мужчина постепенно выдавал Хиниму ответы. Но чтобы вот так узнать, что падший читал подобную литературу…
— Представь себе, я умею читать, — Хиним явно недоволен таким вниманием к его неосторожно брошенным словам, так как начинает вполне естественно огрызаться. Хёкджэ от этого поражённо затихает, с плохо скрываемым любопытством глядя на падшего. Его поведение понятно и даже предсказуемо, ведь священник помнит, как падшему важно продолжать контролировать ситуацию и понимать всё, что происходит вокруг него. В какой-то мере, Хёкджэ даже винит себя от того, что Хиним так раздражается сейчас. — «Мне следовало быть более осторожным в своих словах…»
— Прости меня, — примирительно произносит священник, поправляя на себе растянутый свитер. — Я не хотел сказать ничего дурного, просто очень… удивился. Весьма неожиданно, что ты интересуешься подобным.
— И этот интерес мне дался нелегко, — усмехается Хиним, сразу становясь немного спокойнее. — Оказывается, не так много литературы, где все рассказано доступным языком, без этих ваших сложных уточнений.
— И что ты искал? — тихо уточняет Хёкджэ, сцепляя вместе пальцы рук. Что-то в словах падшего немного неприятно отзывается в его сердце. Священник не знает точно, когда именно Хиним занимался чтением, но интуиция ему подсказывает, что падший делал это не в то время, когда с падшими ещё был Чхве Шивон в должности простого священника. Но, к сожалению, от этого понимания легче мужчине не становится, хоть интерес Хинима необходимо поощрить — Хёкджэ говорит себе это, но принять подобное получается далеко не сразу. — «Если Хиним что-то искал, почему он просто не спросил меня?..»
— Читал про вашу исповедь, — Хиним выглядит более самодовольным, но при этом не сводит с Хёкджэ своего взора, как будто выжидая и проверяя реакцию священника. — Думал об Ёнуне. Всё-таки он в прошлом убил человека, хоть и ненарочно. Думал, что смогу найти хоть что-то.
— Но… Хиним, почему ты не рассказал об этом сразу? — спрашивает мужчина, понимая, что лучше задать прямой вопрос, чем впоследствии понять падшего неправильно — и снова наступить на те же грабли, доводя тем самым ситуацию до нового конфликта. Слова о доверии практически застревают в его горле, так что священнику приходится дышать глубже, чтобы сохранять спокойствие. — «Да и как мне сформулировать вопрос для него?..»
— Ну, знаешь… мы тогда с тобой были немного не в ладах, — отчасти нерешительно и даже робко поясняет падший, опуская взгляд и сосредоточенно глядя в какую-то точку на поверхности стола. — Я понимал, что моя злость ничем нам не поможет, так что успокаивался… так. Просто искал книги в одной библиотеке и читал.
Хёкджэ слушает то, как Хиним словно оправдывается, поясняя ситуацию, и от каждого слова ему становится всё легче дышать. От мысли, что падший не избегает его, и священник опять понял всё немного не так, как следовало, мужчина перестаёт сдерживать себя, как и накатившие эмоции, взывая к Господу с благодарностью и трепетом за то, что Хиним продолжает доверять ему. Мужчина слышит:
— Ну, зато я стал лучше тебя понимать в таких вопро… Хёкджэ, ты почему плачешь? — и следом падший прерывается и резко подскакивает со стула, чтобы подбежать к священнику и обеспокоенным жестом обхватить его лицо ладонями, чтобы заглянуть в глаза Хёкджэ. Мужчина удивлён не меньше Хинима, но секундой позже он понимает, что действительно, его щёки стали влажными от пары дорожек слёз, но ответить ничего не успевает.
— Я сделал что-то не так? Чем-то обидел тебя? — падший продолжает торопливо поглаживать Хёкджэ по щекам и по волосам, пытаясь одновременно и успокоить, и понять, что происходит. — Я не хотел, Хёкджэ, я…
— Нет, — священник выдавливает из себя ответ, чтобы не пугать Хинима — и коротко смеётся, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я просто… я такой дурак, Хиним. Я решил, что ты так и не доверяешь мне, до сих пор. Но ты пояснил, что это не так, и… это слёзы облегчения.
Хёкджэ тихо шмыгает носом, наблюдая за оторопевшим Хинимом. Судя по всему, такие, благодарные слёзы, он видит впервые в своей жизни. Хотя, если так подумать, рядом со священником падший многое увидел впервые в жизни, правда? Но молчание Хинима начинает немного угнетать, потому мужчина робко добавляет:
— Скажешь что-нибудь?..
— Да что тут говорить, — вздыхает падший, качая головой и облегчённо выдыхая. — Ты и сам понимаешь, что ты дурак. Иди сюда.
В следующий миг Хиним аккуратно приобнимает священника за плечи и прислоняет к себе, давая уткнуться виском в его чёрную футболку в области живота. Хёкджэ послушно придвигается ближе, наклоняясь к падшему и постепенно успокаиваясь. — «Всё хорошо… Он верит мне… Всё хорошо».
Мужчина не понимает, в какой момент доверие падшего стало безумно важным для него. Возможно, он осознал это, когда лишился поддержки и согласия Хинима, а, возможно, это было в душе Хёкджэ почти с того момента, как они познакомились. В голове священника полнейший сумбур и беспорядок, но от того, что падший рядом, становится ощутимо спокойнее. Жаль только, что слова Хинима зачастую не обладают таким успокаивающим эффектом — падшему не помешало бы научиться терпению и сдержанности, но Хёкджэ не привередничает. Главное, что они продолжают понимать друг друга, хоть и через запинки, и после череды серьёзных ошибок.
— Завязывай уже реветь по таким пустякам, — ворчит падший, медленно поглаживая мужчину по голове. — Не замечал за тобой такого прежде. Неужели я так плохо на тебя влияю?
— Нет, Хиним, — Хёкджэ снисходительно вздыхает, улыбаясь и зажмуриваясь, чтобы не потерять связь с реальностью. — Совсем наоборот, очень хорошо влияешь. Пока мы чувствуем — мы живы.
Священнику кажется, что он произносит не такую глубокомысленную фразу, как могло показаться, но хватка падшего тут же ослабевает, а сам Хиним отступает назад, поёжившись и принимаясь растирать свои плечи, как будто ему холодно. Хёкджэ осекается и замолкает, понимая, что сегодняшнему вечеру можно вполне дать название «вечер непониманий».
— Единственное, что ощущаю я — это холод, — признаётся падший, снова отводя взгляд в сторону. — Лишь холод да боль, когда ноют шрамы. Такой себе критерий жизни, знаешь ли.
По тихому вздоху священник понимает, что Хиним не говорит это ему в упрёк — падший, совсем наоборот, делится своим бременем с ним, и Хёкджэ должен постараться ещё больше, должен отблагодарить Хинима за такое доверие. Вдобавок эти слова дают ответ на невысказанные вопросы — Хиним ощущает холод, и мёрзнет, мёрзнет всё это время, сколько он существует в качестве падшего. Не зная, как выразить свою поддержку, Хёкджэ поднимается с места и делает пару осторожных шагов к падшему, чтобы взять того за руку своими пальцами и привлечь внимание к себе.
— Будет легче, — негромко произносит священник, продолжая аккуратно сжимать пальцы Хинима своей рукой. — Мы поможем падшим, и тебе станет легче. Только подожди немного…
— И верь в милость бога, знаю, — тихо посмеивается падший, слегка взъерошив волосы мужчины, как будто тот его младший братишка или что-то в этом роде. — «Хотя почему как будто?» — задумывается Хёкджэ, уже практически не смущаясь таких близких прикосновений. — «Учитывая, сколько Хиниму лет, я ему даже в правнуки не гожусь, наверное…». Священник вспоминает, как сам падший, да и его подопечные говорили о том, что Хиним — самый первый и самый сильный падший, и что он существует уже много лет. Думая об этом, мужчина не может не задать самому себе вопрос, на который у него не будет ответа:
— «А ведь и правда, сколько ему лет?..»
***
Следующие дни выдаются довольно непростыми для всех: Хиним негодует, что священник снова и снова изнуряет себя, а Хёкджэ лишь молча улыбается и продолжает делать то, что он считает правильным. Естественно, это вызывает вопросы и разногласия, но выбора у них нет, и священник это прекрасно понимает, ровно как и падший. Вот только режим чрезмерно опекающего хранителя Хиним периодически забывает выключить, из-за чего и происходит весь сыр-бор. Днём, помимо падших, у священника имеются и другие обязанности, потому его внимание, несмотря на всю сосредоточенность и ответственный подход мужчины, то и дело распыляется на нечто постороннее, отвлекающее его. Но ночь становится временем Хёкджэ — самой подходящей порой, чтобы посвятить себя помощи Ёнуну и Итуку. Мужчина практически перестал спать в своих молитвах за падших, чем естественно вызывает негодование Хинима. Для поддержания сил священника поспособствовал новый рацион питания священника — падший настолько сердито заваливается в квартиру, держа в руках пакет с продуктами и практически метая молнии своим недовольным взглядом тёмных глаз, что Хёкджэ не решается возражать и отказываться от мяса. В этом спорить с Хинимом было бы сродни самоубийству. Они разве что сошлись на том, что падший будет пользоваться кошельком мужчины для оплаты покупок — и это Хёкджэ уже расценивает как победу. Мужчина не способен простоять всю ночь на ногах, так как усталость безусловно сказывается на нём, потому когда силы оставляют священника, Хёкджэ опускается на колени, продолжая вымаливать прощение падших душ перед Господом. Он прекрасно понимает, что с каждым разом ситуация становится сложнее и занимает всё больше времени, но ничего не может с собой поделать — священник боится, что история с постоянными перерождениями Ёнуна и Итука, словно закрученными в петле, связавшей их вместе, снова может повториться. Хёкджэ не хочется даже думать о том, что они могут не справиться и опоздать, ведь тогда придётся начинать всё сначала, и тогда не будет известно, захочет ли Итук с ними сотрудничать, и не окажется ли Ёнун более агрессивным и несговорчивым в роли падшего. Вдобавок, к вполне живому падшему привязалась малышка Хеён, и воссоединившуюся семью из прошлого Хёкджэ совершенно не хочет разлучать. — Я не сомневаюсь, что помощь падшим душам — это угодное Тебе дело, Отче, — продолжает снова и снова повторять священник, стараясь не закрывать глаза, чтобы не уснуть из-за усталости. — Но прошу Тебя, помоги мне благополучно завершить это освобождением их всех, да будет на то воля Твоя. Хёкджэ то и дело проваливается в беспокойную дрёму, в той же позе, в которой его застаёт сон. Сперва Хиним как-то пытается на это повлиять: он тут же тихо подходит и осторожно поднимает мужчину на руки, чтобы отнести Хёкджэ к дивану, на котором священник обычно спит. При этом Хёкджэ даже не просыпается, когда оказывается в хватке холодных рук: может, дело в осторожности Хинима, так как тот ступает очень медленно и плавно, чтобы не разбудить священника, а, может, дело в том, что к подобным ледяным прикосновениям мужчина уже привык и не реагирует на них так испуганно, как раньше. Но если на руках падшего священник ещё продолжает спать, ровно дыша в полудрёме, то, когда Хиним крайне бережно перекладывает мужчину на диван и тот касается головой подушки, Хёкджэ открывает глаза и, извиняясь за свою слабость, торопливо поднимается на ноги с виноватым выражением лица, чтобы снова вернуться к распятию. Несомненно, это злит Хинима. Несомненно, священник никак не может поступить иначе. Невзирая на недовольство Хинима, подобная картина повторяется из ночи в ночь: падший отказывается принимать такую «жертву» от Хёкджэ, а тот, в ответ, не может позволить себе столько отдыха, сколько желает для него Хиним. Так продолжается несколько ночей подряд, пока священник не начинает терять связь с реальностью: его то и дело клонит в сон, он спит урывками, при любом удобном, и не совсем, случае, и, в целом, выглядит помятым, хоть и таким же опрятным, как и раньше. Решение, которое Хиниму кажется самым разумным в данной ситуации, приходит в его голову совершенно неожиданно: в одну из ночей священник, как обычно, засыпает, стоя на коленях на твёрдом полу. Глаза в такие моменты просто отказываются открываться самостоятельно, потому мужчина надеется, что когда падший снова попытается уложить его, это поможет проснуться… но этого не происходит. Ещё и поза, в которой находится священник, отчасти неудобная, но усталому организму это кажется не таким важным обстоятельством, потому мужчина попросту не находит сил на то, чтобы встряхнуться и открыть глаза. — «Как же хочется спать…» Ответ, который Хёкджэ получает поутру, не просто удивляет — он шокирует и одновременно трогает священника до глубины души. Потеряв надежду на то, что мужчину получится как-то уложить на диван, Хиним прошлой ночью решает кардинально сменить тактику: он молча сел на пол, рядом с Хёкджэ, и, когда дремлющий священник стал заваливаться в сторону, падший подставил ему своё плечо и приобнял, стараясь не делать резких движений, чтобы ненароком не разбудить мужчину. В таком положении Хёкджэ утром и открыл глаза и, как он позже себе признаётся, в тот момент священник неожиданно для себя вспомнил, как краснеть. Если до этого момента мужчине казалось, что он уже знает все возможные выходки падшего и смутить Хёкджэ больше ничто не сможет, то теперь священник убеждён — Хиним как будто сознательно старается удивлять его снова и снова, всё больше открывая мужчине свою светлую, более глубокую сторону. Вдобавок священник не только смущается и краснеет — он ещё и ощущает, как его душу переполняет светлое чувство благодарности к падшему за такую помощь. Да, Хиним не нуждается во сне, но это не значит, что подобное проявление поддержки и заботы не заставит Хёкджэ расчувствоваться в его самой искренней признательности. Правда, времени, чтобы выразить её, у священника практически нет — Хиним явно старается избежать этой темы, чересчур оживлённо подталкивая Хёкджэ к шкафу, чтобы тот одевался и уже собирался в собор. Прав ли мужчина в своей теории или же падший просто хочет, чтобы священник, как и всегда, приходил на работу вовремя, без спешки и опоздания, Хёкджэ так и не успевает выяснить, решая отложить этот вопрос на потом. Он и вправду опоздает в собор, если начнёт задавать Хиниму подобные вопросы, так что лучше пока не рисковать. Это можно решить и позже.***
Хёкджэ даже не удивляется, что другие служители не задают ему никаких вопросов о его состоянии: священник сам ощущает ту предупредительно угрожающую энергию, которая исходит от него. Без Хинима это дело точно не обошлось, но мужчина не возражает — сейчас он такой уставший, что может ненароком потерять осторожность и сказать что-то лишнее. Как бы священник ни доверял мнению старших по сану, дни и недели, которые он проводит с падшими, убеждают его — этот путь предначертан лишь ему, а помощь они с Хинимом получат тогда, когда это будет угодно Господу, не раньше. Эта мысль частично облегчает Хёкджэ работу, так как он больше не терзает себя нерадостными убеждениями о том, как много он скрывает от других священников. Конечно, отголоски привычных для него мыслей ещё витают в разуме, но мужчине удаётся задвинуть свои помыслы в самую глубину сознания, куда не полезет даже крайне любопытный и желающий контролировать всех и вся Хиним. По крайней мере, Хёкджэ надеется на то, что падший не может залезать в его голову настолько глубоко, ведь, как говорил сам Хиним — он не всесилен и не умеет читать мысли. Даже привычные службы не приносят священнику привычного облегчения — он сосредоточен в первую очередь на двух падших, а не на своих обязанностях, что только добавляет ему съедающее чувство вины. — «Я стараюсь, Отче», — практически в изнеможении обращается Хёкджэ к Всевышнему, когда служба заканчивается и в соборе снова становится тихо и спокойно. — «Ты показал мне, что мой долг — помочь падшим душам. Ты знаешь, что я отдаю всего себя своему долгу, я не могу иначе. Но я прошу Тебя, не откажи в помощи детям Твоим, о которых я, возможно, стал думать меньше. Это не их вина, Боже, так не оставь их в милости Твоей…» — Хёкджэ, ну опять ты за своё, — совсем тихо вздыхает падший, оказываясь за спиной священника, но не прикасаясь к нему и словно не пытаясь мешать ему, как раньше. Хёкджэ понимает и усталость Хинима, ведь тому, помимо беспокойства за падших, приходится опекать ещё и его, отчего у Хинима явно скоро начнётся нервный тик. Думая об этом, священник приподнимает голову от ряда свечей, на чьих пылающих огоньках он сосредоточил до этого своё внимание, и крайне мягко произносит: — Может, тебе навестить Донхэ? Я давно не был у него, и пока вряд ли смогу дойти к его школе. — Ты это говоришь, чтобы сплавить меня? — падший фыркает, но в его голосе Хёкджэ не слышит осуждение — Хиним не против такого расклада дел, хоть и продолжает беспокоиться, по многим причинам. — Вовсе нет, — мужчина улыбается и аккуратно поправляет воротник своей сутаны, после чего поворачивается и внимательно смотрит на Хинима. — Тебе не помешает прогуляться. Успеешь вернуться обратно к тому времени, как я закончу. Могу позвать тебя, когда буду уходить, если тебе так спокойнее. Сперва кажется, что падший откажется от такого предложения: Хиним испытывающе оглядывает Хёкджэ, явно не желая оставлять его в одиночестве, но последние слова священника определённо способствуют убеждению своенравного падшего, так как Хиним убирает руки в карманы и нервно дёргает плечами, согласно качая головой с явной неохотой. — Ладно, убедил, — признаёт падший и делает шаг вперёд, ещё ближе к Хёкджэ, после чего с удивительной мягкостью проводит своей холодной рукой по тёмным волосам священника. — Только обязательно позови меня. Я проверю, как он там — и тут же назад. — Хорошо, Хиним, — выдыхает мужчина, радуясь, что падший прислушивается к нему и не отмахивается от напоминаний, что Хёкджэ всё-таки взрослый и самостоятельный человек. Да, конечно, с ним часто происходят неприятности, особенно в последнее время, но священник уверен — всё происходит по воле Господа. Если бывает нелегко, то это наверняка какие-то жизненные уроки, которые мужчина должен усвоить, потому он, собственно, и не возражает, продолжая идти по своему пути с крепкой верой и искренним смирением. Может из-за этого все неприятности и трудности Хёкджэ со временем разрешаются благополучно — Господь не оставляет его, да и Хиним поспевает оказаться рядом в нужный момент. Думая о падшем, священник с удивлением понимает, что Хиним до сих пор не убрал руку с его головы: холодные длинные пальцы падшего медленно спускаются к затылку мужчины, словно приглаживая его тёмные волосы, а после задерживаются на нём, как будто Хиним придерживает Хёкджэ за голову и, зарываясь самими фалангами в густые пряди, даже чуть надавливает на затылок ладонью. Прикосновение, как и всегда, холодное до невозможности — и одновременно расслабляющее, но даже в этом жесте мужчина находит для себя что-то новое. Растерянно глядя на Хинима, священник замечает, как пристально тот смотрит ему в глаза, как будто пытаясь загипнотизировать. Возможно, на начальном этапе знакомства Хёкджэ бы забеспокоился от столь испытывающего взгляда, но сейчас, напротив, он готов встрепенуться всем своим нутром и обострёнными чувствами ловить то, что Хиним хочет сообщить таким образом. Падший исчезает также мгновенно и тихо, как и появляется в любое другое время, но Хёкджэ продолжает стоять на месте, глядя туда, где падший был ещё секунду назад. В голове, как заевшая пластинка, крутится одна мысль, озвученная низким голосом Хинима, с его отголосками прорываемого наружу звериного рычания: — «Просто позови меня. Позови, Хёкджэ. Ты так истощён. Я боюсь оставлять тебя одного», — и, думая об этой промелькнувшей догадке, которая появилась, когда Хёкджэ попытался понять мотивацию и причины обеспокоенности Хинима, священник решает для себя обязательно позвать падшего, когда закончит все дела в соборе. Падший прав — сил у него не так много, а рисковать доверием Хинима вновь Хёкджэ больше не собирается. Даже его собственному упрямству, которое священник считает простым желанием не причинять никому неудобств, навязывая себя и свои слабости — даже этому должен быть предел. С этой мыслью Хёкджэ и возвращается к своим обязанностям, погружаясь своими размышлениями так глубоко в себя, что не сразу услышал, как, спустя время, в соборе раздаётся зычный голос Ёнуна: — Хёкджэ, привет. Мы тебе не помешали? — А? — священник вздрагивает от неожиданности, не сразу поняв, что бывший боксёр почему-то говорит о себе во множественном числе, как будто он знает про Итука. Узнавая парня по голосу, Хёкджэ торопливо оправляет сутану, придавая себе приличный (по его меркам) вид, а затем, приветливо улыбнувшись, священник поворачивается навстречу Ёнуну, после чего замирает на месте, ошарашенный, не находящий слов для более уместного приветствия его гостям. У дальнего ряда скамеек действительно стоят Ёнун и Итук, как и всегда, но не это привлекает внимание Хёкджэ в первую очередь. Рядом с бывшим боксёром стоит Юна, которая с явным интересом наблюдает за священником и его реакцией, а между ними, держа Ёнуна за руку, стоит… — Хеён?! — выпаливает Хёкджэ прежде, чем вспоминает о манерах, и торопливо идёт навстречу ко всей этой компании, не понимая, почему Юна и Ёнун так загадочно переглядываются. Он даже не успевает оглядеть Итука, так мужчина удивлён тому, что эти два его хороших знакомых решили привести слепую девочку сюда, в его собор. — Отец Ли? — тут же отзывается малышка и широко улыбается, протягивая руки на звуки голоса, к приближающемуся священнику. Хёкджэ тут же наклоняется, чтобы крепко обнять девочку, а та охотно сцепляет руки на его плечах, так что мужчина уверенно поднимает её на руки и бережно прижимает девочку к себе, вслушиваясь в разговор госпожи Им и Ёнуна: — … а я говорил, что так и будет! — Не то, чтобы я удивлена, но всё же я рассчитывала, что он хотя бы поздоровается с нами, — Юна с лёгкой укоризной качает головой, но по её выражению лица Хёкджэ понимает, что она еле сдерживает смех. Ёнун, кажется, тоже вот-вот готов разразиться хохотом, так что мужчина растерянно переводит взгляд с одного гостя на другого, не находя пока возможности поговорить с Итуком. — «Что их так насмешило?..» — Ёнун поставил пятьсот вон, что ты слишком сильно удивишься и вообще дар речи потеряешь, — доверительно хихикает Хеён, негромко поясняя Хёкджэ предмет диалога старших. — В принципе, так и получилось… — Неправда, я ставил на то, что он обо всём забудет, когда увидит тебя, — парень, слыша, что говорит девочка, тут же принимается ворчать, поправляя малышку. — Не вырывай фразы из контекста. — Ёнун, я же не его девушка, чтобы он из-за меня голову терял. Госпожа Им, ну скажите ему! — беззлобно смеётся Хеён, после чего Хёкджэ тут же бросает растерянный взгляд на Юну, понимая, что, возможно, девочка и вправду понимает гораздо больше, чем ей дозволено видеть в привычном, земном плане… — Я очень рад вас всех видеть, но откуда вы здесь? — прерывает священник эту тему, которая ни к чему хорошему не приведёт, и под шумок пользуется возможностью, чтобы оглядеть своих гостей. Ёнун, как и всегда, в чёрной кожанке, которую из-за холодной погоды пришлось застегнуть, Юна со смущённой улыбкой кутается в своё аккуратное клетчатое пальто, а Хеён, которую священник, пожалуй, видит впервые вне территории интерната, одета в явно ношеное, но чистое и вполне прилично выглядевшее детское пальтишко серо-фиалкового оттенка. Судя по всему, этот предмет одежды отдал кто-то из семьи, где девочка уже выросла, но с вещью обращались явно аккуратно, так что на высокой для своих лет Хеён пальто смотрится очень уместно, как будто на неё шили. — Хеён давно хотела побывать у тебя в соборе, — пожимает плечами Ёнун, как будто ответ подразумевался сам собой. — Мы не отвлекаем тебя? По тому, как и бывший боксёр, и его подруга детства как будто одновременно насторожились, Хёкджэ понимает, что его состояние становится кристально очевидным и для других, что снова добавляет ему повод винить себя. Думая об этом, священник не сразу замечает, что Юна хочет с ним поговорить, потому принимает решение и отвечает Ёнуну: — Вовсе нет, служба как раз закончилась, так что вы можете спокойно обойти эту часть собора, — после чего мужчина опускает Хеён обратно на пол. Он тут же задумывается о том, как много бывший боксёр в принципе знает про соборы, потому торопливо добавляет: — Только не заходите за алтарь, хорошо? — Хорошо, я понял, — Ёнун, на удивление, не высказывает недовольства тому, что его поучают, а просто берёт малышку за руку и ведёт её за собой, явно желая рассказать Хеён обо всём, что тут находится. — Идём, Хеён. Хёкджэ к нам позже присоединится. — Сколько раз говорить, называй его «отец Ли» хотя бы в соборе… — малышка с важным видом начинает поучать парня, так как она больше осведомлена об обращениях к католическому священнику, но Хёкджэ уже не вслушивается. Убедившись, что Ёнун контролирует ситуацию и, как может, сносно опишет всё, что находится в соборе, мужчина оборачивается к терпеливо ожидающей его Юне, не зная, с чего начать разговор: — А если серьёзно? Что-то случилось? — Случилось, конечно. Из-за тебя я должна Ёнуну пятьсот вон, — ворчит госпожа Им исключительно ради порядка, но быстро сменяет гнев на милость и с мягкой улыбкой подаётся вперёд, чтобы приобнять Хёкджэ в знак приветствия, раз уж тот делает такую поблажку Ёнуну в подобных вещах и разрешает ему называть себя по имени. — Нет, в интернате всё в порядке. Просто решила… доверять ему немного больше, потому и разрешила привести Хеён сюда. У тебя здесь тихо обычно, да и условием было моё присутствие, разумеется. — Звучит разумно, — соглашается Хёкджэ, отступая после объятий немного назад и снова бросая взгляд на своих гостей, наблюдая за тем, как Хеён с любопытством прикасается к скамьям своей рукой. — Это именно твоё решение или Ёнун снова оказался… немного нетерпеливым? — Да нет, это я сама решила, — Юна тут же понимает, о чём её спрашивают, потому и спешит успокоить мужчину своими словами. — Он даже не попытался возразить о необходимости моего присутствия. Я была приятно удивлена. Он определённо загорелся работой у нас. — Он так сблизился только с Хеён? — выпаливает священник прежде, чем успевает подумать о последствиях своего вопроса. — Хотя лучше не отвечай. Он бы явно расстроился, что я о таком спрашиваю. — Я тебя понимаю, — девушка лишь согласно качает головой, не осуждая Хёкджэ за такие вопросы. — Нет, он ладит со всеми детьми, просто ей уделяет немного больше времени. Меня саму беспокоил этот вопрос, но он не выделяет её в ущерб другим, так что в этом отношении я ему доверяю. Но… — Но тебя что-то продолжает волновать, верно? — уточняет священник, тут же цепляясь за неосторожно брошенное слово его подруги детства. — Что-то не так? — Я… не совсем уверена в нём вне интерната, — честно признаётся Юна, говоря немного тише. — Нет, я не так хотела сказать. Я уверена, что он сможет защитить любого ребёнка в опасной ситуации, но… я не хочу, чтобы он стал провокатором, понимаешь? — М-м-м… не совсем, — отзывается мужчина, почёсывая затылок, и, понимая, что разговор непростой, приглашающим жестом просит Юну присесть на дальний ряд скамей, чтобы спокойно поговорить. — Поясни мне, пожалуйста. — Надеюсь, ты поймёшь, о чём я говорю, — вздыхает госпожа Им, присаживаясь на скамью и двигаясь, чтобы Хёкджэ сел рядом с ней. — Ёнун хороший парень, он хорошо ладит с людьми и персоналом, но… Хёкджэ, он такой порывистый. — Я бы сказал, что он более чувствительный, чем порывистый… — священник пытается поправить Юну, чтобы та не понимала своего работника превратно, но девушка приподнимает руку, жестом прося Хёкджэ не перебивать её. — Скорее, и то, и другое, что для меня кажется весьма удивительным, если вспомнить, откуда ты его вытащил, — после этих слов Юна устало смотрит на оторопевшего и готового уже извиниться мужчину, после чего продолжает говорить. — Он немного рассказал мне о своём прошлом. Без деталей, конечно, но всяко лучше, чем ничего не знать о нём. Наверное, ты правильно поступил, что не рассказал мне о вашем знакомстве сам. Тогда я бы точно не приняла этих боксёров к себе на работу. О чём ты думал в тот момент, скажи мне, пожалуйста? — Юна, я… — Хёкджэ сглатывает, испытывая ужасную неловкость, так как ему становится очень стыдно перед своей подругой детства. — Прости меня. Я не знал, как сказать тебе об этом… и не нашёл бы подходящих слов, наверное. Я знаю, что ты доверяешь моему мнению, но… — Хёкджэ, я знаю, что ты всегда считаешь, что любой человек может исправиться и стать хорошим, — женщина покачивает головой, наблюдая за тем, как Хеён что-то спрашивает у Ёнуна, а тот, хоть и немного смущённо из-за отсутствия знаний касаемо убранства собора, ей отвечает, при этом осторожно уводя девочку от угла ближайшей к ним скамьи, чтобы она не ударилась. — С Ёнуном и теми ребятами ты, кажется, не прогадал. Но не поступай больше так опрометчиво, пожалуйста. Я не хочу бояться за детей ещё и по этому поводу. — Так ты… доверяешь ему? — осторожно уточняет священник, с неким облегчением вознося в своей голове короткую молитву благодарности к Господу за то, что Юна даже после такого весьма возмутительного проступка Хёкджэ остаётся его другом и прислушивается к его словам. — Ты же не уволила его, до сих пор… — Я не уволю его, — вздыхает госпожа Им, вовремя решая поправиться, чтобы её позиция была ясна и понятна. — По крайней мере, не из-за того, что я знаю о его прошлом. И надеюсь, что я не пожалею об этом. Я хочу ему доверять, особенно видя, что и ты ему веришь. Но впредь говори мне всё, как есть, Хёкджэ. Я должна знать, чем я рискую. — Конечно, Юна, — мужчине стыдно даже после понимания, что Юна не злится на него, так как он вспоминает похожий разговор с Хинимом. Со стороны Хёкджэ было крайне эгоистично требовать от падшего безоговорочной и полной правды, когда он так умолчал о новом общем знакомом перед госпожой Им. Она, как руководитель, безусловно права: Хёкджэ знал, что Ёнун не обидит детей, из-за рекомендации Хинима, а что пришлось обдумать женщине, когда она узнала, что её новые работники занимались нелегальными боями… — Хёкджэ, я не злюсь, — поясняет Юна, легко касаясь руки мужчины своими пальцами. — Я уверена, что ты бы не стал рисковать детьми и моей репутацией, предлагая в работники таких людей. Но всё-таки я должна была тебе всё это сказать. — Храни тебя Бог за твоё понимание, Юна, — Хёкджэ с облегчением вздыхает и кладёт другую руку поверх руки госпожи Им, чтобы таким мягким жестом выразить всю его признательность. — Больше никаких таинственных людей «по знакомству». — Кстати об этом, — девушка что-то вспоминает и озвучивает новый вопрос, наклоняя голову немного набок. — Пару дней назад Ёнуну позвонил какой-то приятный молодой человек. Сказал, что хотел бы вести у нас уроки рисования. Я так понимаю, без тебя это тоже не обошлось? — Он правда позвонил? — Хёкджэ встрепенулся и широко улыбнулся, но, глядя на Юну, священник тут же понимает важную деталь, которую он опять упустил до этого: он совсем забыл сообщить об этом госпоже Им. — Ох, об этом я тоже должен был тебе сказать… Надеюсь, не вышло неловких ситуаций? — Да вроде нет, — девушка пожимает плечами и слабо улыбается, наблюдая за смущённым мужчиной, который от стыда готов сквозь землю провалиться. — Ёнун мне сам об этом рассказал. Он был так взволнован, что просто дал мне номер парнишки и попросил перезвонить, при этом сбивчиво сказав, что нам предлагают уроки рисования. Как ты понимаешь, я не особо была в восторге от такой новости, но прислушалась к просьбе Ёнуна. Нам постоянно названивают разные люди, ведущие обучающие курсы, но они обычно и серьёзные суммы просят за свои уроки. Так что я позвонила, не надеясь на положительный исход. Но парнишка… он меня удивил. Где ты его нашёл? — В школе, — признаётся Хёкджэ, потирая затылок и гадая, чем закончился разговор госпожи Им и Ли Донхэ. — Его зовут Донхэ, он — учитель начальных классов. Он замечательно рисует, и когда мы разговорились, он посмотрел на подарок от ребят, рассмотрел рисунки и заинтересовался ими, особенно Хеён. Вот я и дал ему телефон… — Ага, только почему-то телефон Ёнуна, а не мой, — Юна мягко поддразнивает священника, со вздохом покачивая головой. — Раззадорил его этим звонком так, что он примчался ко мне, как на пожар. Но хоть сам рассказал мне, а не провёл его за моей спиной. Тогда бы у нас точно был бы с ним серьёзный разговор. — И… как тебе Донхэ? — мужчина не выдерживает и меняет тему для разговора, так как он уже готов начать нетерпеливо ёрзать на месте, ожидая продолжения истории. — Ты же поговорила с ним? — Поговорила, — госпожа Им снова улыбается, когда вспоминает прошедший разговор с молодым учителем. — Он спрашивал, когда и как ему можно посетить интернат и посмотреть на рисунки ребят. Сказал, что готов проводить уроки у нас, если мы ему предоставим помещение, и сумму назвал чисто символическую. Я уже было начала искать подвох, пока он не упомянул тебя. Хёкджэ, я тебя не узнаю. Когда ты успел так расширить круг своего общения? — Юна, ты не поверишь, но это вышло крайне спонтанно, — признаётся Хёкджэ, улыбаясь в ответ. — В последнее время события вокруг меня пролетают столь стремительно, что я и сам не успеваю понять, как это происходит. Но в вопросе с Донхэ нет никаких подводных камней, могу тебя заверить. Он замечательный учитель… просто в его жизни в последнее время были пара тяжёлых и грустных моментов. И ему будет полезно отвлечься, и вам бы не повредило… если ты согласна, конечно. — Понятно, — девушка заметно становится серьёзнее, когда начинает легко тарабанить подушечками пальцев по столу перед собой. — Твои слова немного успокоили меня. Мы договорились, что он приедет в выходные, когда у меня будет поменьше дел, чтобы я лично с ним познакомилась. По крайней мере, теперь я знаю, чего ждать. Но мой вопрос с Ёнуном остаётся открытым. Он и вправду очень близко принимает к сердцу всё, что происходит с ребятами. В какой-то мере это хорошо, но если я разрешу ему одному водить детей на прогулки или даже к тебе в собор, и ребят кто-то начнёт дразнить… Хёкджэ, мне страшно от того, что может произойти. — Ты говорила с ним об этом? — интересуется священник, в глубине души уже зная ответ. — Он и правда оказался чувствительным, но он действительно хочет в корне изменить свою жизнь. Он пытается быть терпеливым, и он готов трудиться, чтобы быть полезным вам. Попробуй поговорить с ним. Он ни за что не захочет подвергать детей опасности, и если ты пояснишь ему риски такого возможно необдуманного поведения, то он примет это — и искоренит в себе, со временем. Он действительно хочет помогать детям, Юна. Ты не обязана полноценно доверять ему только по моей рекомендации, поступай так, как считаешь нужным, но просто я хочу, чтобы ты знала — он готов учиться и меняться, только его нужно направить в нужную сторону. И я не знаю человека, который справился бы с этим лучше, чем ты. — Опять ты мне льстишь, — Юна посмеивается и встаёт с места, выходя в проход между рядами скамей. — Хорошо, я тебя поняла. Сперва встречусь с Донхэ, а потом уже поговорю с Ёнуном. Спасибо тебе за совет. Хёкджэ не успевает ничего ответить, так как госпожа Им мягко кивает ему, после чего направляется к Ёнуну и Хеён, видимо, решая, что у мужчины есть ещё какие-то дела в соборе, и нужно позволить ему их закончить, чтобы тот потом присоединился к ним. Священник с окрыляющим чувством благодарности и светлой радости наблюдает за своими гостями, пока не замечает кое-что очень важное: за спиной Ёнуна не только нет Итука, из груди крупного парня не исходит красная нить, которая связывает двух падших. В изумлении мужчина торопливо оглядывается, пытаясь найти того худенького падшего в свитере с вытянутыми рукавами. — «Но Итука я точно видел сегодня…» — Не меня ищешь? — раздаётся голос за спиной священника, и Хёкджэ оборачивается, в молчаливом оторопевшем состоянии. Увиденное настолько выбивает его из колеи, что единственными словами, которые удаётся произнести мужчине, становятся: — Хиним, у нас получилось… Бог простил их, Хиним…
