Protege moi.

      — Хичоль, — неожиданно произносит Хиним следующим вечером, отчего Хёкджэ, только закончивший своё вечернее правило, чуть было не подпрыгивает от неожиданности, едва не выронив тёмные чётки, которые до этого он неспешно перебирал в своих руках. Священник испуганно оборачивается на падшего, что сидит на диване и сосредоточенно рассматривает мужчину, больше ничего не говоря. От этого Хёкджэ становится так неловко, что он начинает нервничать. — «Он же не…»       — Ч-что такое? — голос священника предательски подрагивает, но мужчина торопливо прокашливается и убирает чётки на стол, надеясь, что падший ввиду своей задумчивости не придаст этому большого значения. — Почему ты снова вспомнил его?       — Я не переставал думать о твоей душе, — признаётся Хиним, пожимая плечами, после чего он закидывает ногу на ногу и едва покачивает стопой, словно это действие помогает ему отвлечься. — Раз я не могу разглядеть это пятно и выяснить причину… что, если дело в нём? Может, эта чернота из-за него?       — С чего ты это взял? — Хёкджэ нервно делает пару шагов в сторону окна, так как ему неожиданно становится душно в этом тёплом свитере, и уж тем более в этой комнате, наедине с падшим и его вопросами. Добираясь до подоконника, мужчина резким движением открывает створку окна и глубоко вдыхает холодный осенний воздух полной грудью, точно пытаясь отвлечься от испытывающего взгляда Хинима.       — Ну, я просто так подумал, — отвечает падший за спиной священника, не подходя ближе и явно оставаясь на месте, по неведомым для Хёкджэ причинам. — Йесон спрятал его от меня, по каким-то вашим личным причинам. Я не искал его с тех пор, но… может, потому я и не могу распознать причину?       — Нет… не думаю, что дело в нём, — робко возражает мужчина, выглядывая на улицу и оглядывая освещённый фонарями переулок, такой пустой и безлюдный, как и всегда. — Он хороший человек, и он не причинит вреда моей душе. Скорее всего, всё дело в каком-то моём личном грехе, который я ещё не распознал в себе. Но не волнуйся, я со временем выясню, что это значит, и…       — Хёкджэ, — Хиним уверенно перебивает священника, слишком резко оказываясь за его спиной, и придерживает мужчину за локоть, разворачивая того к себе, чтобы их взгляды встретились, что в очередной раз смущает задумавшегося было Хёкджэ. — Мне нужно тебе сказать кое-что ещё.       — Да? — мужчина тут же выбрасывает из головы интерес падшего к некоему Хичолю, так как разговор переходит в другое русло и опасения священника не сбываются — Хиним до сих пор не раскрыл такой очевидный обман Хёкджэ и Йесона, который они практически и не маскировали никаким образом, держа прямой ответ на самой поверхности вопроса падшего. — Что ты хочешь мне сказать?       Хиним не отвечает сразу, придвинувшись ещё ближе, отчего Хёкджэ приходится следом отступить назад, практически вжимаясь в край подоконника, так как только это поможет ему не запаниковать окончательно и бесповоротно, ведь с Хинимом никогда не знаешь, чего можно ожидать. Вдобавок и тёмный взгляд падшего, вновь одетого в домашние вещи Хёкджэ, снова кажется удивительно серьёзным и сосредоточенным, словно Хиним принял сейчас какое-то очень важное решение. — «Что же он снова удумал, Господи?..»       — Я не умею молиться, — глухим голосом произносит падший, не отводя от священника своего взгляда и наблюдая за тем, как тот согласно кивает, не отрицая довольно очевидной вещи, после чего Хиним продолжает:       — И вряд ли я когда-нибудь научусь делать это так, чтобы это не звучало заученно. В общем, как делаешь ты. У тебя это происходит настолько искренне и по-настоящему, что тебя слышат и отвечают. Я никогда не видел ничего подобного.       — Хиним, к чему ты клонишь? — мужчина мягко пресекает напрасную похвальбу в его адрес, так как не видит в своей молитве ничего особенного. — «Я грешен, и это — великая милость от Господа, что Он услышал нас, когда падшие так нуждались в прощении их грехов…»       — Ясно, ты, как и всегда, считаешь иначе, — усмехается Хиним, не переставая наблюдать за замявшимся священником, но не пытаясь его укорить своими словами. — На самом деле, я не думаю, что Бог когда-нибудь меня простит. Но я продолжаю думать о том, как часто я обижал тебя и причинял тебе боль, когда запрещал делать то, что так желает твоя добрая душа. После того, что ты сказал мне недавно, я много думал об этом, честно говоря. Наверное, я вёл себя неправильно.       — Хиним, я же столько раз говорил тебе, что ты не обижал меня, — священник вздыхает, начиная понимать, почему падший был так задумчив, когда сидел на диване. — Мне с самого начала следовало уважать твоё мнение, но в вопросах веры я оказался довольно… навязчив, хоть Ёнун и говорил обратное. С тобой я не был так осторожен, как с другими, и мне стоит попросить у тебя прощения за это…       — Хёкджэ, да помолчи ты хоть минуту! — Хиним коротко рычит и резко притягивает мужчину к себе за плечи, уверенно обнимая его за талию и практически вынуждая того замолчать из-за неловкости и неожиданности происходящего момента, пока падший уже более спокойным и размеренным тоном негромко продолжает говорить около уха священника:       — Я останусь верен себе. Я не буду просить тебя молиться за меня, но… я и не буду больше запрещать тебе этого. Ты волен делать всё, что только пожелаешь.       — Подожди, — Хёкджэ, не понимая, что именно задумал падший, упирается руками в его торс и с силой отодвигается от него, чтобы взглянуть в глаза Хинима, как будто от этого ситуация станет понятнее. — Ты не шутишь сейчас? Ты правда хочешь этого?       — Если ты всё ещё этого хочешь, то я не буду возражать, — негромко поясняет падший, едва ощутимо сжимая холодными пальцами края свитера священника в области талии, отчего мужчина вздрагивает, так как ощущает это прикосновение своей кожей. — Только не трать на это так много времени, как на остальных, хорошо? Мне не по себе от одной только мысли, что ты начнёшь истощать себя из-за меня. Я не смогу простить себя за это, ты же понимаешь, правда?       Безусловно, Хёкджэ понимает, так как именно понимать Хинима он учился далеко не один день. Более того, священник продолжает учиться пониманию, практически ежедневно, раз за разом, с каждым новым разговором с ним. Мужчина полагал, что он достаточно терпеливый и сопереживающий человек, но падший за всё это время раздвинул для Хёкджэ все границы в этом вопросе, показав, что священнику нужно ещё многому учиться. — «Напрасно я возгордился и чрезмерно хорошо думал о себе», — корит себя священник, не торопясь комментировать такие важные слова Хинима. — «Он продолжает указывать мне на мои недостатки, на то, чему мне ещё стоит научиться. Воистину велик Твой замысел, Отец Небесный…»       В данный момент понимание Хёкджэ заключается в том, что падший учится признаваться священнику в своей слабости — в том, что он будет корить себя, если мужчина будет изнурять себя, как с другими падшими, что уже получили прощение и готовы переродиться. И, учитывая признание Хинима и его изменившееся решение — Хёкджэ придётся очень постараться, чтобы не волновать падшего, и при этом не выдать раньше времени, что он знает о настоящем имени Хинима, под которым тот должен был существовать в этом мире. Всё становится настолько запутанным и сложным, что священник убеждается — один он со всем этим не справится, так как с каждым из волнующих его вопросов мужчина нуждается как в совете, так и в поддержке. И падший, скорее всего неосознанно, помогает Хёкджэ, хоть и по своим причинам. — «Это ничто иное, как Божье провидение, и я верю, что однажды он сможет простить самого себя и доверить себя и свою душу Тебе, Господи…»       — Пожалуй, это единственное моё условие, а, точнее, просьба, — продолжает говорить падший, не то не догадываясь о мыслях священника, не то временно игнорируя их и никак не комментируя. — Я прошу тебя только об этом, и я…       Его прерывает Хёкджэ, бездумно подаваясь вперёд и порывисто обнимая Хинима за плечи. Мужчина ощущает, что ему приходится дышать чаще и глубже — настолько священник взволнован тем, что сказал ему падший. Хиним, как обычно, не совсем умело, но зато искренне и вполне прямо сказал, что он разрешает мужчине молиться за него. Теперь Хёкджэ может смело упоминать Хинима и под его текущим именем в своих молитвах, и не испытывать чувства вины, что он делает то, что считает правильным, хоть и без согласия падшего. Конечно, молиться за одного человека под двумя разными именами — это несомненно нечто странное, о чём Хёкджэ ещё не приходилось слышать, но ввиду обстоятельств он надеется, что Господь услышит его скромную просьбу и, возможно, однажды Хиним найдёт своё спасение в вере. Сейчас это самое главное желание мужчины, о чём он намерен думать постоянно, пусть и не так открыто и навязчиво, как раньше.       — Спасибо тебе, Хиним, — тихо произносит священник, крепко обнимая падшего, так как он не в силах сдержать эмоции, охватившие его от столь важного для него разрешения. — Я обязательно исполню твою просьбу. Спасибо, что ты понимаешь, как это важно для меня… и для твоей души тоже.       — Моя душа хочет лишь, чтобы у тебя было как можно меньше поводов для беспокойства, — отвечает Хиним, несмело касаясь спины мужчины своими холодными пальцами и медленно проводя подушечками пальцев вдоль позвоночника, сверху вниз, словно этим жестом падший пытается успокоить одновременно и священника — и себя. — Особенно из-за меня. Так что, наверное, это попытка найти компромисс, ведь именно этому ты и учил меня всё это время. Не все твои уроки мне понятны, но… но я стараюсь, Хёкджэ. Правда стараюсь.       — Если тебе до сих пор что-то непонятно, то ты всегда можешь просто спросить, — в очередной раз предлагает Хёкджэ, не разжимая пальцев и позволяя себе немного постоять в такой неловкой позе, раз падший не возражает. — Позволь и мне постараться для тебя. Не в первый раз я допускаю ошибки, пытаясь прояснить для тебя понятия о вере, но я благодарен тому, как ты проявляешь терпение и продолжаешь доверять мне. Для меня это многое значит.       — Признаться, я сам этому удивлён, — посмеивается падший, немного наклоняя голову набок и рассматривая что-то в окне, которое уже не мешало бы закрыть, чтобы священник не продрог. — Ведь я совершенно не обладал терпением, пока не встретил тебя. А что касаемо вопросов… пока у меня есть только один.       — Какой? — мужчина негромко смеётся в ответ, ощущая удивительное тепло в своей груди от расслабленных смешков Хинима, и отстраняется, с любопытством оглядывая падшего. — Возможно, я смогу ответить на него уже сейчас?       — Может, и сможешь, — падший загадочно усмехается и, убирая руки со спины мужчины, медленно проводит большим пальцем по своей нижней губе, оценивающе осматривая священника. — Не проверим — не узнаем, верно ведь, Хёкджэ?       — Так что за вопрос? — из состояния покоя и радости мужчину слишком быстро отбрасывает в цепкую хватку назревающей паники: ему снова становится трудновато дышать, а Хиним, не отводя своего пристального взгляда, так пугающе подаётся ближе, практически вжимая священника в этот злосчастный подоконник, после чего протягивает руку дальше, за спину Хёкджэ, чтобы уверенным движением закрыть окно, оставляя лишь режим микропроветривания, пока у мужчины, чего доброго, не начали синеть губы от холода. — Пожалуй, мы сумеем отыскать ответ перед тем, как отправимся отдыхать, если вопрос окажется гораздо проще, чем ты думал.       — Ну, может, он и вправду простой. По крайней мере, ты и выглядишь и ведёшь себя всегда так, словно этот вопрос для тебя действительно не составит труда, — практически тут же соглашается Хиним, покачивая головой. — А спросить я хочу вот о чём. Как у тебя получается любить всех на этом свете? Как ты находишь в своей душе столько места для любви?       Вопрос, заданный священнику, не должен быть неожиданным — падший часто говорил мужчине о том, что его поражает стремление Хёкджэ думать о всех хорошо, но почему-то именно сейчас слова Хинима застают священника врасплох. Мужчина оказался совершенно неготовым к вопросам о братской любви ко всем людям и совсем иной, более благоговейной любви к Господу. Возможно, к этому совсем не располагал момент или же ввиду характера падшего Хёкджэ ожидал совсем другого вопроса — у священника так и не получается понять, и из-за этого ответ так быстро и не находится.       — Я… не думаю, что в моём сердце так много любви, как ты думаешь, — тихо признаётся мужчина, отводя взгляд и упорно рассматривая тёплые серые носки на своих ногах. — Я… воспитываю это в себе. Но это не всегда просто.       — Стоп, что?! — Хиним опирается ладонями о подоконник, по обе стороны от Хёкджэ, и наклоняется немного вперёд, пытаясь понять, что говорит ему священник. — Но я же вижу, насколько ты искренний. Ты не лжёшь в своей любви к людям. Ты действительно любишь всех, и я не понимаю, как тебе это удаётся.       — Возможно, ты видишь результат, — мягко возражает Хёкджэ, покачивая головой и, не выдерживая возникающего напряжения, неловко вырывается из западни, что устроил ему падший, торопливо приподняв руку Хинима и практически поднырнув под неё, после чего спешно священник спешно отходит к дивану и садится на него, не особо представляя, как и что следует ответить падшему. — Кажется, и в этом вопросе ты слишком хорошо думаешь обо мне. Я стараюсь любить всех, потому что в первую очередь люблю Бога и доверяю ему всего себя. У меня нет шанса на ту любовь, которую испытывал ты. Я — просто трус, который отверг все земные чувства, так как боялся их больше любой земной кары.       — Так, а вот сейчас ты точно глупости говоришь, — на удивление, падший не злится, и уж тем более, не отворачивается от Хёкджэ, уничижающего себя, хотя к последнему священник был готов и в какой-то мере даже ожидал этого. Хиним, совершенно напротив, не покидает мужчину, а подходит ещё ближе, неторопливо, как будто выжидающе, проверяя, не сбежит ли Хёкджэ снова. Но без столь однозначных попыток загнать его в угол священник и не будет сбегать, так как попросту не хочет этого делать, потому Хёкджэ лишь виновато наблюдает за тем, как падший садится рядом и, помедлив, чуть было не кладёт руку ему на колено, но, вовремя сдержавшись, убирает её ближе к себе. За последний жест священник сейчас особенно признателен Хиниму, так как он ощущает, что, как только падший попробует к нему прикоснуться, мужчина тут же сдастся и снова сбежит, помчавшись без оглядки, туда, где навязчивые мысли не будут терзать его так сильно. — «Отец Небесный, помилуй меня грешного», — практически вопит Хёкджэ в своём разуме, зажмуриваясь, и коротко встряхивается, пытаясь привести мысли в порядок. — «Снова я поддаюсь дурным помыслам, Господи, потому смиренно уповаю на Твою милость и молю Тебя о защите от греха…»       — Ох, Хёкджэ, ты явно запутался, — мягко произносит падший, после чего священник ощущает, как его за плечи бережно, но крепко обнимают и осторожно тянут к себе, вынуждая мужчину залезть с ногами на диван и немного навалиться на холодное плечо Хинима. — Может, к психологу тебя сводить, а? Ну глупости ведь о себе думаешь.       — Может, ты просто слишком мало меня знаешь? — слабо улыбается Хёкджэ, доверчиво прислоняясь щекой к плечу падшего и стараясь дышать как можно глубже, чтобы успокоиться. — За всё это время ты явно убедился, что я простой человек, который тоже часто ошибается и поддаётся порокам… порой, даже чаще, чем другие.       — Это да, ты тот ещё дурачок временами, — ворчит Хиним, отчего священник негромко смеётся, признавая свои слабости, после чего падший продолжает. — Но я о другом. Ты продолжаешь верить в то, что я хороший, молишься за всех людей, да даже в доброе сердце Шивона веришь, хоть шансов на это с каждым днём всё меньше. Пусть ты не считаешь так изначально, но ты со временем убеждаешь себя в этом, и потому у тебя появляются силы двигаться дальше и относиться ко всем по-доброму и с любовью. Мне на это никогда не хватало ни понимания, ни сил, ни любви, потому для меня это кажется подвигом. И с тем, как сильно ты ругаешь самого себя за малейшую провинность, я ещё больше теряюсь в догадках, как у тебя получается оставаться с такой чистой душой. Ты необыкновенный, Хёкджэ, и с этим ничего не поделать.       — «Ты тоже, Хиним», — слова чуть было не срываются с губ священника, но тот помалкивает, надеясь, что падший не услышит его мысли. — «Ты тоже необыкновенный, и твоя душа тоже может получить исцеление и отпущение грехов, как и у других падших. Но почему же ты до сих пор отказываешься от этого…»       — В особенности, я никогда не понимал, как у тебя так получается думать хорошо о Шивоне, — вздыхает Хиним, мягко поглаживая мужчину по спине. — Уж и так думал, и этак. И считал, что это из-за долга, ведь он выше тебя по сану, и на твою доверчивость списывал. Но всё равно всё упирается в твою любовь к ближним, такую светлую и чистую, что назвать её трусливой язык просто не повернётся. Ты не бежишь от чувств, Хёкджэ, ты их преобразуешь в нечто прекрасное.       — «Тогда почему я ощущаю, словно совершаю что-то неправильное?» — вопрошает священник в своей голове, но падший не слышит или попросту игнорирует мысли Хёкджэ, не желая отвечать на невысказанный вопрос. Никакого ответа мужчине не посылает и Бог, потому мужчине приходится смириться с тем, что он не всегда будет получать ответы на свои вопросы, что, с появлением Хинима на его жизненном пути, стало происходить с ним гораздо чаще. Священник не знает наверняка, но продолжает верить в промысел Господа, надеясь, что рано или поздно ему удастся понять всё то, что терзает его разум, душу и сердце. Главное беспокойство Хёкджэ сейчас в том, что все три внутренних голоса практически единогласно выносят важный вердикт — с кем связаны практически все размышления и волнения священника.        — «Хиним. Меня крайне беспокоит то, что с ним происходит сейчас — и что ждёт его дальше», — понимает мужчина, но для обдумывания этой мысли потребуется далеко не один день. Сейчас Хёкджэ следует довольствоваться малым: падший разрешил священнику молиться за него, и священник обязательно воспользуется этим разрешением со следующего утра, отныне и впредь.