Protege moi.

      Когда Хёкджэ снова открывает глаза, погода за окном практически не меняется: на улице всё также светло, разве что солнечный свет немного тусклее, более приглушенный из-за облаков, но они могли набежать и за несколько часов. — «Интересно, сколько же я спал?» — мужчина спрашивает сам себя, продолжая лежать неподвижно и осмысляя происходящее. По ощущениям священник мог бы сказать, что прошло не очень много времени, так как его голова не начинает болеть, как обычно бывает у мужчины после слишком долгого сна.       Падший всё это время оставался с ним, так как Хёкджэ лежал головой на его коленях, и холодная рука Хинима до сих пор касается головы священника, приглаживая его волосы едва ощутимыми, но очень мягкими и приятными движениями. Чтобы не выдать себя раньше времени, мужчина, укрытый одеялом практически по шею, продолжает лежать неподвижно, пытаясь отличить реальность от надуманных мыслей. Последние его сны были не самыми радужными, потому священник не торопится с выводами, прислушиваясь к собственным ощущениям. Он так и лежит головой на подушке, которую сам же и устроил на коленях Хинима, при этом Хёкджэ абсолютно уверен, что бережными поглаживаниями по его волосам Хиним «усыплял» мужчину таким образом практически всё время.       Что удивляет мужчину — падший никак не комментирует пробуждение священника. Вариант, что Хиним не знает об этом, приходится отклонить практически тут же, ведь Хёкджэ быстро вспоминает о полуночном разговоре с падшим, когда тот раздражённым тоном сказал про то, что священник ещё не спал и лишь притворялся спящим, чтобы избежать необходимости отвечать. Хёкджэ совершенно не умеет притворяться, потому он не решается делать это снова: мужчину раскусят в тот же миг, отчего могут возникнуть новые проблемы с доверием Хинима к нему. Да и священник уже убедился окончательно, что всё происходящее — не сон, так что и дальше злоупотреблять заботой падшего мужчине не хочется. Решаясь, наконец, взглянуть на Хинима, Хёкджэ медленно поворачивается на диване, после чего несмело поднимает взгляд на лицо падшего и вздрагивает от неожиданности того, как пристально Хиним рассматривает его.       — Сколько я спал? Часа четыре? — спустя несколько секунд тишины негромко спрашивает священник, чтобы хоть как-то замять неловкость своего положения. В ответ же он слышит только незамедлительный, но тихий смешок: Хиним рассматривает мужчину с явным беспокойством и лёгкой насмешкой над ситуацией, довольно коротко отвечая ему:       — Ну, почти. Двадцать четыре.       — Что?! — Хёкджэ вскрикивает и чуть было не падает с дивана, пытаясь дотянуться дрожащей рукой до мобильного телефона на своём столе, чтобы убедиться в правдивости происходящего и доказать самому себе, что он не спит, а то всё снова начинает напоминать дурной сон. — Я спал целый день?! Почему ты не разбудил меня?       — По сути, ты спал полтора дня, если быть точным, — добавляет Хиним, тут же перехватывая рукой священника за плечо, чтобы тот не рухнул на пол, и мягко придерживает его, стараясь придвинуть мужчину ближе к себе, не позволяя ему опасно балансировать на самом краю дивана. — Не будил, чтобы ты набрался сил и отдохнул, как следует. В хорошем сне ты нуждался больше, чем в чём-то ещё.       Доводы падшего разумны и вполне логичны, и это отчасти успокаивает бешеное сердцебиение в груди мужчины, но в его голове по-прежнему много вопросов, на которые у Хёкджэ пока нет ответа. Священнику хочется спросить о многом: что Хиним придумал с отсутствием мужчины в соборе, как обстоят дела у других падших и их близких, и что они будут делать дальше, но произносит он совсем другое, именно то, что волнует Хёкджэ прямо сейчас:       — Ты же знал, что я не спал последние минуты. Почему ты молчал? — и если сперва священнику казалось, что этот вопрос очень важен и необходим, то теперь, услышав его вживую, мужчина убеждён, что он спросил сущую глупость. Хёкджэ всё чаще начинает озадачиваться мыслью, что его опрометчивые слова не только не доведут до добра, но и вполне могут создать неловкую и даже опасную ситуацию. Это можно счесть странным совпадением, но после знакомства с Хинимом священник стал не то чаще задумываться над тем, что именно он говорит, не то, совсем наоборот, ещё больше ошибаться в своих суждениях. Хиним с загадочным выражением лица помалкивает, неотрывно глядя на мужчину, который продолжает лежать головой на его коленях, и Хёкджэ не выдерживает столь пристального взора, отводя от неловкости глаза и тупым взглядом рассматривая ткань чёрной футболки падшего в области его живота. — «Отец Небесный, молю Тебя, помоги моей душе не умереть со стыда, если он засмеётся…» — думает священник, рефлекторно обращаясь к Господу за поддержкой и успокоением. Но Хиним не смеётся.       — Не хотел тебя будить, — признаётся падший, с лёгкостью, точно пушинку, подтаскивая Хёкджэ ещё ближе к себе и помогая тому лечь поудобнее. — Ты просыпался несколько раз и молча на меня таращился. Я решил, что тебе следует дать поспать побольше. Вообще, ты как себя чувствуешь? Голова не болит?       — В-вроде н-нет… — Хёкджэ ошарашенно наблюдает за Хинимом, не сопротивляясь и продолжая лежать как послушная кукла, с трудом находя слова в ответ, после таких жестов от уверенного в себе падшего. — Скажи, Хиним… А что ты в этот раз сказал в…       — В соборе? — прозорливый падший подсказывает священнику, причём как раз вовремя, а то мужчина уже рисковал стать бледнее, чем практически белоснежные обои на его стенах, настолько он занервничал от мысли о том, что снова приходится увиливать и недоговаривать в соборе Мёндон. — В этот раз ты взял больничный на фоне истощения организма. Кстати, взял ты его ещё вчера утром, так что можешь не волноваться по этому поводу.       — Как это — больничный?! — Хёкджэ сам пугается своего вскрика, отчего его попытки высвободиться из одеяла выходят довольно нервными и дёргаными, причём священник не успокаивается, пока ему не удаётся сесть на диване, даже позабыв про то, что нужно пригладить свои волосы, чтобы выглядеть менее взъерошенным и хаотичным. — Что значит — больничный?! Это ведь серьёзно…       — А кто сказал, что я шучу? — ворчит Хиним, откидывая подушку с колен на диван и отряхивая свои брюки, как будто Хёкджэ за время своего сна умудрился их как-то помять, а затем протягивает священнику лист бумаги, который всё это время лежал на столе. — Я учёл твои пожелания с последнего разговора, так что всё официально. Вчера утром в ближайшей больнице был зарегистрирован визит некоего Ли Хёкджэ с жалобами на недомогание и слабость. Время приёма — восемь часов утра, лечащий врач — Ли Джинки. В соответствии с жалобами в качестве рецепта выписаны обильное питьё, постельный режим и витамины. При ухудшении состояния немедленно обратиться в больницу или вызвать на дом врача. Желаешь ознакомиться?       — Ты правда не шутишь? — Хёкджэ совершенно не задумывается о том, что сейчас его тон может показаться обидным для падшего, потому мужчина тут же дрожащей рукой хватает лист, который, по всей видимости, и является тем самым больничным листом, что священник видит впервые в жизни. — В смысле, это не поддельный лист? Как ты смог это сделать?       — Конечно, не поддельный, — Хиним определённо проявляет недюжинное терпение, даже не обижаясь на священника, и продолжает самодовольно и немного ворчливо пояснять Хёкджэ положение вещей, пока тот старательно вчитывается в незнакомые строки. — Как я смог его сделать? Легко и непринуждённо, как и всегда. Хотя я не удивлён твоим вопросам. Судя по всему, ты все болезни переносил на ногах. Как ещё ни одного прихожанина не заразил, прямо чудеса.       — Воистину, Господь милостив к моему состоянию, так что я и не болел практически, — со смущённой улыбкой отвечает мужчина, возвращая падшему больничный лист после того, как прочитал всё, что на нём написано. — Я должен быть в соборе, но… спасибо тебе. Я постараюсь восстановиться как можно быстрее, не волнуйся…       — Уж об этом я позабочусь, так что сам волнуйся поменьше, — Хиним убирает лист бумаги на стол и, коротко взъерошив волосы Хёкджэ практически невесомым движением руки, поднимается с дивана и одёргивает свою чёрную футболку, как будто заминая неловкость и отвлекая священника от конкретных мыслей своими жестами. — Пойду приготовлю что-нибудь, а то ты почти два дня не ел. Можешь пока заняться своими делами. И, кстати, переоденься. Нечего в уличном по дому расхаживать.       — Хорошо, Хиним, — Хёкджэ весьма радует возможность немного побыть в одиночестве, а также его не менее радует доверие падшего, в связи с которым его больше не загоняют в постель всеми мыслимыми и немыслимыми угрозами, не разрешая абсолютно ничего. — Храни тебя Господь за твоё доброе сердце.       Хиним лишь насмешливо фыркает, однако, что удивительно, никак не возражает на похвалу такого рода. Священник не понимает, сдался ли падший касаемо мнения мужчины о нём или же просто решил не вступать в диспут прямо сейчас, но в данной ситуации оба расклада явно обнадёживают Хёкджэ. Судя по всему, после того, как Хиним лично убедился, что священник спал достаточное количество часов — его собственное настроение явно улучшилось. И, пожалуй, не стоит злоупотреблять хорошим настроением падшего, особенно когда Хиним так искренне заботится о нём. Думая об этом, Хёкджэ поднимается на ноги и, полагая, что падший отправился на кухню, мужчина раскрывает обе дверцы шкафа, доставая свою домашнюю одежду. Его голову начинают наполнять бытовые и религиозные заботы, так как священнику уже хочется поскорее вернуться к привычному распорядку, но, стоит ему снять с себя порядком измятую за время сна рубашку, откладывая её для стирки, как из коридора раздаётся голос падшего:       — И кстати, Хёкджэ, — зовет его Хиним, вальяжно опираясь рукой о дверной косяк, пока дожидается хоть какой-то реакции от священника. — Когда ты восстановишься, тебе нужно будет сходить на прием к врачу и закрыть больничный лист.       — Что?! — Хёкджэ изумлённо ойкает и выглядывает из-за дверцы шкафа, стараясь прикрыть ею хотя бы свой торс и надеясь при этом, что его щёки не вспыхнули от смущения ярко-розовым цветом. — Мне необходимо это сделать? Зачем?       Хиним несколько секунд наблюдает за оторопевшим священником, после чего звонко хлопает в ладоши и начинает громко смеяться, в то время, как мужчина лихорадочно обдумывает варианты, с которыми могут быть связаны такие слова. Для Хинима, в силу его возможностей, не составило никакого труда сделать действующий больничный лист, не выходя из дома. В чём сложностью для падшего станет краткая процедура закрытия этого документа — священник даже предположить не может. К счастью для него, Хиним не делает из своих решений какие-либо тайны, учитывая все их прошлые недомолвки.       — Тебе же потом нести этот лист в бухгалтерию вашего собора. Тебе придётся говорить, что ты был в больнице, — после этих слов падший ехидно подмигивает растерянному Хёкджэ, и, посмеиваясь, уходит на кухню, невзначай бросая фразу, от которой священника охватывает ощущение, что недавно он сам говорил нечто подобное. — А так не придётся вынуждать тебя лгать.

***

      — А можно спросить тебя кое-о-чём? — интересуется Хиним после того, как самолично убедился, что Хёкджэ насытился завтраком, причём слово «насытился» означало аппетиты не священника, а мерки по представлению самого сильного из падших. — Что ты думаешь о стигматах?       — А? О чём? — Хёкджэ чуть было не давится чаем, который он так некстати отпивает во время озвучивания вопроса, держа кружку двумя руками, по привычке. — Это ты что-то вычитал в библиотеке или ты с этим сталкивался? Они есть у Хранителя Памяти?       Падший отвечает не сразу, отчего священник не на шутку беспокоится. В голове тут же возникают множество мыслей и образов, причем довольно неутешительных. Хёкджэ сразу же вспоминает те следы на спине Хинима, о которых им тоже следует поговорить. Конечно, священник понимает, что, судя по рассказам падших, те шрамы появились не от Божественного промысла, а в качестве последствий проклятия, которое Хиним по большей части принял на себя, но меньше накручивать себя по этому поводу не получается. — «Исчезли ли ещё два его шрама, Отче? И позволено ли мне помочь ему избавиться от остальных следов?..»       — Нет-нет, я такое вообще не встречал, — падший спешит успокоить мужчину, определённо понимая, что он переборщил с внезапностью вопроса. — Просто мне стало интересно, что об этом думаешь именно ты. Вроде как у вас это отчасти даже поощряется, насколько я знаю?       — Ну… не совсем, — вздыхает священник, яростно мотая головой, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок. — Конечно, у нас подобное не порицается, ведь подобные раны считаются признаками особой милости Господа…       — Это просто дырки в местах, куда Христу вбивали гвозди на распятии? — любопытно вопрошает черноволосый падший, с интересом подпирая голову рукой. — В чём вообще смысл этого? Вы так любите страдать?       — Ну… не только дырки, — вздыхает мужчина, с тихим стуком возвращая кружку на стол, так как она его сейчас будет только отвлекать от небольшого экскурса, который требуется Хиниму. — Могут быть действительно проколы как от гвоздей, следы на рёбрах словно от удара копьём, отметины бичевания и многое другое… Чаще всего это — кровоточащие раны или язвы в определенных местах, которые возникли самым неведомым образом.       — Ага, ну я должен был догадаться, что у вас не всё так просто, — падший усмехается, покачивая головой и поглядывая на Хёкджэ с плохо скрываемым снисхождением. — Так для чего это всё?       — Ну… принято, что эти следы — символ того, что люди, которым они достались, особенно усердно обращаются к Господу, — священник одергивает свой свитер, стараясь не торопиться в высказываниях, чтобы не запутать Хинима ещё больше. — Ватикан могут канонизировать таких людей после их смерти, если будет доказано, что эти отметины не сделаны специально для привлечения внимания…       — Так, ладно, плюшки, слава и почёт, я понял, — Хиним принимается тараторить, определённо пытаясь вырулить разговор в нужное ему русло, с непривычным для него азартом. — А ты сам что о них думаешь? Хотел бы себе такое?       — Честно — нет, — Хёкджэ неожиданно для себя мнётся перед ответом, хорошенько обдумывая вопрос. — Точнее… если Господу будет угодно послать мне такое испытание, то я безропотно приму его. Но добровольно себе подобное я бы не попросил никогда. Слишком велика ответственность и слишком велик… соблазн.       — Соблазн чего? — падший хмурится, определённо запутавшись в пояснениях мужчины, и тарабанит пальцами по столу, пытаясь понять, что Хёкджэ намеревается сказать этими словами. — Никогда не понимал, как такое можно хотеть. И, наверное, никогда не пойму.       — Соблазн впасть в прелесть, — негромко поясняет мужчина, надеясь, что это исчерпывающий ответ, но, едва взглянув на застывшее в гримасе недопонимания лицо Хинима, священник вздыхает, приходя к вполне логичному выводу о необходимости пояснений его слов. — Подобные знаки отличия от Господа могут привести к гордыне и желанию чувствовать себя особенным, выше других, понимаешь?       — Хёкджэ, я вот даже не удивлён, что даже такого ты боишься и считаешь подобное опасностью лично для тебя, — Хиним коротко смеётся, одёргивая футболку в районе своих плеч, но с каждым новым словом он становится всё мрачнее. — Видел я людей, которые, по всей видимости, впали в подобное состояние. Ну, или только отчаянно желали впасть.       После этих слов падший с грохотом отпихивает от себя стул, поднимаясь на ноги, и, избегая смотреть священнику в глаза, отходит к окну, молча рассматривая что-то снаружи, явно не собираясь продолжать разговор добровольно. Хёкджэ вздрагивает во время этого действия, хоть и прекрасно понимает, что Хиним не сорвался бы на нём, так что вся эта разрушительная энергия направлена вовсе не на священника, но почему-то именно сейчас мужчина жалеет об этом. Именно сейчас Хёкджэ всем сердцем желает, чтобы падший выпустил свои накопившиеся эмоции на него, ведь тогда Хиниму может значительно полегчать. Но как предложить это падшему — священник и понятия не имеет.       — Ты говоришь о патриархе Чхве? — вопрос срывается с губ Хёкджэ прежде, чем мужчина успевает подумать об этом человеке. Священник вполне искренне недоумевает, откуда в его голове мысль о первом священнике, кто вызвался помочь падшим. Хотя, наблюдая за тем, как нервно Хиним вертит головой, рассматривая прохожих на улице, такой вопрос становится для мужчины вполне очевидным. — «А ведь действительно, о ком ещё Хиним будет так резко отзываться, если не о Чхве Шивоне?»       — И давно я стал настолько прозрачен? — фыркает падший, определённо пытаясь пошутить, но священник не позволяет себе засмеяться. Если принять слова Хинима за шутку, то этим разговор и закончится. Хёкджэ, как бы он ни уважал мнение падшего, ровно как и его желание умолчать о каких-то вопросах, сейчас надеется, что этот разговор поможет им обоим, потому и тихо поворачивается на стуле, чтобы смотреть на Хинима, и тихо отвечает ему:       — Расскажи мне о нём, пожалуйста. Почему ты вспомнил про стигматы?       — Хотел он их, — нехотя произносит падший, пододвигая к себе упавший стул и садясь спиной к окну, привычно закидывая ногу на ногу. — А я не понимал, зачем. Практически бредил ими.       Услышанное очень сильно удивляет Хёкджэ. Конечно, он знает патриарха куда меньше, чем Хиним, но образ, который преподносит окружающим Чхве Шивон, немного не совпадает с тем, что говорит черноволосый падший. С другой стороны, не доверять ему у священника абсолютно нет причин, потому, немного помолчав, мужчина осторожно уточняет:       — Он не пытался… ну… сделать их…       — Самостоятельно? — Хиним понимающе качает головой, терпеливо заканчивая вопрос за Хёкджэ. — Нет, и хорошо. Ума ему хватило не заниматься подобным. Но в итоге всё вышло, как ты и говоришь — ему хотелось быть особенным, отсюда и все беды.       — И слава Господу, что только так, — с неким облегчением выдыхает священник, рефлекторно перекрестившись в порыве искренней благодарности Богу за то, что Шивон оказался благоразумнее, чем мужчина в страхе предположил. После этой информации, что патриарх не переступил ту черту желаемого, Хёкджэ снова начинает надеяться, что Чхве Шивон ещё найдёт в себе силы помочь им и исправить ту ошибку, которую тот совершил наверняка неосознанно. По крайней мере, священник очень надеется на это.       — Что происходило между вами? — мужчина задаёт вопрос, волнующий его, очень тихо, как будто священник правда боится того, что Хиним разозлится на него за подобные расспросы. Беспокойство охватывает его душу, отчего мужчина неосознанно сцепляет пальцы вместе, до побелевших костяшек, практически не дыша, пока падший продолжает молчать. После всех тех довольно энергичных и активных разговоров, что происходили между ними раньше, Хёкджэ становится сложно находиться в полной тишине. Привычная отстранённость не приводит к сосредоточенности, а, следовательно, и к обретению состояния внутреннего покоя — священник нервничает, и даже не видит смысла это скрывать, хоть и пытается выглядеть спокойным и мягким, как и всегда, несмотря на те слова, которые он неосознанно выпаливает:       — Ты любил его?       — Любил, обожал, презирал, ненавидел, — усмехается падший, задумчиво глядя как будто сквозь Хёкджэ, гораздо глубже, словно его тёмный взор проникает сквозь пространство и все мыслимые и немыслимые препятствия на пути. — Какое это имеет сейчас значение? Он не заслуживает никакого отношения к себе: ни хорошего, ни плохого. Лучше вообще о нём не думать, вреда меньше причинит.       — Да, ты прав, это слишком личный вопрос, — тут же соглашается Хёкджэ, примирительно выставляя ладони перед собой, вытягивая руки вперёд и показывая, что он не собирается допытываться до прошлого Хинима и патриарха Чхве, как бы при этом мужчину не мучило любопытство. — Прости меня, Хиним.       — Да за что мне тебя прощать? Тоже мне, грешник нашёлся, — в этот раз падший ворчит гораздо мягче, при этом рассматривая священника более осознанно и с плохо скрываемой снисходительной улыбкой, уже привычно перебираясь на подоконник и усаживаясь на нём. — Да, между нами завязались отношения. Да, мы переспали несколько раз. Но не думаю, что я его любил. Судя по всему, я вообще не способен на любовь, и пусть так и остаётся. Меньше проблем буду создавать.       — Думаю, Гренка бы с тобой поспорил, — тихо возражает Хёкджэ, поднимаясь с места и, продолжая наблюдать за падшим, осторожно приближается к нему, стараясь не делать резких и заметных движений, чтобы не спугнуть настрой Хинима на такой, более личный разговор. — Как и Мин, Кю-а, Итук… Они знают, что ты любишь их, хоть и по-своему.       — Я лишь стараюсь помочь им, Хёкджэ, — падший сгибает ногу в колене, но с подоконника не уходит, со слабой заинтересованностью посматривая на крадущегося к нему мужчину. — Надеялся уберечь их от беды, но, как видишь, сам добавляю им проблем. Такая себе любовь, ты так не думаешь?       — Не думаю, — Хёкджэ коротко мотает головой, решая говорить всё, что сейчас таится в его сердце. — Твоя забота, твоё беспокойство за них — это и есть любовь. И они тебя любят, и это ты не сможешь отрицать сейчас. Я же видел.       — Ладно, тут ты прав, — нехотя соглашается падший, хлопая себя по ноге, чтобы разбавить тишину кухни между фразами их диалога. — Они ко мне явно привязались. Хорошо, что почти для всех этот ужас уже закончился. А Йесоном мы займёмся, когда ты выпишешься с больничного, и никак не раньше…       — И, думаю, Шивона ты тоже любил, — тихо резюмирует священник, нервно цепляясь пальцами за подоконник и замирая на месте, чтобы Хиним в своей порывистой реакции не сорвался от его слов или неосторожных жестов. — Потому что тебе больно, до сих пор. От ненависти не бывает столько боли. Это может быть только от любви, которая померкла.       Несколько секунд падший молча смотрит на него, пока выражение лица Хинима меняется несколько раз: от лёгкого удивления к закипающей ярости, от заинтересованности к задумчивости, и от задумчивости к беспомощной обречённости — священник распознаёт каждую эмоцию и готовится снова начать извиняться и торопливо менять тему, так как ни к чему хорошему она так и не привела. Легче никому не стало от этого разговора, так что мужчина считает себя абсолютно бесполезным в данной ситуации.       — Ладно, — вздыхает Хиним и берёт ближнюю к нему руку Хёкджэ, аккуратно сжимая кисть мужчины в своих пальцах, чтобы притянуть таким образом священника ещё ближе к себе, а затем уткнуться виском в его тёплую после кружки с горячим чаем ладонь. — Спорить о любви с человеком, у которого в сердце есть место для любого на этом свете — глупо и бесполезно. Тебе отдыхать нужно. Полежишь ещё немного?       — После того, как помолюсь, хорошо? — Хёкджэ не торгуется, но после услышанного в его голове слишком много мыслей, которые сможет унять только привычное молитвенное правило. Священник всегда обращается к этому способу, когда он растерян или немного выбит из колеи, и сейчас самое время для того, чтобы снова вспомнить об этом и обратиться за очищением разума к Господу.       Хиним определённо не возражает, так как, прикрывая глаза и немного потираясь щекой о ладонь Хёкджэ, падший кажется сейчас более мягким и… — «Ранимым», — понимает священник, наблюдая за его «соседом» по квартире, что продолжает сидеть на подоконнике, на которые он каждый раз запрыгивает так ловко, точно кошка. — «Кстати об этом…»       — А почему ты выбираешь подоконники для своего места? — негромко интересуется мужчина, решая помочь Хиниму сменить тему и закончить разговор таким образом на более отвлечённой ноте. И, судя по широкой улыбке, которой черноволосый падший одаривает священника, Хёкджэ выбрал верный путь, в очередной раз.       — А нравятся мне они, — признаётся Хиним, широко улыбаясь и подмигивая мужчина, после чего выпускает его руку из своих длинных пальцев. — Не мешаю тебе сидеть, где пожелаешь — раз. Высоко, но не слишком — два. Ну, и хорошо видно, что происходит снаружи. Так ты был и остаёшься под моей защитой. Что бы ни случилось.