Protege moi.

      Хёкджэ трудно понять, сколько времени он проспал, но, когда священник открывает глаза и медленно окидывает взглядом свою комнату, не решаясь подняться с дивана, он понимает, что сейчас на улице раннее утро, так как только-только начинает светать. Грядущий день определённо будет пасмурным, ведь прямые солнечные лучи, к которым Хёкджэ привык, в этот раз в комнату не попадают. Небо наверняка заволокло серыми тяжёлыми тучами, но мужчина проверит это позже, когда встанет на ноги и займётся привычными утренними делами.       Он прекрасно помнит, что произошло прошлым вечером: Итук смог отправиться на перерождение, а сам Хёкджэ при этом потерял остаток своих сил и отключился в руках Хинима. Последнее событие кажется особенно смущающим для мужчины, потому он невольно начинает искать падшего взглядом, чтобы, возможно, прояснить с ним этот момент.       — Стоило тебе выспаться, как тут же головой завертел, — посмеивается падший и, судя по голосу, он находится совсем недалеко от священника. Осторожно приподнимаясь на диване, Хёкджэ опирается на локоть одной руки и поворачивается на бок, чтобы увидеть, как падший, привычно лукавый и самодовольный, слезает с подоконника и подходит ближе, чтобы опуститься на пол рядом с диваном и оказаться на одном уровне со священником.       — Ты опять не позволил мне проснуться вовремя, — мужчина прикрывает рот рукой и негромко зевает, стараясь не таращиться на то, каким довольным сейчас кажется Хиним, что неудивительно, учитывая то, что на работу священник уже опоздал. — Я понимаю, что ты беспокоишься за меня, но так нельзя. Я должен быть в соборе…       — Пока что «должен» ты только себе. Ты должен отдохнуть как следует, и набраться сил, — безапелляционно отрезает падший, перехватывая руку священника и лёгким движением сжимая его пальцы своими, как будто пытаясь через пульсацию в них определить состояние Хёкджэ. — Я прекрасно знаю, что твоя совесть потом заставит тебя отработать все прогулы, каковыми ты считаешь свои выходные, так что сегодня ты в любом случае сидишь дома. Вообще, как ты себя чувствуешь?       — Мне лучше, правда, — тихо отзывается мужчина, с явным смущением наблюдая за тем, как падший практически льнёт щекой к его ладони, прохладно дыша на теплую кожу. — Спасибо, что уложил меня вчера. Кажется, я просто уснул посреди разговора…       — Кажется ему, как же, — Хиним насмешливо фыркает, при этом не выпуская руку Хёкджэ из своей хватки. — Вообще, не только уложил, но и переодел. Кстати, это оказалось труднее, чем я думал. Пришлось сперва на диван тебя закинуть. Раздеть, тебя, конечно, было несложно, но опыта в одевании людей у меня особо не было, сам понимаешь.       — Что?.. — мужчина торопливо откидывает одеяло со своих ног, надеясь, что падший всего лишь шутит, чтобы смутить его ещё больше. Но нет, на Хёкджэ действительно надеты его домашний свитер и штаны, а не рубашка с брюками с сутаной поверх стандартной одежды. В очередной раз падший видел мужчину практически обнажённым, и в этот раз Хёкджэ не был в сознании, чтобы проконтролировать ситуацию и поскорее одеться. Одному лишь Господу известно, что происходило, когда священник спал беспробудным сном, а падший стягивал с него одежду, а затем одевал мужчину в домашнее.       При таком раскладе если Хиним и планировал заставить священника покраснеть от неловкости ситуации, то падший добился желаемого — щёки Хёкджэ практически полыхают огнём, и, несмотря на ощутимую слабость в теле, мужчина хочет подскочить с дивана и добежать хотя бы до ванной, чтобы запереться там и обдумать произошедшее в одиночестве. Последнее желание будет заведомо провальной операцией — священник вряд ли сможет пройти и несколько шагов, не упав на пол, вдобавок и Хиним слишком быстро его догонит, и даже если допустить вероятность, что мужчина умудрится добраться до ванной комнаты и запереться в ней, правила приличия, которые соблюдает падший, никак не помешают тому пробраться к Хёкджэ, ведь все нормы, которые Хиним действительно соблюдает, он легко может перевернуть в таком свете, что ничто и никто не сможет остановить его от задуманного. Так что, с какой стороны не посмотреть, священнику остаётся один вариант — сохранять спокойствие и сосредоточиться на других вещах, чтобы не обвинить себя ненароком в грехе блуда и развращения падшей души.       — Ты чего такой красный? — интересуется падший, наблюдая за назревающей на лице Хёкджэ паникой, которую крайне сложно скрыть, когда мужчина настолько растерян неожиданными фактами о том, что происходило прошлой ночью. — Тебе нельзя смотреть на обнажённых, но никто не запрещает мне смотреть на тебя, не забывай об этом. Не в брюках же тебя укладывать, согласись?       — Я… да… с-спасибо, — Хёкджэ настолько смущён, что ему приходится силой выдавить из себя необходимую благодарность: голос мужчины довольно хриплый, как будто что-то острое мешается в его горле, но, кажется, падший совершенно не обращает на это внимание. С другой стороны, после того, как священник совершенно лишился сил, подобное не кажется таким удивительным событием…       — Всё, Хёкджэ, успокаивайся давай, — Хиним продолжает посмеиваться, неожиданно для мужчины прикасаясь холодными губами к тыльной стороне его руки. — Какой же ты всё-таки чувствительный…       Хёкджэ не может пошевелиться: он немигающим взором таращится на то, как падший неприкрыто целует его руку, так непривычно и совершенно ново по ощущениям для мужчины. Осознание того, что это прикосновение очень приятно, сменяется сжигающим изнутри чувством стыда. Приятно, увы, не всегда означает «правильно», а в этот раз совесть Хёкджэ не просто утверждает, что происходит что-то опасное для его души — внутренний голос мужчины практически кричит об этом, и даже когда священнику удаётся высвободить свою руку и немного отодвинуться в сторону на диване, легче ему не становится.       — Хёкджэ, чего ты боишься? — тихо интересуется падший, поднимаясь с пола и нависая над Хёкджэ, опираясь рукой о подлокотник дивана. Мужчина с трудом сглатывает, чувствуя, что ещё немного — и его сердце попросту выскочит из груди, и тихо отвечает, еле сдерживаясь, чтобы не опустить голову, избегая встречи с тёмным взглядом Хинима:       — Это… это неправильно…       — Что именно неправильно? — усмехается темноволосый падший, наклоняясь всё ближе к священнику, как будто пытаясь загипнотизировать его, одурманить и увести по какому-то другому, неизведанному пути. — Боишься, что Бог осудит? Так он не сделает ничего.       — Что ты такое говоришь… — священник до последнего надеется, что Хиним шутит, но при этом отодвигается всё дальше, пока не упирается спиной в диванные подушки. — Ты же это несерьёзно, правда?..       Хёкджэ беспокоится не на шутку, когда понимает, что падший абсолютно серьёзен: Хиним не смеётся, признавая глупость подобной шутки, не отстраняется от священника, чтобы дать ему немного личного пространства, и не позволяет мужчине заняться его повседневными делами. Происходит что-то неподвластное пониманию священника — падший одновременно и такой, каким Хёкджэ его помнит с первого дня знакомства, и совершенно другой, более таинственный, более решительный и более… — «Притягательный…» — проскальзывает мысль в голове священника, что пугает его ещё больше.       — Посуди сам, Хёкджэ, — негромко, но уверенно произносит Хиним, не отводя своего взгляда от растерянного мужчины, что ещё не отталкивает его, но уже практически вжимается в диван, чтобы хоть немного отдалиться от падшего. — Ребята не могли абсолютно ничего, пока мы не встретили тебя. Вдобавок мы оказались прокляты. Бог всё это допустил, так что ему всё равно, что происходит в этом мире. Слишком много зла на свете остается безнаказанным, так что не нужно его бояться. Ему не важно, что будет происходить с нами.       — Хиним, не говори так, пожалуйста, — тихо просит Хёкджэ, зажмуриваясь до тёмных пятен перед глазами и всем сердцем желая, чтобы падший поправился в своих высказываниях или хотя бы прислушался к священнику, который не был готов к таким суждениям от Хинима, чтобы тут же найти нужные слова в ответ. — Всё происходит совсем не так… Господь не насылает беды, и Он не вмешивается в жизни людей без их желания, так как все мы вольны сами выбирать свою судьбу.       — Тогда что он делает? — усмехается Хиним, наблюдая за мужчиной с неприкрыто снисходительным взглядом. — Да, он помог ребятам, так как ты просил его, но что он делает помимо этого? Почему он молчит всё это время?       — Это право свободного выбора, Хиним, — беспомощно отвечает священник, не понимая, куда девается его чувство самоконтроля и умиротворения, и отчего ему хочется практически закричать о том, как ошибается падший. — Господь наблюдает за нами, и Он всегда готов нас принять, сколько бы ошибок мы не совершили…       — А мне не нужно, чтобы он меня принимал, — отрезает падший, приподнимая голову и гордо окидывая Хёкджэ своим тёмным, как бездна, взором. — Ему давно плевать. Закончим с Йесоном, и для меня Бог перестанет существовать. Мне больше ничего от него не нужно, как и ему от меня.       — Нет, Хиним, пожалуйста… — обречённо шепчет Хёкджэ, не обращая внимание на то, что Хиним уже поднялся с дивана и, не оглядываясь, отправляется на кухню, как будто ничего и не произошло. — Зачем же ты так?..       Теперь священнику становится ясно, чего именно так боялся его внутренний голос, но проблему это осознание не решает ни в какой степени. Если до этого Хёкджэ верил, что падшего ещё можно спасти, то после такого ответа любая надежда может сгореть также стремительно, как высушенный лист с дерева, брошенный в полыхающее пламя, в самое пекло, в пучину ада — другого сравнения мужчина подобрать не способен в данной ситуации.       — Отче, он просто злится на самого себя, — торопливо продолжает шептать священник, чувствуя, как на глазах появляются слёзы, которые он даже не вытирает, а просто смаргивает, позволяя им стекать по лицу. — Помилуй его, Господи, проясни его разум, защити от греха…       Несвязная, сбивчивая молитва постепенно превращается в короткую, тихую и безумную. — «Помилуй его, Отче, вразуми и помилуй…» — Хёкджэ крепко сцепляет вместе пальцы рук, до побелевших костяшек, и, не находя сил подняться с дивана, ограничивается тем, что он садится, с ровно выпрямленной спиной, и смотрит в пустоту комнаты, часто моргая из-за накатывающих слёз. После того, как Итуку и Ёнуну удалось помочь, священник совершенно не понимает причины Хинима вести себя таким образом. В том, что падший не относится плохо именно к нему, мужчина уверен: опыт их недопониманий и ссор уже показал, что Хиним ни за что не отзовётся плохо о Хёкджэ и будет доверять ему до самого конца. Но то, что происходит здесь и сейчас, вызывает большое количество вопросов, на которые падший в таком состоянии ни за что не ответит. Священнику ничего не остаётся, кроме как уповать на милость Господа, что порывистые слова Хинима в дальнейшем потом не выйдут ему самому боком.       — Хёкджэ?.. — раздаётся взволнованный голос совсем рядом, отчего мужчина вздрагивает и открывает глаза, тут же быстро отодвигаясь от края дивана и оглядываясь. В этот раз в комнате гораздо светлее, чем помнил священник: сейчас тоже раннее утро, но солнце всё-таки пробивается сквозь серые облака, потому мужчина может даже проследить за лучиком, который попадает сейчас на боковую часть шкафа.       — «Мне это просто приснилось?..» — догадывается священник и тут же откидывает одеяло со своих ног, чтобы оглядеть себя. Увиденное путает мужчину ещё больше, так как он лежит не в сутане, а в белой рубашке и брюках, разве что верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, а в шлевках нет ремня, но всё это можно объяснить тем, что это мог сделать только Хиним — и только для того, чтобы Хёкджэ было удобнее спать. Переодевать священника никто не стал, и за это он уже безумно благодарен падшему. Кто знает, о чём бы мужчина думал, если бы оказалось, что Хиним раздевал его и в реальности…       — Ты чего такой напуганный? — тихо спрашивает падший, что сидит на самом краю диванной подушки и внимательно всматривается в выражение лица только-только проснувшегося, и оттого немного помятого и взъерошенного мужчины. — Бормотал что-то и так дрожал… кошмары?       — Я… — священник пытается вымолвить хоть слово, но больше, как бы он не старался, мужчине не удаётся выдавить из себя ни звука. Хиним сейчас выглядит точно также, как и пару минут назад, когда Хёкджэ снился не самый радостный сон, вдобавок он также близко и, как мужчина помнит, падший всегда отзывался о Господе довольно резко и категорично. Испуганно вскрикивая, хотя это больше напоминает сиплое хрипение, мужчина пытается опереться дрожащими руками о диванные подушки, чтобы отодвинуться, но его тело охватывает неведомая дрожь. Хёкджэ ни на чём не может сфокусировать свой взгляд, он застывает на месте, точно парализованный, а его тело крупно дрожит само по себе. Более того, он практически не может дышать: священнику приходится с усилием хватать ртом воздух, чтобы лёгкие работали, как нужно. И всё это, разумеется, происходит в тот момент, когда на мужчину в шоке таращится лидер среди падших, всеведущий Хиним.       — Вот только панической атаки нам не хватало для полного счастья, — бездумно бросает падший, торопливо садясь ещё ближе и практически рывком заставляя Хёкджэ навалиться вперёд, к нему, пока холодные руки касаются талии мужчины и крепко её сжимают, не давая священнику рухнуть с дивана. — Не уходи в себя, слышишь меня? Я здесь, слушай мой голос. Это просто кошмар, Хёкджэ.       Священник бы и рад думать, что его сон — всего лишь ничего не значащий кошмар, но он невовремя вспоминает слова Кю-а перед тем, как тот гордый падший с красивыми глазами миндалевидной формы отправился на перерождение. — «Доверяй своим снам, Хёкджэ. Они направят тебя», — говорил мужчине Кю-а, и после такого наставления так просто отмахнуться от своих сновидений священник не может. Все страхи и сомнения Хёкджэ накладываются на воспоминания о том, как Хиним, несмотря на все разногласия и ссоры, продолжал заботиться о мужчине и поддерживать его решения, даже если падший с ними не был согласен. От всех этих сплошных противоречий у священника продолжает кружиться голова, отчего прислушиваться к голосу Хинима становится всё сложнее.       — «Господи, Царь Небесный», — в изнеможении молится Хёкджэ, понимая, что постепенно начинает сходить с ума от обилия вопросов, тайн и загадок, которые не раскрывает ему падший во имя его же безопасности. — «Поклоняюсь Тебе и молю Тебя: наставь меня, укрепи мой дух… Ты видишь мои метания, убереги меня от неправильных решений, да будет всё по воле Твоей. Остались ещё падшие души, я не могу ошибиться сейчас… Не дай им пострадать из-за меня, Господи…»       Всё вокруг начинает кружиться, из-за чего Хёкджэ уже думает, что снова отключится и потеряет сознание, как прошлой ночью, но падший продолжает прижимать его к себе так крепко и ощутимо, что сквозь гул и тяжесть в голове священнику удаётся расслышать, как Хиним что-то бормочет над его головой:       — … это прочь. Оставляю лишь покой, — после чего время для Хёкджэ практически останавливается. Мужчина уже привычно ощущает, как холодная рука Хинима касается его торса и легко проникает глубже, к той сияющей искре, что именуется душой. Священник успевает подметить, что каждый раз ощущения от подобного действа совершенно непохожи друг на друга: мужчина то ощущал просто приятный холодок, то испытывал некое замораживающее расслабление от прикосновений падшего к его душе. Сейчас же от того, что длинные пальцы Хинима касаются этой маленькой искорки в глубине тела, Хёкджэ пробирает дрожь, как будто он долго стоит на морозе и так глубоко вдыхает этот зимний, практически потрескивающий от холода воздух, что лёгкие кажутся вымороженными изнутри. Священник настолько заворожён новыми ощущениями, что он не сразу понимает, что падший таким образом излечивает его, унимает этот не подкреплённый никакими доказательствами страх и помогает пересилить себя и взять контроль над панической атакой, которая уже было разыгралась не на шутку.       — Ничего не говори пока, — негромко советует Хиним, аккуратно вынимая руку из груди Хёкджэ и слегка сжимая ей плечо мужчины, чтобы убедиться, что тот слышит его. — Просто дыши ровно. Всё закончилось. Я с тобой.       Священник шумно дышит, осознавая, что сейчас он таращится на падшего, выпучив глаза, и это не просто не совсем приличное поведение — мужчина при этом ещё и пугает Хинима, так как очевидно, что падший не на шутку взволнован, ведь он беспокоится за состояние Хёкджэ. Эти наблюдения вместе с помощью Хинима приводят к очевидно простому и логичному выводу — падший не враг Хёкджэ и ни за что не доведёт его до беды. А все эти мысли и сомнения исходят от грехов самого мужчины и от лукавого, чтобы свернуть священника с истинного пути, как и невольно оступился до этого патриарх Чхве. — «Возможно ли, что меня искушают, так как Его Блаженство всё-таки решил помочь нам, Отче?»       — Впервые вижу, чтобы ты так мучался от кошмаров, — негромко комментирует ситуацию Хиним, отвлекая Хёкджэ от его мыслей, и добавляет, тихо усмехаясь:       — Надо было всё-таки поскорее отвести тебя домой, чтобы ты успел помолиться перед сном. После этого ты спишь явно спокойнее.       — Хиним, ответь честно, пожалуйста, — практически шёпотом просит Хёкджэ, не отводя от падшего взгляда и стараясь держаться ровно, не заваливаясь от усталости обратно навзничь на диван. — За всё это время… твоё мнение о Господе не изменилось? Ты всё ещё считаешь Его плохим?       Хиним определённо не ожидал такие вопросы: мужчина видит это по тому, как падший тут же напрягает плечи, резко дёргая ими, но, к его чести, Хиним не отстраняется от священника, продолжая придерживать его, пока раздумывает над словами Хёкджэ. Мужчине стыдно, что он спрашивает о таком здесь и сейчас, но священник понимает, что ему это просто необходимо знать, чтобы отличать реальность от своей уже начинающей развиваться паранойи.       — Не думаю, что это хорошая тема для разговора именно сейчас, — всё-таки отвечает Хиним, с сомнением поглядывая на мужчину. — Ты не в лучшем состоянии, а эта тема всегда у нас с тобой является предметом спора…       — Прошу тебя… — священник зажмуривается, понимая, что он не в силах вынести груз своих страхов в одиночку. Хиним не отвечает, и мужчина уже хочет было извиниться и попросить падшего не придавать значение его словам, но, спустя несколько секунд молчания, падший тихо вздыхает и кладет руку на макушку Хёкджэ, медленно приглаживая его торчащие в разные стороны волосы.       — Я не считаю его плохим, Хёкджэ, — Хиним задумчиво поправляет священника, всерьёз задумавшись над вопросами мужчины. — Никогда не считал. Да, у ребят была куча проблем, мы все оказались в такой ситуации, но было бы глупо говорить, что всё произошло по вине Бога. Да, в чём-то ошибались сами ребята, во многом ошибся и я сам, за что расплачиваюсь. Бог просто не вмешивался и это в какой-то мере злило меня, но благодаря тебе я стал относиться к этому спокойнее.       — Это действительно то, что ты думаешь? — сипло выдавливает Хёкджэ, открывая глаза и пристально рассматривая падшего. — Ты раньше говорил совсем другое, и…       — Хёкджэ, я никогда не говорил, что во всём виноват только Бог, а я просто невинная жертва, — всё также спокойно продолжает говорить Хиним, не убирая руку из волос священника и перебирая тёмные пряди. — Свои пороки и совершенные ошибки я знаю, хоть и не помню свою прошлую жизнь. Именно я привёл Шивона к ребятам, так что в том, что все мы оказались прокляты, я виноват, хоть и косвенно. Шивона я за это не смогу простить, а Бог… Сейчас он помогает, благодаря тебе, и на большее я не рассчитываю. Я не хочу каяться перед ним, потому что хочу расплатиться за свои ошибки самостоятельно. Так будет правильнее всего.       Из слов падшего священнику становится многое понятно: и отношение Хинима к Господу проясняется в представлении Хёкджэ, и нежелание падшего трудиться ради прощения его души тоже вполне объяснимо. Правда, дискутировать с Хинимом сейчас на эту тему не просто неосмотрительно, но и даже безрассудно и бессмысленно: Хёкджэ в данное время практически собирает себя по кускам, оттого будет путаться в своих же суждениях и убеждениях, потому ему лучше говорить как можно меньше и, по возможности, успокоиться. И, судя по всему, падший придерживается того же мнения, так как он прерывает возникшую тишину, решая сказать кое-что ещё.       — Да и я же не слепой, — удивительно мягко произносит Хиним, медленно проводя рукой с макушки на висок священника, спускаясь к щеке и поглаживая её плавным движением. — Для тебя вера — это не просто религия. Ты действительно считаешь Бога Небесным Отцом, ты постоянно обращаешься к нему, чтобы разделить с ним радость или попросить утешения. Ты правда считаешь, что после такой чистой веры я бы посмел говорить о Боге что-то плохое?       Хёкджэ становится очень стыдно, но он даже рад испытывать это чувство. Это означает, что мужчина неправильно думал о Хиниме всё это время, и этот стыд для священника в какой-то мере даже очищающий, ведь теперь он не посмеет верить своим снам с подобными намёками. Сейчас перед мужчиной тот редкий случай, когда он даже рад, что ошибся.       — А вот с чего бы тебе задавать эти вопросы именно сейчас… — продолжает говорить Хиним, отчего Хёкджэ снова начинает нервничать. — «Если он догадается, то что мне ему сказать, Отче?..» — вопрошает мужчина в своём разуме, боясь невольно обидеть падшего своими предположениями. Но, видимо, испуганное выражение лица Хёкджэ даёт ответ Хиниму без слов.       — Тебе снился я, верно? — с отчасти горькой усмешкой интересуется падший, понимающе кивая головой. — Чтож, тогда понятно, чего ты так от меня шарахнулся.       Если бы стыд был тяжёлой гранитной плитой, то Хёкджэ бы уже просто растянулся на полу, придавленный её весом — настолько ему стыдно сейчас. Мужчина уже готов искренне повиниться перед Хинимом и попросить прощения за свои ошибочные суждения, но падший торопливо закрывает ему рот ладонью, не давая произнести ни слова.       — Не вздумай извиняться, — голос Хинима становится строже, как будто намекая священнику на то, что это не просто просьба, а настоятельная рекомендация, за несоблюдение которой падший очень сильно разозлится. — Ты устал, вот тебе и снится всякое. Да и я себя вёл не лучшим образом. Хочешь, я оставлю тебя одного? Поспи только ещё немного, ладно?       Именно этого Хёкджэ и не хочет больше всего. Он, безусловно, волнуется за падших, и Хиниму бы не помешало узнать, всё ли в порядке с Ёнуном, и попал ли Итук туда, куда нужно, для перерождения, но священник не готов отпускать Хинима прямо сейчас. Мужчина прекрасно понимает, что если падший отправится куда-то, то он определённо будет накручивать себя не в самом радужном смысле этого слова, после увиденного и услышанного. Вдобавок и сам Хёкджэ, зная всё это, не сможет поспать и хорошо отдохнуть. Именно сейчас предложение Хинима — оказаться порознь, может привести к весьма плачевным последствиям.       — Н-нет, — священник яростно мотает головой, когда падший убирает руку от его рта, и сам хватается за запястье Хинима, умоляюще заглядывая в его тёмные глаза. — Прошу, не уходи сейчас… Мне так неспокойно на душе…       — Знаю, — вздыхает падший, согласно кивая и освобождая свою руку, чтобы он мог подняться и снять с себя пиджак, обнажая свою чёрную футболку с короткими рукавами. — Хорошо, я не уйду. Мне посидеть с тобой, пока ты поспишь? Выглядишь неважно, честно говоря.       Вместо ответа Хёкджэ лишь мелко кивает, наблюдая за тем, как Хиним сворачивает свой пиджак, укладывая его на подоконник — место падшего, к которому тот явно успел привязаться. — «Нужно будет спросить, чем ему приглянулся именно подоконник», — решает священник и неосознанно улыбается краешками губ, задумываясь над этим вопросом. Ведь действительно, сколько бы падший не находился в квартире, в этой комнате он всегда избирает своим излюбленным местом белоснежный подоконник. Но это Хёкджэ намерен выяснить позже, так как после прошедшей истерики сил у него остаётся не очень много.       — Ладно, двигайся, — ворчит падший и, заставляя священника немного отодвинуться, садится на край дивана, упираясь спиной в вертикальные подушки. Не совсем понимая, что происходит, Хёкджэ кротко и послушно укладывает подушку на ноги Хинима, а затем и сам ложится на диване, закрывая глаза и пытаясь поспать ещё немного. От того, что падший так близко, действительно становится спокойнее, но при этом священник настолько смущён, что не решился лечь лицом к Хиниму, потому падший видит лишь его затылок, так как мужчина устроился на диване спиной к нему.       — Ну прямо чудо за чудом, — шутит Хиним, поправляя на плече священника край одеяла, чтобы укрыть мужчину получше. — И даже не начнёшь бурчать, что тебе надо в собор на службу, живым или мёртвым? «Умри, но приди», кажется, это твой девиз?       Священник уже намеревается начать оправдываться, но холодная рука в его волосах, что медленно гладит и перебирает тёмные пряди, очень успокаивает и помогает вернуть себе сонное состояние и желание вздремнуть ещё пару-тройку часов. Что касается собора, то Хёкджэ уверен — падший уже нашёл способ, как в очередной раз объяснить его отсутствие. Конечно, это неправильно, и помощью Хинима в этом вопросе нельзя пользоваться постоянно, но сейчас на сопротивление у священника нет ни желания, ни сил. Так что единственным вариантом, причём не самым плохим, остаётся только довериться падшему, как и всегда.       — Придумай что-нибудь, пожалуйста, — шепчет Хёкджэ, расслабленно выдыхая и снова проваливаясь в сон. — Я доверяю тебе.