Protege moi.

      — Знаешь, даже непривычно, что ты не собираешься в собор в такую рань, — негромко произносит Хиним, привычно сидя на подоконнике и наблюдая за тем, как мужчина лениво потягивается на диване, не торопясь вставать. От этих слов Хёкджэ еле слышно смеётся, прикрывая рот рукой. Даже после всех неурядиц к падшему возвращается его ворчливый тон, и священнику приятно это слышать. Всё-таки к бурчанию Хинима Хёкджэ привык слишком быстро, чтобы как-то обижаться на это. Но поддразнить падшего кажется довольно безобидным решением, потому священник садится на диване и одёргивает низ своего свитера, чтобы тот не задирался, а затем заворачивает одеяло на уровне талии для удобства.       — Непривычно, что я остаюсь дома или что ты к этому не приложил свои силы и возможности? — Хёкджэ подсмеивается над падшим, как ребёнок, позволяя себе совсем немного вольности, так как видеть смущённого Хинима, слезающего с подоконника, даже приятнее, чем слушать его ворчание по поводу и без.       На самом деле, Хиним действительно оказался непричастен к тому, что священник не торопится вставать этим уром. Ещё вчера в соборе его попросили прийти и провести вечернюю службу на следующий день, так что на заутренней мессе и исповеди Хёкджэ будет только мешаться другому, какому-то приезжему священнику, а ставить людей в неудобное положение мужчина не любит и не хочет, потому любезно согласился с этой просьбой. Конечно, он мог бы посетить собор с утра в любом случае, чтобы пообщаться с гостем после службы и задать ему какие-то интересующие его вопросы, но Хёкджэ никогда не отличался желанием заводить новое знакомство с кем-то известным и привлекать внимание к себе. Он любит находиться в стороне и смиренно исполнять свой долг, так что вечерняя служба сегодня для него будет лучшим вариантом.       Но Хиним знает далеко не всё положение вещей, потому этот отказ Хёкджэ от утренней службы кажется падшему каким-то непосильным подвигом. Священник бы и рад пояснить Хиниму истинные причины происходящего, но слова совершенно не находятся. Черноволосый лидер среди падших всё равно будет думать, что Хёкджэ в чём-то себя ограничивает ради помощи Йесону, так что лучшим решением для священника кажется любой разговор, чтобы не позволять падшему углубляться в его размышления и снова обвинять себя самого за все прегрешения, которые только можно осуществить или хотя бы представить.       — Что я к этому непричастен, — всё-таки признаётся Хиним, осторожно присаживаясь на край дивана и трогая лоб Хёкджэ холодной рукой, как будто проверяя, нет ли у мужчины температуры. — Вообще, ты как? Не удивлюсь, если после этой парочки у тебя голова кругом, уж больно притихшим ты был вчера вечером. Мне всё ещё не нравится необходимость оставлять тебя с ними одного. Я-то их слишком хорошо знаю.       — Нет-нет, всё в порядке, правда, — Хёкджэ закусывает губу и с трудом заставляет себя не отвести взгляда в смущении, пока Хиним взволнованно смотрит на него. — Просто немного задумался. Уж слишком твои друзья… убедительные.       — Как культурно ты завуалировал слово «единоличные», — насмешливо фыркает падший, попадаясь на эту бесхитростную уловку священника и уводя разговор в другом направлении. — Не такие упрямые, как Кю-а, не такие беспокойные, как Итук, но при этом гораздо более непонятные, чем любое существо, что хоть когда-либо существовало на этом свете. Я сам-то к Йесону не сразу привык, а тут на тебя свалились сразу двое…       — Тогда уж трое, если быть честными, — мужчина старается развивать успех своих неумелых, но вполне удачных шуток, потому становится немного смелее в своих высказываниях. — Точно такую же характеристику я бы мог дать о тебе в первую нашу встречу.       — Я?! — Хиним от удивления чуть было не падает с дивана, чудом удержавшись на его краю — настолько его выбили из состояния равновесия слова священника. То и дело вспоминая, что ему нужно моргать, падший застывает в напряжённой позе на несколько секунд, в изумлении таращась на Хёкджэ, которому от этого взгляда снова захотелось спрятаться под одеялом с головой, что было категорически нельзя сделать. В таком состоянии, излучающем удивление и полное непонимание происходящего, Хиним кажется настолько беззащитным и до непривычности забавным, что Хёкджэ не выдерживает и начинает тихо смеяться, тактично прикрывая рот ладонью. От его негромкого смеха падший словно оживает, переставая изображать из себя статую, и, неловко подобравшись, принимается хмуриться для вида, очевидно, чтобы повеселить Хёкджэ ещё больше.       — Подумать только, да ребята отлично на тебя влияют, — Хиниму определённо хочется поддразнить священника в ответ, хоть тот и делает это гораздо осторожнее, помня о высокоморальном воспитании и принципах мужчины. — Уже и чувство юмора проявляется всё чаще. Такими темпами и вести себя начнёшь, как обычный человек. Что думаешь, Хёкджэ?       — Знаешь, всё-таки я рад, что смог познакомиться с вами, — честно признаётся священник, посмеявшись и убирая руку от своего лица, но не переставая широко улыбаться. — Вы удивительные.       — «Вы»? — как-то смущённо интересуется падший, в жесте неловкости почёсывая свой затылок. — То есть… и я тоже?       — И ты тоже, Хиним, — негромко, но уверенно добавляет священник, не отводя от того своего взгляда. — Особенно ты.       На эти слова Хиним почему-то не просто не отвечает, но даже и спешно заминает ситуацию, торопливо вставая с дивана и отходя обратно к окну, чтобы приоткрыть его и проветрить комнату, впуская свежий воздух и солнечные лучи в помещение. Сделать это ночью падший не мог по одной простой причине — Хёкджэ бы обязательно замёрз, даже кутаясь в одеяло, а этого Хиним ну никак не мог допустить.       Провожая падшего задумчивым взглядом, священник убирает одеяло с ног и встаёт с дивана, размышляя о вчерашних словах Йесона. Несмотря на то, что Хранитель Памяти довольно загадочен и странен в своих высказываниях, его речи навели Хёкджэ на одну достаточно отчётливую мысль — падший не знает другой жизни. Всё то время, которое Хиним существует в качестве падшего, проходило по практически единому сценарию: он посвящал себя падшим, искал помощь у священнослужителей, и корил себя за всё происходящее, особенно в последнее время. Хиним, после того, как Йесон по его просьбе стёр ему память, совершенно позабыл о каких-то простых, житейских вещах, или же специально избавился от воспоминаний такого рода, по каким-то своим личным причинам.       Хёкджэ начинает понимать, что та юношеская незрелость в суждениях и порывистость, что проскальзывают то и дело в словах и поступках падшего — это и есть проявление того позабытого опыта, который был у черноволосого лидера среди себе подобных. Хиним не чувствует себя живым, оттого и ведёт себя как нечто противоестественное, не достойное нахождения в этом мире, и, думая об этом, священнику всё больше хочется помочь ему, как-то встряхнуть падшего и устроить ему «проживание» каких-то простых событий. Хиниму определённо нравилось готовить — от мужчины не укрылось, как падший чуть ли не сиял, когда Хёкджэ пробовал его стряпню, и это несмотря на то, что падшему в принципе не требуется еда, так что он вряд ли готовил для себя, а после первой, неверящей реакции на похвалу священник уверен — Хиниму не удавалось готовить и для патриарха Чхве. Хотя о последнем думать именно в таком ключе хочется всё меньше.       — Ну чтож, раз у меня свободна половина дня, то стоит заняться домашними делами, — проговаривает Хёкджэ, словно намереваясь комментировать каждое своё действие. Хиним, убирая руку от окна, с удивлением косится на священника, и, чтобы не раскраснеться от смущения, мужчина торопливо отводит взгляд в сторону, а затем подходит к шкафу и достаёт из него свои вещи, которые он носил в последнее время под сутаной. Раскладывая вещи на постели на несколько кучек и отделяя светлые вещи от тёмных, Хёкджэ следом достаёт и саму сутану, неторопливо выворачивая часть своего облачения наизнанку.       — Мда, простоват гардеробчик, — протяжным тоном тянет Хиним, любопытно вытягивая шею и наблюдая за тем, что делает мужчина. — Всё чёрное, белое и серое. Тебе не помешали бы какие-то цвета в одежде, Хёкджэ. Хотя бы какие-то тёмные оттенки красного, синего или хотя бы зелёного, раз уж яркие краски не для твоего образа жизни.       — Хорошо, я обязательно учту это, когда отправлюсь по магазинам в поисках нового свитера себе на Рождество, — посмеивается священник, не поднимая головы и занимаясь сортировкой вещей для стирки. Бросая взгляд на сторону с чёрными вещами, мужчина замирает на месте на несколько секунд, обдумывая мысль, только что пришедшую в его голову. — «Он же, в отличие от других падших, может существовать в материальной форме…»       — Эй, ты чего призадумался? — Хиним тут же становится настороженным и подходит к Хёкджэ со спины, что тот совершенно игнорирует, погрузившись в свои мысли, и резко разворачивается, чуть было не врезавшись в падшего нос к носу.       — Ох, я просто… — неуклюже бормочет мужчина, отводя взгляд и определённо нервничая перед тем, как высказать Хиниму своё предложение. — А давай я твой костюм постираю?       — Чего? — падший, который до этого рефлекторно держал священника за плечи, чтобы тот не рухнул от их «столкновения», тут же разжимает пальцы и чуть было не отпрыгивает назад, в полном шоке таращась на мужчину, как будто перед Хинимом сейчас не Хёкджэ, а кто-то из переродившихся падших. — Что? Зачем? В каком это смысле?!       — Ну… я просто подумал… — тихо пытается пояснить Хёкджэ, уже начиная осуждать самого себя за столь необдуманное предложение, которое могло напугать падшего. — Сколько времени ты проводишь здесь в… ощутимой форме. Я бы мог выделить тебе одежду, пока костюм будет сохнуть, так что я подумал, что …       — Вот как, — с неким облегчением выдыхает Хиним и расправляет плечи, заминая своё изумление. — Ну я… окей, спасибо. Выделишь штаны и что-нибудь не свитерное?       — Да, конечно, — священник тут же кивает головой и, старательно скрывая своё ликование, отворачивается к шкафу, чтобы достать из чистых вещей что-то домашнее, что подойдёт падшему и не будет его стеснять. Учитывая то, что Хиним немного выше, чем Хёкджэ, и крупнее в пропорциях, отличаясь более вытянутыми руками и ногами, мужчине приходится покопаться в своих вещах, чтобы найти самые длинные домашние штаны, которые только у него были: тёмно-красные, в спортивном стиле, с завязками в верхней части, которыми священник заставлял их не спадать со своей слишком тонкой талии.       С другой же частью одежды, которую попросил Хиним, образовались небольшие сложности, так как большую часть гардероба Хёкджэ составляют свитера с длинными рукавами и классические рубашки, а ни то, ни другое падшему не подходило. С превеликим трудом священник находит белую футболку с коротким рукавом — вещь, которую он приобрёл в какую-то аномальную жару, так как ходить в рубашке по улице было фактически невозможно, ведь после в соборе промокшая от пота ткань неприятно прилипала к телу мужчины, а это отвлекало его от службы.       — Вот, ты можешь переодеться в это, — произносит Хёкджэ, держа одежду в руках, и поворачивается к подозрительно притихшему падшему, после чего не может удержать в себе изумлённый вопль:        — Господь Всемогущий, ты что делаешь?!       К чему священник оказался не готов, так это к тому, что Хиним настолько воодушевится предложением переодеться и уже снимет с себя костюм, отложив свою одежду к прочей чёрной одежде для стирки. Точнее, к этому Хёкджэ ещё мог быть готов, зная раскованность падшего, но в восприятие священника никак не укладывался тот факт, что Хиним вместе с одеждой снял и своё исподнее, оставаясь полностью обнажённым. Окончательно растерявшись, мужчина не может отвести взгляда от падшего, потому и таращится на него, на краткий миг даже залюбовавшись удивительной молочной кожей Хинима, которая выглядит полупрозрачной и удивительно гладкой… повсюду.       — А что, лишнего белья у тебя не найдётся? — вполне невинно вопрошает падший, даже не подумав прикрыть свой пах от взгляда Хёкджэ, отчего священник тут же заливается краской. Он буквально чувствует, как горят его щёки, а дышать становится всё труднее. Мужчина поднимает дрожащие руки на уровень лица и закрывает себе обзор одеждой, наконец, уводя взгляд в сторону и жадно хватая ртом воздух, чтобы успокоиться и прийти в себя от столь неожиданного поворота событий.       — Я не… я не думаю, что моё бельё тебе подойдёт, — бормочет священник, продвигаясь к дивану мелкими шажками и стараясь поворачиваться так, чтобы Хиним не попадал в поле его обзора. Добравшись до дивана, он тут же поворачивается спиной к падшему, стараясь не выдавать своего волнения, и вытягивает руку назад, чтобы отдать Хиниму выбранную одежду:       — В любом случае… оденься, пожалуйста. И можешь не возвращать, мало ли тебе захочется ещё походить в простой одежде.       — Ладно, спасибо, — падший не скрывает насмешки в своём голосе, отчего священнику становится ещё более неловко, но всё-таки Хиним забирает одежду и, судя по звукам, начинает одеваться, что хоть немного, но успокаивает мужчину. Почему-то мысль о том, что он находится в одном помещении с обнажённым падшим, будоражит помыслы Хёкджэ какими-то совершенно новыми мыслями и желаниями. Старательно дыша полной грудью, священник собирает свои светлые вещи, чтобы начать стирку с них, но не торопится поворачиваться к Хиниму лицом. Мужчина начинает опасаться, что его щёки до сих пор красные, и священнику становится очень стыдно, что он не отвёл взгляд сразу, а с вопиющим для его понимания бесстыдством рассматривал падшего.       Хиним не просто красив в понимании Хёкджэ — он оказался изящно сложен, подобно ангелам, статуи которых священнику доводилось лицезреть, с широкой грудной клеткой и стройным, гладко выбритым телом. Последняя особенность порядком смутила мужчину, так как он не помнил, чтобы падший засиживался в ванной, вдобавок и думать об этом Хёкджэ ещё более неловко, но священник не мог не сравнить увиденное со своим телом, подтянутым, но всё-таки достаточно обросшим. Вместо целого ритуала с бритвой мужчина ограничивается только тем, чтобы убрать щетину в качестве усов и бороды, так как не испытывает желания рассматривать другие части своего тела, чтобы удалить на них волосы. Но Хинима действительно хочется разглядывать, и священник всё никак не может выкинуть увиденное из своей головы.       — И… не мог бы ты просить меня выйти перед тем, как переодеваться? — подрагивающим голосом вопрошает мужчина, собирая вещи с дивана в охапку и робко поглядывая на падшего украдкой, чтобы убедиться, что тот уже оделся. К счастью, на Хиниме уже были штаны, потому Хёкджэ смог повернуться к тому практически без стыда, хоть и стыдливо отводя взор, пока падший натягивает на себя футболку, плотно прилегающую к его торсу.       — Да, без проблем, — усмехается падший, разглаживая низ футболки на своём плоском животе, отчего священник нервно сглатывает, чуть ли не начиная заикаться от неловкости и вновь возросшего чувства стыда. Вдобавок и в комнате становится удивительно холодно, но тут проблема, скорее, в открытом окне, чем в атмосфере, возникшей между Хёкджэ и Хинимом.       — Т-тогда я пойду, — бормочет мужчина, заставляя себя опустить голову и напоминая самому себе, что ему срочно нужно уйти из комнаты и заняться домашними делами, чтобы не думать об увиденном. — Тебе очень идёт белый цвет, честно говоря. Может, тебе попробовать подобрать белую рубашку к костюму? Подчёркивает цвет твоих глаз.       — Да? Правда? — воодушевлённый падший начинает кружиться на месте, как волчок, пытаясь разглядеть себя со всех сторон, за неимением зеркала в комнате. — Белый — это довольно необычно для меня. Но другого от тебя я и не ожидал, честно говоря. Тебе правда нравится?       — Да, тебе очень идёт, — признаётся священник и, неосмотрительно поднимая голову вновь, неподвижно наблюдает за тем, как Хиним пытается рассмотреть одежду на себе, отчего слишком смело улыбается, любуясь этой картиной. Падший выглядит таким уютным и по-настоящему живым, и для этого потребовалось только увлечь Хинима в привычные бытовые дела. — «Неужели разгадка была так близко…»       — Спасибо тебе, — выпаливает падший, остановившись и уставившись на Хёкджэ каким-то новым, радостно-восхищённым и преданным взглядом, словно маленький мальчик, которому подарили щенка, которого он очень хотел, но не смел просить у родителей. — У тебя зеркало было в ванной, да? Я могу посмотреть?       — А… да, конечно, только закину одежду в машинку, — священник начинает часто кивать головой, как будто стараясь вытряхнуть таким образом все смущающие его мысли, а затем, вспоминая о своей запланированной стирке, он неуклюже продвигается к выходу из комнаты под мягкий смех Хинима, двигаясь, как одеревеневший, и бормоча себе под нос:       — Царица Небесная, Святая Матерь Божия, убереги душу мою от греха, ибо моя вина, моя вина, моя величайшая вина…

***

      Спустя некоторое время Хёкджэ разобрался со стиркой и со своим смущением после того, что ему довелось увидеть, и когда его сердце перестало колотиться в бешеном ритме, то мужчина наконец позволил себе приступить к утреннему правилу, чтобы быть уверенным, что его разум и душа не будут отвлекаться ни на что другое.       — Ото сна восстав, к тебе прибегаю, Владыко Боже, Спаситель мой… — негромко молится священник, медленно перебирая бусины чёток и стараясь концентрироваться на привычном для него чувстве долга, но желание достигается с большим трудом — перед глазами то и дело проскальзывает образ Хинима, что невероятно смущает Хёкджэ. Черноволосый священник понимает: подобная зацикленность греховна и неправильна, так как ему приходилось видеть обнажённых людей и прежде, пусть даже во время обучения в армейском курсе, и для Хёкджэ подобные мысли должны быть чужды, так как все прочие люди для него — дети Божьи, вид которых не должен смущать его или привлекать его внимание.       Священник не в силах отрицать очевидного: падший красив до безумия, до прерывистого дыхания, пережимающего лёгкие, и до бешеной тахикардии, как будто выворачивающей сердце наизнанку, чтобы явить миру все внутренности в их самом глубоком понимании. Хёкджэ в определённый момент даже начинает понимать патриарха Чхве, который не сумел устоять перед столь прекрасным падшим и вступил с ним в интимную связь. Со своей стороны священнику даже подумать об этом кажется величайшим грехом, но отрицать, что он правда задумывается о подобном, мужчине бессмысленно, оттого он и проводит время за утренним правилом дольше обычного, надеясь, что длительная и искренняя молитва приведёт его рассудок в норму.       Помимо собственного покаяния за совершённый грех, пусть даже лишь в помыслах, Хёкджэ не забывает о том, что следует продолжать уделять время и молитвам за Йесона, несмотря на то, что Хранитель Памяти ещё не прошёл через исповедь. Чужая душа — потёмки для священника, и он не может быть уверенным, что сероволосый падший не ведёт примерную жизнь католика и не обращается с любовью и уважением к Господу. Вдобавок, с Йесоном он встретится в соборе сегодня вечером, так что сейчас — самое подходящее время, чтобы начать этот нелёгкий путь к прощению и перерождению падшей души.       Притихший Хиним сидит на заправленном диване, не мешая священнику, и внимательно слушает его негромкий и практически спокойный голос, не перебивая и не встревая с комментариями, как он привык. Это отчасти примиряет Хёкджэ с его внутренним осуждающим голосом, хоть и не так определённо, как раньше. Но, так как он обращает внимание на падшего, священник вспоминает об ещё одном своём решении — вымаливать Хинима, и даже против его желания. — «Возможно, эти искушения — это моё испытание, Отче?» — вопрошает мужчина в своей голове, набирая побольше воздуха в лёгких глубоким вдохом. — «Что, если мой путь станет ещё труднее и лукавый ещё больше будет искушать меня, мешая падшим душам достичь перерождения? Нет, я не могу оступаться, ради них…»       — Господи, благослови и помилуй душу Ким Хичоля, — несмело произносит священник, стараясь, чтобы его голос не дрожал от волнения. — Помоги ему избавиться от бед и скорбей, и иметь утешение и радость в Тебе, Подателе жизни…       На удивление, падший не останавливает его до сих пор, хотя от внимания мужчины не укрылось, что Хиним даже немного подобрался, заинтересованно вытягивая шею и вслушиваясь в молитву Хёкджэ с каким-то новым для падшего именем. Священник понимает, что он очень рискует, делая это настолько открыто, но он продолжает верить, что делает доброе дело, и Господь устроит всё так, как необходимо, по Его священной воле. С этими мыслями мужчина и продолжает своё утреннее правило, пока любопытство Хинима не становится чрезмерным.        — А что за Ким Хичоль? — вопрошает падший, ощутимо стараясь не выдавать своей излишней заинтересованности в этом вопросе. — Ты бы сначала Йесоном занялся. Да и я впервые слышу об этом человеке от тебя. Это кто-то из прихожан? Я что-то пропустил на твоей прошлой службе и он нуждается в помощи?       — Не волнуйся, я успею заняться и Йесоном, — мягко отвечает священник, снисходительно улыбаясь, чтобы успокоить Хинима и отвлечь от дальнейшего расследования. — Дай сосредоточиться, пожалуйста.       — Конечно-конечно, — черноволосый падший примирительно поднимает руки, словно разрешая мужчине продолжить, но стоит Хёкджэ, облегчённо выдохнув, вернуться мыслями к молитве за Хичоля, как Хиним начинает нервно ёрзать на месте, явно желая задать ещё несколько вопросов:       — Нет, подожди. И всё-таки, что за Ким Хичоль?       Хёкджэ закусывает губу, поворачиваясь к падшему и лихорадочно думая, как ему стоит ответить, чтобы после его не мучала совесть за вынужденную ложь. Но его немного паникующий, бегающий взгляд и вновь заалевшие от смущения щёки Хиним истолковывает по-своему, потому чуть ли не подпрыгивает на диване, вцепившись рукой в подлокотник:       — Стой. Он тебе нравится, да?       От этого вопроса Хёкджэ начинает волноваться по-настоящему, всё больше задумываясь о том, что ему следует срочно покинуть комнату по какой-либо причине. Но это не будет хорошим вариантом, так как Хиним вполне может последовать за ним, и священнику всё равно придётся как-то объясняться. Правда, благодаря порывистости падшего, Хёкджэ снова лишается необходимости что-то говорить.       — Он определённо тебе нравится, — с какой-то странной усмешкой произносит падший, погрозив мужчине пальцем. — Интересно, кто он такой. Небось, какой-то дурачок, раз не замечает твоих чувств. У тебя же всё на лице написано.       — Ну… — священник, зардевшись, приглаживает волосы за ухом свободной рукой, и старательно подавляет в себе желание широко улыбнуться, так как понимает, насколько Хиним сейчас близок к верному ответу. — В каком-то смысле, да, его можно таковым назвать.       — Ого, ты даже не отрицаешь, — удивляется падший, наклоняя голову набок и пристально рассматривая мужчину. — И позволяешь мне назвать кого-то дураком. Я определённо хорошо на тебя влияю, хоть и не во всём. Ты слишком невинный и мгновенно смущаешься и пугаешься от любого действия.       — О чём ты говоришь? — Хёкджэ поправляет свои круглые очки, спадающие с переносицы, и хмурит брови, не скрывая, что его начинает настораживать тематика разговора. — Я просто…       — Поцелуй меня, — Хиним перебивает его, в своей привычной манере, отрывисто и уверенно, скрещивая при этом руки на своей груди в жесте высочайшей степени сомнения. — Просто в качестве доказательства. Или подобное слишком страшно для тебя?       Несколько секунд священник оторопело рассматривает падшего перед собой, не зная, что ему предпринять. С одной стороны, предложение Хинима слишком странно и необязательно для исполнения, но при этом Хёкджэ хочется доказать, что он вовсе не трус, каковым мужчину могут посчитать. — «В поцелуе ведь нет ничего такого, Отче», — лихорадочно рассуждает мужчина, снимая свои очки и складывая их за дужки. — «Это всего лишь жест проявления братской любви, ведь все мы — дети Твои…»       Держа чётки в одной руке, а очки — в другой, Хёкджэ, стараясь не потерять последние крупицы уверенности, быстро подходит к падшему, который, поднимаясь с места, испытывающе и с заметным интересом наблюдает за священником. — «Это ничего не значит, это ничего не значит», — убеждает себя мужчина, стараясь думать о том, что в этом жесте нет ничего особенного и возмутительного, но всё равно Хёкджэ становится очень жарко от мыслей, которые наполняют его разум. — «В этом же нет греха, Господи, но почему мне так неловко…»       Священник видит, что Хиним открывает рот, чтобы как-то ехидно прокомментировать ситуацию, и, опережая его, мужчина тянется вперёд, привставая на носки, и коротко мажет губами по щеке падшего. Хиним застывает на месте, определённо не ожидая такого от него, а черноволосый священник тут же отстраняется и, опуская голову, торопливо надевает свои очки, чтобы занять неловкую паузу.       — Ого, — падший не смеётся, но его голос слишком протяжный, что Хёкджэ готов расценить как старательно скрытое снисхождение. — Ладно, беру свои слова обратно. Твой Хичоль не будет ревновать?       — Я просто доказал тебе, что я не трусливый, а целомудренный, — спокойно поясняет священник, находя в себе силы снова посмотреть на падшего. Он старается держаться достойно, практически не думая о том, насколько приятная и гладкая кожа у Хинима, точно шёлк, но при словах о ревности Хёкджэ становится слишком неловко. Мужчина не уверен, но ему начинает казаться, что все эти расспросы Хинима происходят только потому, что тот… — «Ревнует?» — проскальзывает мысль в голове священника, отчего тот рефлекторно хватается свободной рукой за низ своего свитера, оттягивая его вниз, словно ему становится неуютно от этого. — «Но с чего бы ему меня ревновать….»       — Ну, я же говорил, — тихо фыркает Хиним, истолковывая молчание Хёкджэ так, как ему кажется более логичным. — Открою тебе один секрет. Когда люди говорят: «Поцелуй меня», они подразумевают поцелуй в губы. Но не бойся, я никому об этом не расскажу, а то наверняка и поцелуй в щёку ты сочтёшь чуть ли не изменой и страшным грехом, верно?       — Ох… чтож, я теперь буду знать, — кротко улыбается священник, решая закончить это неловкое утро на такой умиротворённой ноте, чтобы можно было уйти на кухню и, занимаясь приготовлением завтрака, обдумать всё произошедшее в одиночестве. Но Хиним не даёт ему повернуться и уйти, так как мягко, но настойчиво хватает мужчину за плечо, разворачивая его к себе.       — Суть не в том, что ты теперь знаешь об этом, Хёкджэ, — улыбка падшего приобретает некий зловещий оттенок, от которого священник уже порядком отвык, и отчего мужчине определённо становится не по себе. — Возникает совсем другой вопрос: попросишь ли ты теперь сам о поцелуе у других людей, зная, что на самом деле они сделают?