Protege moi.

      Хёкджэ останавливается на тротуаре перед собором и с мягкой улыбкой наблюдает за тем, как Ёнун помогает Хеён устроиться на заднем сиденье машины Юны: девочку в силу юного возраста было необходимо пристегнуть, как следует, и именно этим и занялся крайне активный молодой работник интерната. Причина, по которой госпожа Им не выбрала служебный автомобиль, который хоть и на удивление крупноват для работников подобных заведений, но является крайне полезным и выгодным приобретением, проста — Ёнуну ещё требуется сдать дополнительно экзамен на вождение автомобилей такого рода.       Священник помнит ту машину. Юна тогда была довольно неопытна в управлении интернатом, потому пришла к нему за поддержкой и советом. Столь крупная трата казалась для персонала не рациональным и даже пустым расточительством, так что неудивительно, что на том этапе своего призвания госпожа Им нуждалась в поддержке и мнении её близкого друга.       У интерната было не так много накоплений, потому Юна целенаправленно выбирала модель автомобиля, исходя из суммы собственных средств. Хёкджэ тогда не особо понимал, для чего нужна столь крупная покупка, но поддержал госпожу Им, от чистого сердца отдав ей все деньги, которые оставались у него на счёте — и, как позднее оказалось, они оба не ошиблись. Буквально спустя полгода цены на автомобили, особенно такие крупные, возросли более, чем в полтора раза. А позднее, когда в интернате стало появляться всё больше детей с различными диагнозами, стало ясно, что специализированный автомобиль, в котором может поместиться инвалидная коляска — это вполне разумное решение.       К слову сказать, госпожа Им не осталась тогда в долгу и, спустя какое-то время случайно узнав, что мужчина после смерти родителей продал их старый дом, в котором стало ужасно тихо и пусто, чтобы в ипотеку взять скромную маленькую квартиру, поближе к центру города, Юна воспользовалась шансом и помогла Хёкджэ погасить остаток платежа. Конечно, мужчина был недоволен таким раскладом, но госпожа Им уже была замужем, потому могла позволить себе такие траты, да и её аргумент, что она ужасно обидится, в итоге стал ключевым в разрешении надвигающейся ссоры.       Хёкджэ прекрасно знает, что для нерабочих, личных целей Юна никогда не воспользуется служебным автомобилем, ровно как и её сотрудники, да и сегодня такой крупный вид транспорта был бы более, чем неуместен: перед собором не так много места, где можно припарковаться, да и сажать Ёнуна за руль при первой «вылазке» Хеён в незнакомые места госпожа Им и подавно бы не стала.       Себе же Юна позднее приобрела машину куда меньше, для постоянных разъездов, но для Хеён, разумеется, на заднем сиденье сегодня есть детское кресло, а также, как сама малышка тихо призналась Хёкджэ перед отъездом, её полдня инструктировали, как ей быстро отстегнуть ремни безопасности в случае чего, и как открыть заднюю дверь. Возможно, в этих уроках Юна и Ёнун немного переборщили, но разъяснительные работы священник проводить не стал. Госпожа Им всегда знает, что делает.       Вдобавок мысли мужчины, признаться честно, сейчас зациклены совсем не на его гостях. Конечно, знать, что Юна больше доверяет Ёнуну, что в собор привезли малышку Хеён, и что, возможно, Донхэ будет учить детей из интерната рисовать, очень приятно и радостно. Но при этом Хёкджэ не может думать о ком-то другом, как не о Итуке и разорванной связи падшего с Ёнуном.       Итук больше не связан со своим любимым чередой нелепых смертей: их нить пропала без следа, что Хёкджэ уже был готов расценить как самое явное проявление Божьей милости, но произошло даже больше этого — падший, видимый только одному человеку, сияет, в изумлении расправляя свои белоснежные крылья. Сомнений нет, Итук прощен и может получить перерождение прямо здесь и сейчас, но священник позволяет себе немного оттянуть этот момент, чтобы уделить время своим гостям, а после проводить их до машины. В любом случае, Итук не находился в это время в соборе один — Хиним возвратился в собор по мановению ока, по первому зову Хёкджэ, и не отходил от падшего, о чём-то оживлённо разговаривая с ним.       Священник уверен — в соборе Хеён понравилось. Конечно, он виноват в том, что не смог уделить своим гостям побольше времени, но, видимо, и Юна, и Ёнун заметили разительную перемену в его поведении и плохо скрытое волнение, потому и поспешили вернуться в интернат, поясняя, что малышке уже нужно будет скоро ложиться спать. Да и сам Хёкджэ не настаивал, чтобы его друзья задержались — мысли священника в этот момент пытались сфокусироваться одновременно на нескольких вопросах, что беспокоили мужчину, отчего он невольно потерял контроль над самообладанием. Главное, что насторожило Хёкджэ — Ёнун выглядит немного подавленным, неуверенным в себе, что священник до этого списывал на разговоры бывшего боксёра с Им Юной. Но теперь, зная, что парень лишился той нити, которая связывала его с Итуком, Хёкджэ видит, что бугай нервничает именно по этой причине, как будто потеряв точку опоры. Вдобавок, Ёнун сейчас жив, потому ни о каком перерождении бывшего боксёра не может быть и речи, и именно это становится главной проблемой.       — Хёкджэ, я не могу уйти сейчас, — тут же выпаливает сияющий падший, когда Хёкджэ, уже изрядно уставший от эмоций, охватывающих его, возвращается в собор. — Я не вижу в Ёнуне таких же изменений. Он всё-таки не прощён? Что будет с ним?       — Хёкджэ, не слушай его, — Хиним определённо сердится, отчего его поза со скрещенными руками попросту излучает недовольство и гнев. — Он не знает, что болтает. Пора уже отпустить его.       — Лидер, ты прекрасно знаешь, как я тебя уважаю, но сейчас это не тебе решать, — неожиданно огрызается падший, оборачиваясь к старшему, а затем — снова к священнику. — Я боюсь оставлять его, Хёкджэ. Пожалуйста, скажи, что ты на моей стороне.       — Он прав, Хиним, — признаётся священник, вздыхая и медленно усаживаясь на краю скамьи, чтобы не осесть на пол от усталости. — Сейчас это решать только Итуку, так что прошу тебя, не злись.       — Да как тут не… — падший срывается на прерывистое рычание, явно намереваясь высказать всем присутствующим, что он думает об этой ситуации, но Хёкджэ продолжает смотреть на него в полном молчании, уже продемонстрировав, что сейчас он принимает сторону Итука. — «Доверяй мне», — хочет попросить мужчина, но его слова так и не срываются с губ. После всего происходящего именно об этом ему безумно сложно просить Хинима, потому он ограничивается пронзительной мыслью, надеясь, что падший услышит его сейчас. — «Верь Итуку, пожалуйста».       — Ладно, убеди его сам. Я явно не справляюсь, — фыркает падший, отворачиваясь от Итука и быстро уходя вдоль рядов скамей к алтарю. Хёкджэ неосознанно беспокоится, готовый встать с места и последовать за ним, но Хиним не совершает ничего дурного, лишь расхаживает поодаль, упрямо глядя перед собой и будто потеряв к ним интерес. Всё это — лишь маска привыкшего командовать падшего, но священник не возражает в данный момент. — «Возможно, так ты быстрее успокоишься… Спасибо, Хиним», — с явным облегчением думает мужчина, рефлекторно перекрестившись в момент осознания, что угроза скандала миновала их компанию. — «Слава Тебе, Отец Небесный…»       — Спасибо, — негромко произносит Итук, отвлекая Хёкджэ от его размышлений, при этом практически сразу теряя весь свой пыл и расслабляя напряжённые плечи. — Ты же понимаешь меня, правда? Скажи, что будет с Ёнуном? История… не повторится?       — Я не могу сказать определённо, — с сожалением признаётся Хёкджэ, покачивая головой. — Пути Господни неисповедимы, и я не знаю, что будет с Ёнуном… Но я всем сердцем надеюсь, что он достойно проживёт эту жизнь. Всё-таки Господь привёл нас к его сестре из прошлой жизни, да и Ёнун нашёл достойное занятие, которое ему нравится. Тебе придётся отпустить его, Итук.       — Звучит не очень надёжно, но ты не сможешь мне соврать, чтобы я спокойно ушёл, в отличие от него, — Итук коротко кивает в сторону нервно расхаживающего Хинима. — Вот он что угодно сказал бы, чтоб я ушёл и не беспокоился.       Хёкджэ застывает на месте, вспоминая, как Хиним солгал Гренке, в какой-то мере. Да, падший не врал, что найдёт паренька и что будет рядом с ним, но в этих словах был заложен совсем иной смысл, не тот, на который надеялся мальчик. И священник, уже тогда понимая, что это ложь, невольно присоединился к ней, ничего не сказав и не раскрыв обман старшего падшего. Думая об этом, Хёкджэ замолкает, задумчиво глядя на притихшего Итука, который явно понимает, что болтнул что-то лишнее.       — Слушай, не бери в голову, я глупость сказал, — тут же отмахивается падший, чтобы поправиться в своих неосторожных высказываниях. — Я пытаюсь сказать, что… я тебе верю, потому и жду от тебя честный ответ, даже если он меня не порадует. Я… должен знать, что Ёнун будет в порядке.       — Итук, я не могу знать это наверняка, — признаётся мужчина, разрываясь между политикой Хинима: умолчать, но добиться спасения для падших, и собственными заветами в том, что нужно всегда оставаться честным, даже если правда будет не самой приятной. — Я могу лишь предположить, что путь Ёнуна окажется немного сложнее, чем твой. Он живой человек, а люди не застрахованы от ошибок. Но я верю, что пока он доверяет себя Богу, то он пройдёт через любые трудности, пока вы не…       — Вот про последнее не надо. Я прекрасно помню о тех рисках, про которые вы нам не говорите, — усмехается Итук, печально улыбаясь. — Но я ещё тогда сказал тебе, что принимаю это. Даже если мы не встретимся в этой жизни, это не так страшно. Главное, чтобы наша история не повторилась…       На последних словах падший осекается и торопливо ощупывает область груди, точно пытаясь найти ту связующую нить, которая закручивала его и Ёнуна в петле перерождений. Опасения Итука вполне понятны, и Хёкджэ не посмел бы осудить падшего за них. С другой стороны, священнику в целом трудно кого-то осуждать, как он думал до встречи с Хинимом. — «Воистину, как мало мы знаем про самих себя…»       — Послушай, я понимаю твои сомнения, — негромко признаётся Хёкджэ, сцепляя вместе пальцы рук, явно пытаясь привести себя в умиротворённое состояние духа этим жестом. — Ты боишься, что история повторится и Ёнун снова станет бесплотным. Но посмотри, этой нити нет. У него появилось призвание, он снова нашёл человека, который был ему очень дорог, и я больше беспокоюсь, что …       — Скажи это, Хёкджэ, — Итук поджимает губы, когда мужчина замолкает, и затем медленно качает головой, чтобы священник продолжал говорить. — Я должен это услышать от тебя. Смелее.       — Я не могу знать, так ли это, но… — Хёкджэ медлит с ответом, но по тяжёлому взгляду худенького падшего ему становится ясно, что Итук уже его понял, просто нужно произнести эти тяжёлые слова вслух. — Я… я боюсь, что если ты не отважишься отпустить Ёнуна и доверить его Богу, то… вдруг эта петля вернётся… Тогда я не знаю, что произойдёт, и как вам помочь.       — Я думал об этом, — отвечает падший, немного помолчав перед тем, как начать говорить. — Мин, Гренка, Кю-а… всем приходилось чем-то рисковать, чтобы вырваться из такого существования… видимо, пришла и моя очередь. Но Ёнун — не просто близкий мне человек, Хёкджэ. Он тоже падший, потому я и боюсь оставлять его. В этом вся сложность.       — Доверяй Господу, Итук, — вздыхает священник, не зная, что ещё посоветовать падшему в этой ситуации. — Я понимаю, что тебе сложно, и в какой-то мере страшно оставлять Ёнуна. Но пойми одно: Господь не покинул вас. Ты сам видишь, что Он наблюдает за вами и слышит ваши просьбы. Он не оставит ни Ёнуна, ни тебя… но пока ваши пути должны разделиться, понимаешь? Ёнун должен сам сделать свой выбор, как и ты сейчас делаешь свой.       — Я понимаю, — Итук немного грустно улыбается, поводя плечами и как будто встряхиваясь, чтобы решиться и сбросить тень своих сомнений. — Чтож, ты не можешь обещать мне многое, но я могу тебя попросить присматривать за ним? Всё-таки неизвестно, встретимся ли мы с ним снова, и…       — Я постараюсь быть ему хорошим другом, — честно отвечает мужчина, понимая, что сказать «я всегда буду присматривать за ним» или «я буду направлять его» попросту нельзя. Будущее Ёнуна зависит в первую очередь от него самого, ну и от Бога, которому бывший боксёр постепенно начинает вверять свою жизнь. Что касается самого священника, то он уверен, что Хиним будет присматривать за всеми падшими, а вот будущее Хёкджэ настолько туманно и непонятно, что мужчина даже не пытается предполагать, что с ним будет происходить. — «Пусть всё будет по воле Твоей, Отче…»       — Спасибо за честность, — негромко продолжает говорить падший, рассматривая священника так внимательно, как будто стараясь запомнить его черты до мелочей. — И за всё, что ты делаешь для нас. Я опасался тебя какое-то время, да и полез к твоей душе, не подумав о последствиях. Ты же не держишь на меня зла, правда?       — Нет, Итук, — Хёкджэ невольно хочется шмыгнуть носом, так как слова худенького падшего его, несомненно, задевают за живое. Итук сейчас неосознанно поступает как истинный верующий — отпускает все, что копилось в его душе, чтобы переродиться с чистым сердцем. И священник, конечно же, не злится на падшего, а, совсем даже напротив, безмерно ему благодарен. Они с Итуком о многом говорили, и именно слова этого парня в вытянутом свитере, что подчеркивает его подтянутую фигуру, во многом помогли Хёкджэ найти верный путь, когда они с Хинимом повздорили. Вспоминая об этом, мужчина снова ощущает теплоту и благодарность, которые он испытывает к этому падшему, и протягивает ему руку ладонью вверх, для окончательного примирения:       — Мне не за что злиться на тебя. И ты прости меня за моё поведение. Я во многом вёл себя неразумно… Но я буду молиться за то, чтобы у тебя всё сложилось в этой жизни, и у Ёнуна тоже. Если будет на то воля Господа, то вы встретитесь, чего мне бы тоже очень хотелось.       — Ладно, иди сюда, — тихо хмыкает падший и, взяв Хёкджэ за руку, аккуратно притягивает его к себе, приобнимая мужчину и едва касаясь губами его уха, чтобы еле слышным шепотом добавить:       — Не оставляй его. Он дурак и упрямец, но твоё мнение для него очень важно.       Хёкджэ прекрасно понимает, что сейчас Итук говорит совсем не о Ёнуне. И то правда, в чём-то бывший боксёр и Хиним похожи, но для этой просьбы падшему не нужно шептать, чтобы попросить священника о помощи. Очевидно, что Итук, как и другие падшие, просит мужчину позаботиться о Хиниме. И, конечно же, эта просьба во многом совпадает с желаниями самого Хёкджэ, но этот вопрос остаётся открытым: как помочь тому, кто считает себя недостойным прощения? — «Отче, как исцелить того, кто пожертвует всем ради других, но ничего не возьмёт и не попросит для себя?»       — О, соображать начал, — насмешливо фыркает Итук, придерживая священника за плечо, чтобы тот не начал вырываться от удивления, что падший слышит его мысли. — Не злись. Я немного слышал, о чём ты думал, с тех пор, как вырвал кусок черноты из твоей души, но особо этим не пользовался. Да и работало это только когда ты был рядом. Но ты на верном пути. Вы оба куда больше похожи, чем ты думаешь. Может, это как-то поможет тебе…       — Но я не знаю, как… — тихо выдыхает Хёкджэ, чтобы не привлечь внимание Хинима, который, как священник практически уверен, уже сверлит своим взглядом спину мужчины, наблюдая со стороны за столь странными объятиями.       — Остался только Йесон, — продолжает шептать падший, чуть крепче сжимая руку на плече мужчины, чтобы тот оставался на месте. — Он знает всю его историю, он был рядом с ним множество лет. Он не умеет говорить простыми словами, но ты всё поймёшь, если будешь внимательно слушать. Только не сдавайся, прошу тебя.       — Я не сдамся, — признаётся священник, прекрасно понимая, что это обещание он даёт не только Итуку, но и Господу. — «Ты видишь, как ребята переживают за него», — коротко молится Хёкджэ, зажмуривая глаза и надеясь, что падшие не услышат его мысли. — «Ты видишь, что все они желают ему спасения, Отче… так не оставь в милости Твоей всех падших и помоги им обрести прощение и отпущение их грехов по воле Твоей…»       — Спасибо, — также тихо произносит Итук, отстраняясь от Хёкджэ и заглядывая через его плечо на нервно расхаживающего Хинима. — Ладно, лидер, прощаться будем или как?       — Неужели ты убедил его, Хёкджэ? — бурчит падший, тут же отзываясь на слова сияющего парня, быстро подходя к говорившим. — Я уже думал, что состарюсь тут с вами. Отправляй уже его. Прощаться не будем, я всё равно тебя потом найду.       — Ни минуты покоя, ясно, — шутит Итук, слабо улыбнувшись, а после растерянно смотрит на священника, ожидая его слов. — Так значит… всё закончится прямо сейчас?       — Ты не хочешь попрощаться с Ёнуном? — осторожно интересуется мужчина, всем сердцем надеясь, что этим вопросом он не вынудит падшего снова передумать и вернуться к бывшему боксёру. Хёкджэ даже немного страшновато думать о том, что произойдёт, если Итук, как он привык, снова обнимает Ёнуна и начнёт шептать ему на ухо что-нибудь успокаивающее. Опасения священника касаемо того, что петля может появиться вновь, не беспочвенны — оба падших столько лет были связаны между собой, и это невозможно будет так просто взять и забыть. Мужчина беспокоится, взволнованно оглядывая сияющего падшего, и уже готов было извиниться за свои необдуманные слова и перевести разговор в другое русло, но парень опережает его.       — Нет, — Итук качает головой, что определённо успокаивает как и священника, так и Хинима, который уже явно был готов вставить своё слово. — Попрощался я с ним ещё днём, когда увидел, что со мной происходит. Не хочу снова подвергать его опасности. Вдруг ты окажешься прав и нас снова затянет…       — Не думай об этом, — Хиним отрывисто перебивает падшего, нахмуриваясь и нервно дёргая плечами. — Для тебя всё закончилось. А за ним я присмотрю, как и за тобой. Ступай с миром.       — Погоди, — Итук уже было послушно двинулся к Хёкджэ, но после слов падшего парень останавливается и снова оглядывает священника. — Раз уж я всё равно потеряю свой дар, разреши мне…       — Ну нет, — падший тут же встаёт между Итуком и ничего не понимающим мужчиной, тем самым закрывая Хёкджэ собой. — В прошлый раз он чуть не откинулся от твоей помощи.       — Да он после меня до дома сам не дойдёт. Смотри, как ослаб после всего произошедшего сегодня, — не самым мягким способом сообщает падший Хиниму, продолжая смотреть на оторопевшего священника, что пытается выглянуть из-за спины своего «защитника», точно маленький ребёнок. — Потащишь его на руках, привлекая к себе лишнее внимание? Или, может быть, оставишь его ночевать тут? Смелее, лидер. Ничего я вырывать у него не собираюсь, стабилизирую только ненадолго. А дома ты уже за ним присмотришь.       — Хиним? — священник нерешительно зовёт падшего, не совсем понимая, о чём эти двое говорят, и бескрылый падший тут же откликается на его зов, поворачиваясь и с явным сомнением оглядывая мужчину. Хёкджэ понимает, что Хиним беспокоится за него, ровно как и то, что Итук не желает причинить ему вреда. Если падший говорит о том, что у священника не хватит сил дойти до дома, а Хиним этого даже не отрицает…       — Мне не нравится его предложение, — признаётся падший, с сомнением оглядывая Хёкджэ. — Я в любом случае смогу что-нибудь придумать… но решать тебе.       — Хиним, я уверен, что Итук не причинит мне вреда, — негромко отвечает мужчина и обходит падшего, чтобы оказаться на одинаковом расстоянии между Итуком и Хинимом. — Если ты уверен, что это необходимо, то…       — Уж поверь, я уверен, — посмеивается сияющий падший, расправляя свои белоснежные крылья и протягивая руку ко лбу священника, едва ощутимо касаясь его кожи. — Это не больно. Постарайся расслабиться.       — Конечно, — соглашается священник и послушно старается отпустить лишние мысли из своей головы. Это трудно, так как он продолжает думать о многих вещах, но к этому можно будет вернуться и позже. Сейчас важнее всего именно Итук, а остальное мужчина обдумает, как следует, немного позже.       — Ого, молодец, — Итук определённо удивлен такому поведению священника, так как одобрительно качает головой, а затем он легко проводит рукой по лбу Хёкджэ, отчего мужчина на краткий миг ощущает удивительную лёгкость, как будто он невесомая пушинка, которую легко сдуть с места даже тихим дыханием, но это чувство проскальзывает по всем его мышцам, наполняя изнутри, а затем исчезает, оставляя после себя ощутимый прилив сил. Хёкджэ начинает казаться, что он перед этим хорошенько выспался и отдохнул: его тело не ощущает усталости, разум ясен и светел, и мужчина ощущает себя не просто живым — он ощущает себя настоящим.       — Ну всё, хватит ему, — слышит священник голос позади себя, а затем холодные руки мягко прикасаются к талии мужчины, аккуратно потянув его назад, подальше от руки падшего. Хёкджэ не успевает ни испугаться, ни смутиться от такого жеста со стороны Хинима, так как Итук послушно опускает руку, а сам священник, собираясь с мыслями, осторожно выбирается из ледяной хватки падшего, что держал его, и слегка сжимает холодные пальцы перед тем, как отпустить. Хёкджэ надеется, что Хиним поймёт его жест — священник не отталкивает его и благодарен за беспокойство о нём, но сейчас нужно закончить с Итуком и помочь ему покинуть этот мир в качестве падшего. И, когда священник коротко шепчет молитву, складывая вместе пальцы и занося их над головой замирающего на месте падшего, он ощущает — Хиним правильно понял его жест, так как не сдвинулся ни на миллиметр, молча наблюдая за происходящим. Ещё один падший отправляется на перерождение благодаря своему терпению, надежде и вере в Божественный промысел. А об остальном можно поговорить и потом.

***

      — Ты не хочешь проверить, что стало с Итуком? — тихо интересуется священник, когда, наконец, вернувшись домой, он проходит в свою комнату, оборачиваясь к следующему за ним Хиниму. — Обычно ты оставлял меня и куда-то уходил…       — Проверю позже, — вздыхает падший, не отводя от Хёкджэ своего тёмного взгляда. — Уже поздно. Ложись спать.       За всю дорогу от собора до дома Хиним был на удивление неразговорчив, и священник не пытался завести какую-нибудь беседу. Он понимал, что оба они думают об одном и том же: отправился ли Итук на перерождение, прервалась ли петля окончательно и будет ли всё хорошо с Ёнуном. Вдобавок Хёкджэ желал как можно скорее добраться до дома, чтобы поблагодарить Господа за Его милость, перед распятием в комнате священника. Но, стоит мужчине просто повернуться к стене, на которой висит большой тёмный крест, как Хиним становится крайне раздражительным: падший приближается и хватает Хёкджэ за плечи, рывком разворачивая его к себе.       — Я не шучу, Хёкджэ, — глухо произносит Хиним, нахмурившись. — Ты почти без сил. Отоспись хорошенько.       — Хиним, я лягу спать сразу, как закончу, — священник пытается возразить падшему, но практически тут же его голова начинает кружиться, словно пол уходит из-под ног, и, чтобы не упасть, мужчина опирается рукой о предплечье Хинима, пальцами другой руки надавливая на свой лоб, чтобы унять эту бешеную карусель в своей голове:       — Что… что со мной?       — Время вышло, что же ещё, — ворчит падший, поудобнее перехватывая священника, держа его практически как обмякшую ростовую куклу-марионетку. — Говорил я тебе, не соглашайся на помощь Итука. Ну, хоть до дома дошёл, уже спасибо.       — Мне… снова будет плохо? — голос Хёкджэ становится всё тише, он говорит с очевидным усилием, но, что его радует — священника в этот раз не тошнит, как было несколько дней назад, когда Итук тоже решил помочь ему. Сейчас же мужчина чувствует, как силы покидают его, с каждым мгновением всё быстрее. Хёкджэ начинает казаться, что даже делать глубокий вдох, чтобы наполнить лёгкие кислородом — очень трудно. Он как будто сам заставляет кровь циркулировать по венам, сердце — биться, а разум — создавать хоть какие-либо мысли. — «Оказывается, работа всего организма — это так тяжело…»       — Нет, не будет, — отрывисто произносит Хиним и, освобождая одну руку, он закрывает холодными пальцами глаза священнику, словно погружая его в полумрак. Хёкджэ чувствует, что его всё больше затягивает в сон, но ничего сказать Хиниму он не успевает. Мужчина слышит неразборчивый шёпот около своего уха, затем вся эта гнетущая тяжесть, заполонившая его с головы до пят, практически молниеносно собралась в голове, в единой точке, образуя режущую боль в области лба, а затем всё это исчезает бесследно, при этом забирая остатки сил Хёкджэ. Уже проваливаясь в сон в сильных руках Хинима, священник успевает ощутить, как падший помогает ему навалиться на свой торс, чтобы не рухнуть на пол, и, засыпая, мужчина слышит удивительно мягкое:       — Ну, вот и всё. Спи, Хёкджэ. Бог примет твою благодарность и позже. Ты снова сотворил чудо…