Protege moi.

      Тревоги Хёкджэ развеялись сами собой буквально тем же вечером: падший возвратился к нему домой, когда священник уже начал было беспокоиться о том, что Хиним не сдержит своё слово и уйдёт навсегда. Позвать падшего мужчина не осмелился, так как собственное состояние продолжало волновать его — ни через полчаса, ни через час и более Хёкджэ так и не ощущал ни слабости, ни упадка сил и желания уснуть и хорошенько отоспаться после всего произошедшего. Священник, как будто совсем наоборот, чувствовал, что он бодр, как никогда, тело наполнено энергией и приятной теплотой, отчего помыслы Хёкджэ о других словно обретают совершенно новую силу, так как ему хотелось провести ночь в непрерывной молитве, что, к его незначительному, но всё-таки ощутимому сожалению, Хиним не позволил.       — И знать не желаю, что ты там придумаешь себе в отговорки, — бурчит падший, чуть ли не силой заталкивая священника под одеяло, край которого он откинул для своего удобства. — Все благодарности Богу и все вопросы завтра. Он поймёт, а я не хочу, чтобы ты снова чувствовал себя плохо.       — Но я правда хорошо себя чувствую… — Хёкджэ робко пытается возражать, но удаётся ему это из рук вон плохо, особенно во время того, как его настойчиво запихивают под одеяло, крепко держа за запястье. — Хорошо-хорошо, я ложусь, только отпусти, Хиним!       При его вскрике падший тут же отскакивает от него, с лихорадочным блеском в глазах начиная спешно осматривать мужчину на расстоянии пары шагов, явно пытаясь понять, не сделал ли он больно Хёкджэ. Конечно, запястье падший немного передавил, но священник решает не трогать эту руку и не выдавать дискомфорта, чтобы Хиним не счёл себя виноватым, ведь… — «Ведь он ненарочно, Отче…»       — Я тебя услышал, — примирительно произносит мужчина, опираясь о диван другой рукой и ёрзая на диване, чтобы устроиться поудобнее. — Видишь? Я ложусь. Не нервничай так, хорошо?       Хиним продолжает таращиться на священника, не моргая и пристально наблюдая за ним, так что Хёкджэ принимает решение не нервировать падшего лишний раз — и лечь спать. Такие мысли у мужчины возникают не случайно: священник довольно часто спешил в том, чтобы переубедить Хинима, порой не замечая, что принуждает падшего к смене мнения, не предоставляя Хиниму то, в чём нуждается любой человек — время. — «Возможно, утром он объяснит своё поведение… Помилуй его, Отец Небесный, ибо он не даёт себе отчёт в том, что делает…»       — Всё, я лёг, видишь? — тихо продолжает говорить священник, устраиваясь на диване на боку, лицом к Хиниму, и укрываясь одеялом получше. — Я буду отдыхать. Ты можешь выключить свет, пожалуйста?       — А? — от неожиданной просьбы падший вздрагивает, словно оживая, и оглядывается в тускло освещённой комнате, не сразу понимая, что ему сказали. — Свет? Да… Конечно, сейчас.       Хёкджэ не торопит Хинима, так как понимает, что за этот вечер падший пережил слишком много неожиданных и новых для него моментов, вдобавок тот безумно волнуется из-за того, что священнику может стать плохо после того, как все падшие, о которых они вдвоём заботились, наконец-то получили прощение и перерождение их душ, ведь Хёкджэ с каждым разом переживал освобождение от приписанных грехов каждого падшего всё тяжелее. Сейчас же священник сам не понимает до конца, почему он чувствует себя, как обычно, и даже лучше, чем прежде, а если это мужчина не может объяснить и сам, то что остаётся Хиниму, который старается поддерживать и оберегать Хёкджэ?       Священник продолжает молчать, наблюдая за тем, как падший, постоянно оборачиваясь на него, доходит до выключателя и резко щёлкает им, погружая комнату в полумрак, так как теперь свет проникает лишь с улицы, от фонаря, расположенного близко к окнам. Хёкджэ как можно тише ворочается на диване, пытаясь незаметно растереть передавленное Хинимом запястье, и пропускает тот момент, когда падший оказывается слишком близко к нему, даже ближе, чем на расстоянии вытянутой руки.       — Больно? — тихо спрашивает Хиним, садясь на полу перед диваном, и уже гораздо аккуратнее берёт мужчину за руку, проводя ледяными пальцами по его запястью и придирчиво осматривая красные следы, что постепенно начинают бледнеть. Хёкджэ уверен, что он не сможет солгать падшему, но и сказать правду попросту не получится — Хиниму и без того проблем хватает, чтобы ещё и из-за этого переживать. Но сказать что-то необходимо, так как вид притихшего падшего всё больше беспокоит мужчину.       — Хиним, ничего страшного, правда… — отвечает священник, наблюдая за тем, как падший предельно осторожно закатывает рукав его домашнего свитера, а затем подаётся ещё ближе, касаясь побаливающего запястья своими губами, чем окончательно путает мысли в голове Хёкджэ. Мужчина со свистом втягивает воздух приоткрытым ртом, не зная, что ему следует сделать сейчас и что сказать, чтобы вокруг не витала эта атмосфера сжигающего стыда и неловкости. — «Отец Небесный, что же это происходит…»       — Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен, — глухо признаётся падший, приподнимая голову, чтобы посмотреть Хёкджэ в глаза, как будто не замечая, как он смущён. — Наконец-то они все свободны от этой, казалось, вечной пытки. Теперь я могу быть спокоен.       Священнику, безусловно, приятна похвала Хинима, но он не может забывать о том, что во всём достигнутом практически нет его заслуг. Все падшие сами были готовы сотрудничать, охотно шли на контакт и сами просили у Господа прощения для своих душ. Также сам Хиним во многом поспособствовал тому, что произошло, и, разумеется, всё было достигнуто по милости Господа, и обо всём этом Хёкджэ не посмеет забыть. — «Но как пояснить всё это Хиниму, когда он выглядит таким усталым?..»       — Господь милостив, Хиним, — мягко напоминает мужчина, положив другую руку поверх холодных пальцев падшего, успокаивающе поглаживая их. — И ты хорошо позаботился о них. Я рад слышать, что для них всё закончилось благополучно. Ты же расскажешь мне, когда они появятся в этом мире, правда? Мне же можно это знать?       — Тебе? — Хиним чуть было не поперхнулся от удивления, недоверчиво таращась на священника и поражаясь его вопросам. — Тебе можно всё, что только пожелаешь. Разумеется, я всё тебе расскажу и даже покажу их. Но я не могу знать, когда именно это произойдёт. Пока их в настоящем мире нет, но они уже и не между мирами. Они там, куда мне доступ закрыт, так что мы можем лишь ждать.       — Мне правда можно всё, что только пожелаю? — не выдерживает Хёкджэ и осторожно уточняет, надеясь, что он не ослышался. Мужчина старается не продумывать свой план детально, чтобы Хиним не распознал его раньше времени, потому приходится действовать по наитию, пользуясь тем, что падший посмеивается над ним, возвращаясь в привычное расположение духа. — И даже помолиться за твою душу?       Вопрос ставит Хинима в тупик, так как его хриплый и самоуверенный смех быстро прекращается: падший затихает и внимательно всматривается в глаза священника, словно пытаясь прочитать его, как открытую книгу. Хёкджэ изо всех сил старается не паниковать и думать о насущной проблеме более глобально, чтобы не выдать то, как много он знает. Священник понимает, что его желание — не тайна для Хинима, но о том, что Хёкджэ рассказал Хранитель Памяти, падшему по-прежнему лучше не сообщать. — «Если он разозлится на меня… кто успокоит его и поддержит, Господи...»       — Давай не сейчас, — отвечает падший после длительной паузы, явно чувствуя себя неуютно. — Сейчас мой ответ будет слишком категоричен, а новой ссоры я не желаю. Может быть, когда-нибудь… но не сейчас. Пока я ни о чём другом не могу думать, понимаешь?       Хёкджэ с облегчением вздыхает, согласно качая головой. В поведении Хинима он видит отражение себя, ту самую последнюю крупицу терпения, когда мужчина еле сдержался, чтобы не прогнать падшего из собора после устроенной с Йесоном драки, но и остаться священник его тоже не попросил — Хёкджэ тогда выразился вполне конкретно и ясно, о том, что у него нет сил принять верное решение, а неверное мужчина выбрать себе не позволит и обязательно будет сожалеть о нём, если всё-таки ошибётся, и Хиним сейчас ведёт себя точно также. С точки зрения Хёкджэ, такое признание стоит уважать. — «Ведь «может быть» это же не значит его прежнее «нет»… ведь так, Отец Небесный?»       — Да, я понимаю тебя, — решается ответить мужчина, наконец, чувствуя некое упрощение своих запутанных тайн, пусть и не его собственными силами. — Для меня уже важно, что ты не сказал сразу «нет». А остальное вполне может подождать, пока ты не будешь готов. Я не собираюсь давить на тебя в этом вопросе, больше нет.       Хиним определённо не ожидал такого ответа от Хёкджэ, что постоянно твердил ему о важности спасения души, и, в особенности, о необходимости желания этого спасения, так что священник даже не удивляется тому, что падший затихает, обдумывая услышанное. Мужчина понимает, что сейчас он не готов оставить Хинима в одиночестве, на том твёрдом холодном подоконнике, как отшельника, потому Хёкджэ отодвигается назад, к спинке дивана, и тихо произносит, стараясь, чтобы его голос не задрожал:       — Знаешь, я думаю, что нам обоим нужно хорошо отдохнуть сегодня. Места на диване много, так что ты вполне поместишься, как и раньше… если хочешь, конечно.       — Ты хочешь, чтобы я снова полежал с тобой, пока ты спишь? — уточняет Хиним, оглядывая диван и, в особенности, смущённого мужчину перед собой. — Ты в этом уверен?       — Я помню, что обычно ты не нуждаешься во сне, но… может, после всех этих испытаний и переживаний ты сможешь отдохнуть? — предполагает Хёкджэ, старательно убеждая самого себя, что в его предложении заключено лишь беспокойство за падшего, что, в целом, получается довольно плохо, но признаваться самому себе священник в этом не собирается. — Я был бы очень рад, если у тебя вдруг получится. Да и ты сам говорил, что тебе так… спокойнее.       — Чтож, тоже верно, — после некоторых раздумий всё-таки соглашается Хиним, как будто не обращая внимания на то, как на последних словах голос мужчины всё-таки дрогнул, и поднимается на ноги, чтобы присесть на самый край дивана, медленно и неторопливо, не сводя со священника, кутающегося в одеяло, своего тёмного взгляда. — Хорошо, давай так и поступим.       Хёкджэ снова кивает, не зная, что ещё добавить к этим словам, и аккуратно отгибает край одеяла, чтобы падший мог лечь, чем Хиним незамедлительно пользуется, устраиваясь на диване, лицом к мужчине. Священник не совсем уверен, что сейчас он находится в здравом состоянии собственного рассудка, но оставлять падшего наедине с его мыслями в такой момент Хёкджэ попросту не посмеет, потому мужчина продолжает уверять самого себя, что в его беспокойстве нет никакого греховного умысла. — «Ему тоже требуется отдых, Господи… Пусть его душа наконец обретёт покой, когда падшие души по Твоей милости получили прощение…»       — Ты думаешь слишком громко, — тихо бурчит падший, потираясь щекой о подушку и закрывая глаза, чтобы, возможно, не смущать священника ещё больше. — Я же сказал: все благодарности и просьбы утром. Я ещё не принял окончательное решение, так что не вынуждай меня снова передумать.       — Да, конечно, я прошу прощения за это, — Хёкджэ чуть улыбается, с мягкостью и удивительным спокойствием наблюдая за Хинимом, что на диване выглядит, как обычный спящий человек, а после, поддавшись порыву, мужчина осторожно придвигается ближе и робко кладёт руку на холодную талию падшего, едва ощутимо касаясь её через свою же белую рубашку, которую он сам и выделил Хиниму. Опасаясь, что падший снова начнёт задавать вопросы, на которые у него не окажется ответа здесь и сейчас, Хёкджэ зажмуривает глаза, придвинувшись ещё немного. Он старается не смущаться того, что Хиним так близко, ведь они лежат так далеко не в первый раз, и ничем плохим подобные ночи не заканчивались, если быть совсем честными. Конечно, наутро священнику вновь станет очень стыдно за свои несдержанные помыслы, но сейчас он об этом не задумывается. — «Сейчас ему так нужна поддержка… я чувствую это».       Неожиданно для себя, Хёкджэ начинает испытывать непривычно быстро возникшее желание крепко уснуть, провалившись в сон. Он прекрасно помнит, что в подобных ситуациях был замешан падший, что усыплял мужчину порой даже без его согласия. Тогда это казалось чем-то странным и неловким, но сейчас священник даже рад этому: Хиним не будет и дальше вслушиваться в его эмоциональные мысли, так что риск того, что падший снова найдёт для себя повод вволю пообвинять себя во всех смертных грехах, практически минимален. Практически, потому что не от всех тревог Хёкджэ может найти выход для Хинима. Вернее, выход уже есть, и он совсем рядом, но пока падший не может протянуть к двери руку, а священник не может больше подталкивать Хинима в нужную сторону. — «Хватит сопротивления и борьбы между нами. Он столько ждал, пока все ребята получат прощение их грехов… так неужели у меня не хватит сил, чтобы подождать столько, сколько он сочтёт необходимым?» Додумать эту мысль мужчина не успевает, так как дремота уже практически завладела им, расползлась по организму, сплетая паутину из сонных ветвистых дорожек, соединяющихся в единую картину. Ответ, который Хёкджэ ищет — практически в его руках, но чего-то не хватает, и священник постарается узнать, чего именно, но только после того, как они хорошенько отдохнут.       — Доброй ночи, Хиним, — успевает пробормотать мужчина, а после его разум опустошается от лишних мыслей, и священник засыпает, провалившись в сети уже окутавшего его сна. Последнее, что Хёкджэ помнит — его спины крайне бережно касаются холодные пальцы падшего, пожалуй, даже мягче, чем прежде.

***

      Поутру, когда священник просыпается ещё до звонка будильника, он чуть было не забывает, что спал на диване не один, потому мужчине едва хватает выдержки не забарахтаться под одеялом от вида того, как близко рядом с ним лежит падший. После такого крепкого сна Хёкджэ совершенно позабыл о том, что он сам предложил Хиниму отдохнуть рядом с ним, так что, пока падший не заворочался, у мужчины есть немного времени, чтобы привести мысли в порядок.       Что удивительно, Хиним до сих пор не открыл глаза и не брякнул какую-нибудь из своих шуточек, к которым священник так привык. Мужчина помнит, как падший притворялся спящим, также ясно, как будто это произошло вчера: Хиним сидел на подоконнике и нисколько не выдавал ни единым движением, что он не спит, позволяя Хёкджэ укрыть его пледом. Священник проживает тот момент в памяти вновь, не испытывая никакого чувства раздражения — он с самого начала не злился на падшего за эту маленькую выходку, так как Хиниму нужно было о многом подумать тогда. Вот и сейчас Хёкджэ не торопит падшего, лежащего перед ним, так как до будильника у них есть ещё немного времени. К тому же, мужчина не отрицает возможности, что Хиним наконец-то… уснул?       — «Господь Всемогущий, если он правда спит, то это один из величайших Твоих даров, не иначе», — священник не может не обратиться к Господу в своих мыслях, так как по-другому он попросту не умеет — вера сопровождает Хёкджэ с самых малых лет, и без неё он себя совершенно не может представить. По крайней мере, даже после столь ярких мыслей Хиним продолжает лежать неподвижно, лишь своим глубоким дыханием выдавая, что он действительно живой, если падшего вообще можно таковым назвать. Хёкджэ наблюдает за расслабленным выражением лица Хинима, и понимает, что таким мужчина не видел его уже очень давно. Наконец-то падший может позволить себе подумать о чём-то личном, так как наверняка мысли Хинима занимали только другие падшие — и патриарх Чхве, наверняка. При мысли о Шивоне священнику становится неуютно: ему начинает казаться, что это практически неподвижное забытие вдвоём на одном диване — серьёзный грех, который просто так не искупить. Мужчина думает о том, что падший рассказал ему далеко не всё о том, что происходило с патриархом, когда тот был как Хёкджэ — обычным священником. Священник всегда старается быть крайне тактичным к тайнам других, но почему-то именно этот секрет, который Хранитель Памяти ему не раскрыл, а сам Хёкджэ спросить так и не отважился, беспокоит его всё больше. — «Неужели это очередное искушение?..»       Мужчине уже следует подняться с дивана, чтобы отправиться в ванную комнату и заняться утренними водными процедурами, но мысль о том, что как только он заворочается, то Хиним тут же проснётся, не покидает его. Хёкджэ был бы просто счастлив, если падшему захотелось бы вздремнуть на его диванчике хотя бы один день, пока сам мужчина будет в соборе, но любому, кто хоть немного знает Хинима, станет ясно, что это невозможно — падший слишком сильно опекает священника, так что одного его на улицу Хиним не выпустит.       Под взглядом Хёкджэ голова падшего словно становится тяжелее, так как Хиним едва заметно придвигается ближе, расслабляя мышцы шеи и устраиваясь на подушке поуютнее. От этого жеста мужчина застывает на диване в скованной и даже зажатой позе, боясь даже дышать, чтобы не потревожить падшего. — «Неужели он и правда спит, Господи?..»       Но долго эта идиллия продолжаться не может, так как будильник Хёкджэ вот-вот зазвонит. Решая самостоятельно разбудить падшего до этого момента, мужчина медленно протягивает руку к лежащему рядом с ним Хиниму и тёплыми подушечками пальцев проводит по его лбу, как будто пытаясь прибрать эту густую чёрную чёлку, что постоянно лезет падшему в глаза. Хёкджэ полагает, что от малейшего прикосновения Хиним тут же подскочит на диване и откроет глаза, но падший так и продолжает лежать, не придвигаясь, но и не отстраняясь от таких прикосновений. И именно этот факт развевает малейшие сомнения священника — Хиним не спит.       — Ты же не спишь, правда? — шёпотом спрашивает мужчина, не отдёргивая руку и продолжая неспешно перебирать волосы падшего, даже когда тот, продолжая лежать неподвижно, открывает свои глаза и смотрит на священника. — Ты так и не смог отдохнуть?       — Ну, это с какой стороны посмотреть, — отвечает Хиним после небольшой паузы, не мешая Хёкджэ прикасаться к его волосам. — В целом, я так и думал, что уснуть у меня не получится. Не первый день между мирами брожу всё-таки.       От услышанного священник лишь коротко кивает, стараясь не выдавать того, что он немного расстроен. Конечно, мужчина волнуется о падшем, так что если бы Хиниму действительно удалось поспать, то Хёкджэ бы очень обрадовала эта новость. Но не всё на этом свете можно получить, лишь захотев этого. — «На всё Твоя воля, Господи…»       — Но знаешь, — продолжает говорить падший, задумчиво хмыкая, пока он наблюдает за тем, как священник поспешно начинает вслушиваться в то, что говорит Хиним. — Хоть мне и не удалось побыть в бесплотном состоянии, так как ты сразу начинал ворочаться во сне… но я чувствую себя хорошо, как будто духом бродил по свету пару дней, не принимая видимый для простых смертных облик. Это странное состояние, честно говоря.       — Ты не разыгрываешь меня? — мужчина приподнимается на диване, опираясь руками и уже явно позабыв о том, что вечером падший пережал ему запястье, так как никакого дискомфорта Хёкджэ не ощущает. — То, что ты сказал — это правда? Ты же говоришь это не для того, чтобы я успокоился, верно?       — Да за кого ты меня при… — Хиним уже привычно начинает ворчать, как будто надувшись на священника из-за того, что тот заподозрил его в обмане, но спустя несколько секунд, за время которых падший обдумывает то, что говорил Хёкджэ, лицо Хинима приобретает настолько обиженное и в то же время удивлённое выражение, что мужчина не может сдержаться — и широко улыбается, старательно подавляя свои тихие смешки. Теперь Хёкджэ понимает, что имел в виду Хиним, когда говорил, что у священника зачастую все мысли написаны на лице, так как вид изумлённого падшего мужчина мог бы охарактеризовать как «А что, так можно было?». Но при этом, несмотря на обстоятельства, Хёкджэ очень надеется, что Хиним не воспримет эту лазейку как призыв к действию, хотя если у падшего снова появятся свои тайны, то это снимет часть тяжести с души священника, ведь он до сих пор не может признаться Хиниму в том, что Хранитель Памяти поведал о норовистом падшем. Но, безусловно, винить себя в умышленном обмане мужчина не перестанет — он убеждён, что совершает грех, утаивая свои знания от Хинима, но при этом священник понимает, что пока другого выхода у него нет. — «Помилуй меня, грешного, Отец Небесный, но сейчас я не могу иначе… как я смогу поддержать его, если после того, как я раскрою свой обман, он оставит меня и, возможно, никогда не простит?..»       — На самом деле, я очень рад слышать, что ты хорошо себя чувствуешь, — отвечает Хёкджэ, решая срочно сменить тему, пока Хиним в своих возможных умозаключениях не дошёл до чего-то, что объяснить без последствий священник не сможет. — Мне уже нужно вставать, так что…       — Понял, поставлю чайник и сэкономлю тебе пару минут времени, — посмеивается падший, решая, судя по всему, хорошенько потянуться перед тем, как встать с дивана, так как Хиним перекатывается на спину и запрокидывает руки за голову, довольно фыркая, когда ему удаётся вытянуться во весь рост. Священник же продолжает смущённо улыбаться, наблюдая за таким уютным и простым поведением падшего, что прервать его было бы слишком жестоко и неправильно. Мысль о том, что Хиним может и привыкнуть к простой жизни без извечных тревог за ребят, не покидает священника, но он решает обдумать её немного позже, так как насладиться покоем им обоим удалось лишь на те краткие секунды, пока оглушительный писк будильника не прерывает эту идиллию. Приходится вспомнить о насущных делах намного раньше, чем хотелось, но Хёкджэ не жалуется, ведь всё в этом мире происходит по воле Господа.       В ванной же, когда священник, спустя двадцать минут, заканчивает с водными процедурами, то протирает лицо полотенцем, после чего, откладывая его, внимательно смотрит на своё отражение. По сравнению с последними днями, Хёкджэ выглядит более оживлённым и здоровым, прямо как в самом начале своего пути в качестве священника. Придирчиво оглядывая себя, мужчина не может удержаться от соблазна, чтобы не использовать тот взгляд, которым Хиним одарил его, и прикладывает руку к своей груди, как будто пытаясь прикоснуться к сияющей искре где-то глубоко внутри него. Хёкджэ крайне удивляет то, что его душа становится гораздо чище и светлее, как будто на прощание Хранитель Памяти решил почистить её от липкой черноты, сделав это так незаметно и осторожно, что священник даже не понял, как и когда это случилось. Пожалуй, это — самый логичный вариант, который приходит в голову мужчины, так как тот вспоминает о том, сколько дурного он совершил в последние дни, и сколько продолжает скрывать до сих пор. — «Ведь это Йесон сделал, верно?»       — Чего призадумался? — позади раздаётся насмешливый голос падшего, после чего Хиним, не раздумывая, как и всегда, попросту обнимает священника со спины, мягко устраивая холодные руки на его талии, и опирается подбородком о его плечо, заглядывая в зеркало, чтобы проследить за направлением взгляда мужчины. — Тебя что-то беспокоит?       — Я… не совсем понимаю, что с моей душой, — признаётся Хёкджэ, оглядывая искорку, которая виднеется недалеко от области сердца, и убеждая себя, что он не двигается именно поэтому, а не потому, что падший так близко, что священника невероятно смущает, до розоватого румянца на щеках и учащённого сердцебиения, как будто сами внутренности начинают трепетать от волнения. — Прежде она не была… такой.       По холодному, скользящему по шее священника дыханию Хёкджэ понимает, что Хиним переступает с ноги на ногу, чтобы получше оглядеть его душу и понять, что беспокоит мужчину. Одна рука падшего соскальзывает с талии священника, но только для того, чтобы Хиним мог коснуться ладонью груди Хёкджэ и, не погружая её сквозь тело, лишь мягко прислонить руку и закрыть ей сияние, исходящее от крохотной искры. Мужчина тут же замолкает, чтобы не отвлекать падшего, так как полагает, что тот хочет выяснить, что происходит — и, в какой-то мере, он не ошибается.       — Ты излечился, — с плохо скрываемой радостью сообщает Хиним, когда наконец решает ответить священнику. — Спасал ребят — и помогал этим себе и своей душе. Такие поступки не проходят бесследно, Хёкджэ. Вот только…       — «Вот только» что?.. — тихо вопрошает мужчина, понимая по сосредоточенному взгляду падшего, что ответ на волнующий его вопрос может не понравиться священнику, так как он абсолютно не нравится самому Хиниму.       — Есть у тебя на душе ещё одно тёмное пятно, — поясняет падший, удручённо покачивая головой и, отпуская Хёкджэ, отходит назад, нахмурившись и продолжая смотреть на священника через отражение в зеркале. — И его я не могу убрать, и прочитать тоже. Одно я только знаю — именно оно говорит, что ты всё ещё несчастлив. Но из-за чего — мне неведомо. Тебе, я так полагаю, тоже.       — Несчастлив? — Хёкджэ испуганно вздрагивает, тут же поворачиваясь к падшему и принимаясь растирать свои руки, как будто ему стало холодно после, казалось бы, привычных прикосновений от Хинима. — Но ребята смогли получить прощение и исцеление от своих грехов, и я очень рад этому, и…       — Ты рад, но не счастлив, — вздыхает падший, пожимая плечами. — И мне это совсем не нравится. Но не волнуйся, я постараюсь выяснить, что к чему.