Protege moi.

      Хёкджэ в неловком молчании сидит за кухонным столом и, обхватив кружку руками, украдкой поглядывает на падшего, с которым он практически не говорил с момента возвращения Хинима в книжное кафе. Нетрудно догадаться, что падший был крайне недоволен тем, что Хранитель Памяти его обманул, но настолько негативная реакция Хинима оказалась неожиданной даже для привыкшего к его эмоциональным вспышкам священника.       Хиним был готов рвать и метать и, не будь он в бесплотном состоянии, то наверняка бы несколько стеллажей с книгами пострадали — Хёкджэ оторопело наблюдал за тем, как падший таращится на них, с неприкрыто злым и бешеным взглядом, очевидно желая не то тут же разорвать всех соучастников обмана на мелкие клочки, не то, подумать даже страшно, насадить подозрительно невозмутимого Йесона на те самые рога ни в чём неповинных козочек.       — О, ты вовремя, — усмехнулся тогда Хранитель Памяти, продолжая стоять у окна, очевидно как можно дальше от Хёкджэ, чтобы его не зацепило от взрывной волны гнева Хинима. — Забирай своего красавца, Рё на обед пора.       — Заткнись, — падший перебил Йесона своим глухим рычанием, сжимая пальцы в кулаки, но при этом оставаясь на месте, ещё контролируя свою порывистость, хоть и с трудом. — С тобой я позже разберусь. Хёкджэ, живо домой.       — Хиним, я… — священник поднялся с места, аккуратно прижимая толстую книгу к груди, и умоляюще смотрел на падшего, надеясь, что ситуация ещё не вышла из-под контроля. — Я всё могу объяснить тебе. Йесон не сделал ничего плохого, он просто…       — Просто сделай, что тебе говорят, Хёкджэ, — прорычал Хиним, даже не отводя от Хранителя Памяти своего разъярённого взгляда и не поворачиваясь к мужчине. — Хотя бы один раз.       На это священнику совершенно нечего было ответить, вдобавок и Йесон коротко посмотрел на Хёкджэ, отчего в голове мужчины промелькнула короткая, но достаточно яркая мысль: «Послушайся». Священник не был уверен в том, что этот помысел ему внушил кто-то из падших: Хиним слишком зол, чтобы рассуждать здраво, а Хранитель Памяти про такое умение, насколько мужчина помнил, не говорил. В любом случае, выход у священника на тот момент был только один — не сопротивляться и покинуть кафе, пока Хиним не взбесился окончательно.       Йесон продолжал стоять неподвижно, со скрещенными на груди руками и спокойным, безэмоциональным взглядом, тогда как нервы старшего из падших уже вот-вот могли дойти до точки кипения. Понимая это, священник в полном молчании вернулся к стеллажу, с которого он и взял столь ветхое издание, и аккуратно вернул книгу на место, напоследок осторожно проводя пальцем по твёрдому переплёту. Возможно, позже ему удастся как следует насладиться чтением подобной литературы, но, судя по реакции Хинима, произойдёт это совсем нескоро. Мужчине пришлось подавить в себе любой намёк на сожаление, так как спокойствие падшего и перерождение Йесона — вот то, что должно быть важнее всего для Хёкджэ.       — Мы можем идти. До встречи, Йесон, — негромко произнёс тогда священник перед уходом, стоя за спиной Хинима и вопросительно глядя на Хранителя Памяти, чтобы понять, верно ли он поступил. По едва дрогнувшей брови падшего Хёкджэ пришёл к выводу, что его желание остаться в книжном кафе и почитать «для себя» не укрылось от Йесона, но вслух тот об этом не обмолвился, коротко произнося:       — Увидимся, Хёкджэ.       Сейчас же священник продолжает вспоминать об этом утреннем разговоре и, в целом, о всём, что происходило в книжном кафе. Ему стоило больших трудов увести Хинима с собой, без скандала и назревающего конфликта с Хранителем Памяти. Мужчина прекрасно помнит, как падший хотел высказать Йесону всё, что он думал в тот момент, но после негромкого зова священника Хиним лишь что-то неразборчиво прорычал, а после молча последовал за Хёкджэ, больше ничего не говоря и приостановившись только у выхода, чтобы мужчина обменялся короткими любезностями с Рёуком перед уходом и расплатился за чтение в кафе, пообещав заходить туда почаще.       Неожиданно для священника, Хиним начал курить. Неизвестно где раздобыв сигареты, падший постоянно затягивался этим никотиновым ядом, ничего не поясняя Хёкджэ добровольно, а самому мужчине было настолько стыдно за всё происходящее, что он даже не попытался узнать, были ли они у Хинима где-то в тайном месте, как и шарф, или же падший их откуда-то украл. В одном Хёкджэ был уверен — падший не стал бы тратить его деньги на подобное, оттого мужчине становится ещё более неловко и стыдно.       Несмотря на свою злость, Хиним практически не мешал священнику своим вредным занятием — падший следовал за мужчиной из комнаты в комнату, из гостиной на кухню и обратно, и сразу же занимал подоконник и открывал окно, чтобы весь дым и пепел уходили на улицу. Куда после этого девались окурки — Хёкджэ, как несведущий в курении, даже предположить не мог и наивно полагал, что падший докуривал сигареты до самого конца. Конечно, мужчина прекрасно осведомлён о рисках и пагубном воздействии курения, но ситуация после знакомства с Хранителем Памяти стала достаточно напряжённая, да и падшему здоровье сигаретами сейчас точно не испортить, потому священник и не стал возражать.       Хёкджэ изо всех сил старался думать и о Йесоне, как о падшей душе, и о людях, которые так или иначе оказались связаны с уже покинувшими этот мир в качестве бесплотных духов падшими, но в голове оказалось слишком много мыслей, которые не укладывались в единое целое. Прежде всего, Йесон, как новый знакомый и в какой-то мере совершенно непривычный типаж людей для священника, оказался настолько загадочным и непредсказуемым, что мужчина продолжал не понимать, как Хранитель Памяти, прекрасно зная о том, что необходимо Хёкджэ для «работы» с падшими душами, умудрился переключить внимание священника на совершенно другие, хоть и тоже безусловно важные вопросы.       Для мужчины стало абсолютной неожиданностью то, что он всё-таки узнал историю прошлой жизни Хинима. Священник подозревал, что падшие что-нибудь придумают, чтобы сообщить ему правду, не нарушая обещание, которое Хёкджэ дал Хиниму, но всё равно мужчина испытывает вину, продолжая считать, что слово своё он всё-таки нарушил. Хёкджэ уже давно не маленький мальчик, потому успокоить свою совесть убеждением «не спрашивал — значит, не обманул» священник не может. По итогу, мужчина теперь знает, что произошло с Хинимом, знает, что всё-таки он выяснил это довольно нечестным методом, и, вдобавок, священник не уверен, каких чувств в нём сейчас больше: стыда или сочувствия.       Падшего с его историей, несомненно, жалко, потому Хёкджэ даже благодарен Хиниму за то, что сейчас с ним не стоит говорить — одного лишь пристального взгляда глаза в глаза хватило бы, чтобы священник не выдержал и повинился перед падшим. Но при таком раскладе у него есть время всё обдумать, как следует, и разобраться в своих мыслях.       Совет Йесона молиться за имя, под которым Хиним должен был родиться в следующей жизни, священник считает неплохим, но решает заняться этим немного позже, когда выйдет на работу в собор. Новое, незнакомое имя может тут же привлечь внимание падшего, а тот прекрасно знает, что лгать Хёкджэ не умеет и не может, так что священнику ничего не останется, как рассказать правду, что лишит его попытки помочь Хиниму, пусть даже и против его желания. Вдобавок Хёкджэ интересуют те стихи, которые писал падший в своей прошлой жизни, и священник очень хочет попробовать найти их, но, опять же, прямо сейчас мужчина сделать этого не сможет — не стоит лишний раз заставлять Хинима нервничать и привлекать его внимание к такому неожиданному интересу к художественной литературе. — «Отче, пусть всё будет по воле Твоей», — священник обращается к Господу в мысленной молитве, пока размышляет о том, что ему предпринять. — «Я готов рассказать ему всю правду, но тогда я не смогу помочь ему, ведь он так злится на самого себя, что сам избегает возможности спасения своей души, хоть и понимает, что это исцеление совсем рядом, оно с Тобой, Господи…»       Священник не представляет, что ему нужно сказать падшему, чтобы тот перестал злиться, ведь им обоим нужно будет снова появляться в кафе, чтобы Хёкджэ мог поговорить с Йесоном в очередной раз. Мужчины рассчитывает на благоразумие Хранителя Памяти и что тот не станет снова отсылать падшего, ведь Хёкджэ теперь знает историю Хинима, но до этого момента нужно как-то снова наладить взаимоотношения с падшим и успокоить его. И, продолжая наблюдать за падшим, священник убеждается в мысли, что это нужно сделать как можно скорее, а, лучше всего, прямо сейчас.       Хиним, как и всегда, продолжает сидеть на подоконнике маленькой кухни, открыв окно, и, подпирая его стопой, курит сигареты, марку которых Хёкджэ, разумеется, не знает. От дыма, уходящего на улицу, совсем немного отдаёт ментолом, но священнику это ничего не говорит, так что на этом он решает не зацикливаться. Из-за портящейся погоды на кухне становится прохладно, отчего Хёкджэ немного ёжится, понимая, что падший не простынет на сквозняке, а говорить о том, что ему самому холодно, мужчина не хочет, давая Хиниму возможность остыть и отвлечься от произошедшего.       Падший, определённо замечая, что священник уже практически дрожит от холода, тут же поворачивает голову и внимательно смотрит на него, опуская руку на улицу и стряхивая пепел туда. Понимая, что больше молчать нельзя, Хёкджэ ставит кружку на середину стола и поднимается на ноги, подходя к окну под пристальным взглядом Хинима. Останавливаясь у подоконника, священник берётся руками за его край и сильно сжимает, собираясь с силами, чтобы завязать необходимый для обоих разговор.       — Хиним, давай поговорим, — тихо просит мужчина, с трудом сглатывая, как будто тайны, которые он хранит, встали ему поперёк горла. — Пожалуйста.       — Ну давай, — Хиним устало вздыхает, но при этом не возражает и не пытается оборвать попытку Хёкджэ вывести его на разговор. — О чём ты хочешь поговорить?       Священник, кутаясь в свитер, виновато разглядывает падшего, который так обречённо смотрит на него, что Хёкджэ понимает — если он сейчас признается Хиниму, что знает его прошлое, то падший будет уничтожен, ровно как и его доверие к священнику. Думая об этом, мужчина принимает решение скрыть этот факт от Хинима, и повиниться хотя бы в том, что он отчасти причастен к обману и отсылу падшего из кафе. — «Отец Небесный, помилуй меня грешного, ведь я не могу признаться ему сейчас…»       — Прости меня, Хиним, — глухо произносит священник, опуская голову и рассматривая свои пальцы, чтобы не потерять своей решимости и признаться в том, в чём сейчас попросту необходимо. — Мне следовало позвать тебя сразу, как я понял, что опасности нет. Пожалуйста, если ты до сих пор злишься, то злись и на меня, ведь я тоже умолчал об этом, как и Йесон…       Вместо ответа Хёкджэ краем глаза видит движение руки падшего около себя, а затем холодные пальцы Хинима задевают его затылок и мягко надавливают, заставляя священника опустить голову к нему. После этого, неожиданно для мужчины, падший коротко касается его макушки губами и выдыхает, отчего Хёкджэ ещё ярче ощущает запах сигарет с ментолом, которыми пропахла одежда Хинима. На удивление, этот аромат так мягко сочетается с холодом, исходящим от падшего, что мужчина даже забывает о том, что ему следует смутиться от прикосновений такого рода. Напротив, Хёкджэ, несмотря на стыд, становится так спокойно, потому что он понимает — Хиним уже не злится, что уже означает наполовину разрешившуюся проблему. Но падшему паршиво на душе, для этого не нужно иметь сверхспособности, чтобы догадаться, потому Хёкджэ замолкает, надеясь, что такой жест обозначает готовность Хинима к разговору.       — Я не могу злиться на тебя, — признаётся падший, отпуская священника, и, пока тот выпрямляется, снова стряхивает пепел с сигареты, которую он держит на вытянутой руке, чтобы не сорить в квартире. — И нечего строить из себя виноватого. Я не дурак и прекрасно понимаю, что это Йесон всё затеял. Так отослать меня, зная, что я поведусь, было умно с его стороны.       — Но я действительно виноват, — осторожно возражает мужчина, пододвинув к себе стул и садясь перед подоконником, чтобы смотреть на Хинима практически на одном уровне. — Я же умолчал об этом. А Йесон… он просто хотел познакомиться со мной. Ты же сам знаешь, что мне проще общаться с ними напрямую, чтобы расположить их к себе…       — Ага, и я должен был понять, что он в курсе происходящего и хочет как можно быстрее от меня избавиться, — хмыкает Хиним, легко хлопая свободной рукой по своей ноге, согнутой в колене. — Ну и стоило это того? Как он тебе?       Хёкджэ уже готов начать извиняться с новой силой, но он вовремя понимает — падший не пытается пристыдить его, Хиниму всего лишь сложно вернуться в привычный уровень доверия между ними, и в этом ему следует помочь, потому священник, не раздумывая, берёт падшего за руку и притягивает её к себе, накрывая её обеими ладонями и чуть поглаживая ледяную кожу, пытаясь таким образом и Хинима успокоить, и свою воющую от стыда душу.       — Он немного напугал меня сперва, — честно признаётся священник, надеясь, что падшего повеселит такой отзыв о его друге. — Но, думаю, он окажется более сговорчивым, чем другие. Он же всё понимает, так что проблем быть не должно…       — И при этом мне нужно оставлять вас наедине, ты к этому клонишь? — уточняет Хиним, не убирая свою руку и наблюдая за Хёкджэ уже с небольшой хитринкой во взгляде, действительно беззлобно посмеявшись над словами про испуг после знакомства с Йесоном. — Хотя наверняка ему нужно будет к тебе в собор, так что придётся приглядывать за Рёуком… Ладно, я всё-таки зря вспылил, наверное.       — Ты имеешь полное право злиться, — тихо произносит священник, покачивая головой и неосознанно продолжая гладить падшего по руке. — Мне так стыдно перед тобой…       — Ладно-ладно, я не злюсь, — Хиним определённо смягчается, что Хёкджэ не только видит по выражению его лица, но и слышит по тону голоса. — Ты слишком честный, чтобы что-то скрывать от меня, так как я могу злиться на тебя?       От этих слов священнику становится ещё тяжелее. Ему одновременно и хочется, чтобы падший продолжал так думать — и в то же время дать ему намёк, чтобы Хиним хоть немного, но подозревал его, ведь тогда падшему будет не так обидно, когда он узнает правду. И, хоть он и ничего не говорит, лишь мелко кивая, Хиним замечает его подавленное состояние и реагирует практически тут же, насторожившись:       — Эй, ты чего? Что-то не так?       — «Всё не так», — хочется сказать Хёкджэ, но произнести эти слова будет означать полную откровенность перед падшим, которую тот может ему не простить. А священник не готов рисковать так прямо сейчас, потому он приподнимает голову и слабо улыбается, в очередной раз мысленно прося у Господа прощение за свою ложь:       — Нет, просто… расскажи мне про Йесона. Пожалуйста.       — Хёкджэ, вы о чём тогда столько болтали наедине, что ты не успел выяснить его прошлое? — удивляется падший, причём в его голосе мужчина слышит лёгкое возмущение, отчего Хёкджэ снова становится очень стыдно. Выход приходится выдумать тут же, на ходу, отчего священник, втягивая голову в плечи, негромко произносит:       — Ну… Рё собирался за суккулентами, потому я…       — Понятно, — вздыхает Хиним, даже не удивляясь такому ответу. — Я должен был догадаться, что этот инопланетянин будет говорить обо всём и сразу. Ладно, так, наверное, будет даже проще, если его историю расскажу тебе я.       — Прямо, как и раньше, — Хёкджэ улыбается уже немного свободнее, чуть отодвигаясь на стуле назад и укладывая голову щекой на ладонь Хинима, глядя на него снизу вверх и определённо чувствуя себя лучше после того, как они разрешили вместе хотя бы часть возникших недомолвок. — Думаю, никто бы не смог рассказать истории падших лучше, чем ты.       — Если бы я тебя не знал, то решил бы, что ты подлизываешься, — негромко смеётся падший, нисколько не возражая против такой позы мужчины, сидящего перед подоконником. — На самом деле, Йесон существует падшим чуть меньше, чем я, так что жизнь мы оба повидали. Долго держались вместе, так что к большинству его выходок я привык. Надо было догадаться, что и при тебе он что-то вычудит.       — Он, как и другие падшие, любит и уважает тебя, — тихо добавляет Хёкджэ, чтобы поддержать разговор. — Ты же не злишься на него, правда?       — Не злюсь, но за рогатых он у меня точно получит, — бурчит Хиним, куда более расслабленно улыбаясь и покачивая головой. — И тут ты уже ничего не поделаешь. Я всегда должен контролировать и воспитывать падших, иначе они отобьются от рук, сам понимаешь.       — Спасибо и на этом, — священник сдаётся, понимая, что тут он действительно бессилен, но Хиним определённо учтёт и всё время, что падшие провели вместе, и желание Хёкджэ заступиться за Йесона тоже не останется без внимания. — Я доверяю тебе, но будь с ним помягче, хорошо? Если ругать, то только нас обоих.       — Поразительно, он готов костьми лечь за то, в чём не виноват, — Хиним осуждающе вздыхает, но по выражению его лица мужчина видит, что падший действительно впечатлён этой просьбой священника, как будто Хёкджэ каждый раз открывает себя с новой стороны для него. — Ладно, вернёмся к Йесону. Он жил в небогатой семье и рос с матерью. Его отец погиб на войне, когда Йесон был совсем маленьким, так что он его совсем не помнил. А его мама, конечно, работала и всю себя посвящала сыну, но, когда Йесону было семнадцать лет, она тяжело заболела.       — Это было что-то серьёзное? — негромко ахает Хёкджэ, приподнимая голову и внимательно слушая падшего, чтобы не упустить никакой важной детали. — Она же выздоровела, правда?       — Ты летишь вперёд паровоза, — хмыкает падший, снисходительно наблюдая за священником и продолжая свой рассказ. — Им требовались дорогостоящие лекарства, а медицина в то время… ну, ты сам понимаешь, какая она была, раз у тебя историческое образование. В общем, нужны были деньги, и очень много, так как просто по рецептам достать те лекарства нельзя было, да и стоили они гораздо больше, чем Йесон и его мама могли себе позволить. Йесон, конечно, пытался что-то придумать, устраивался на работы, намеревался подкопить средств, но всё это было небыстрым процессом, а курс таблеток следовало пропить как можно скорее, иначе шанс на выздоровление был бы мизерным.       — И что тогда сделал Йесон? — тихо спрашивает мужчина, уже догадываясь, что произошло, но не зная подробности. — Никто же не пострадал от его действий?       — Ну, в целом, никто не пострадал, кроме него самого, — пожимает плечами Хиним, торопясь успокоить священника. — На одной из своих подработок он украл у клиента достаточно крупную по тем временам сумму денег и потратил её на лекарства. Матери он в этом не признался, да и тот мужчина, конечно, обращался в полицию, но похитителя так и не смогли установить. Йесон был умён и не тратил все деньги сразу, заказывая лекарства в разных аптеках и в малом количестве, чтобы ни у кого не возникло вопросов, откуда у подростка такие деньги.       — Его мама поправилась? — уточняет Хёкджэ, неосознанно сцепляя пальцы рук вместе. — С ней всё хорошо? Она же не становилась… падшей?       — Что? Нет, конечно, не стала, — Хиним на краткий момент даже сам пугается такого предположения, так как вздрагивает и округляет глаза, таращась на священника. — Она поправилась и всё с ней было хорошо. Но Йесону пришлось до конца жизни врать ей о тех деньгах. Он единственный из нас дожил до старости и умер своей смертью. В целом, он жил как порядочный человек, но из-за этого воровства он оказался с нами с грехом алчности.       — Вот как… — мужчина качает головой, осмысляя услышанное. — Тогда мне многое становится понятно из его характера. Мы же можем снова навестить его через пару дней? Завтра мне лучше восстановить привычный режим и хорошенько об этом подумать.       — Да, не вопрос, — легко соглашается падший, похлопав священника по руке и настороженно приподнимаясь, садясь более ровно. — Да ты уже весь замёрз, пошли в комнату. Время позднее, а тебя с твоими необходимыми молитвами нужно за час укладывать, чтобы ты лёг вовремя.       — Да, это верно, — Хёкджэ улыбается и поднимается со стула, наблюдая, как Хиним точным щелчком закидывает окурок в мусорку на улице, стоявшую на краю тротуарной дорожки, ведущей от подъезда. — Ты же не пойдёшь к нему без меня, правда? Я не могу просить тебя об этом после того, что я сделал, но…       — Не пойду, — вздыхает Хиним, свешивая ноги с подоконника в сторону кухни и закрывая окно, чтобы священник не продрог окончательно. — Пока мне ему нечего сказать, да и, боюсь, придушу заразу сейчас. Лучше я останусь с тобой, с моим голосом разума.       И от этих слов Хёкджэ становится очень тепло, одновременно со жгучим холодом, идущим из глубины сердца.