LII.
5 декабря 2020 г., 18:59
Хиним бы и рад убедить самого себя, что ситуация налаживается, но это у него не получается — Хёкджэ по-прежнему что-то беспокоит, из-за чего душа священника то и дело поблёскивает, как будто издевательски поворачиваясь к падшему тёмной стороной, недоступной и неразгаданной. Падший не может понять, с чем связана эта чернота, потому и не находит способа излечить мужчину, так как его возможности не безграничны: Хиним далеко не один раз пытался прикоснуться к душе священника, стараясь стереть это тёмное пятно, отделить от искорки, что мучается от неизвестного им недуга, но никакого результата падший не добивается. — «Йесон, вот тут твоя помощь была бы как раз кстати», — то и дело думает Хиним, недовольно мотая головой и наблюдая за тем, как Хёкджэ устало дремлет на диване, укрытый тёплым одеялом. — «Несносный мальчишка. Мог бы и дать напоследок какую-то подсказку, что мне со всем этим теперь делать».
Падший уверен, что он не злится на Йесона за его выходки, но столь резкое исчезновение Хранителя Памяти для Хинима стало одновременно и благой вестью, самой желанной и, как ему казалось, вовсе недостижимой — и в то же время обескураживающей и выбивающей его из колеи новостью. Хиним не так уж и часто полагался на Йесона, особенно с тех пор, как он нашёл Хёкджэ, но порой сероволосый падший давал не такие уж и плохие советы, которые сейчас бы наверняка пригодились.
Падшему совершенно не с кем посоветоваться – часть своих тревог он мог доверить только Хранителю Памяти, а сам Хёкджэ даже ввиду своего доброго сердца не сможет подсказать Хиниму выход, так как знает о своей душе и того меньше. — «Вот что мне с тобой делать, Хёкджэ?» — с непривычной для него мягкостью думает падший по ночам, преданно сторожа сны священника. К счастью для Хинима, в последние вечера мужчина спит вполне спокойно, его больше не мучают кошмары, как было после того, как их покинули Кю-а и Итук. Сейчас, с расслабленным выражением лица, не терзаемый во сне никакими кошмарами, Хёкджэ выглядит особенно красивым, практически завораживающим, так как Хиним буквально теряет счёт времени, когда коротает ночи, наблюдая за спящим священником.
Хёкджэ поражает его всё больше: после их последнего разговора этот темноволосый мужчина начинает гораздо чаще улыбаться, становится более покладистым и наконец-то высыпается и походит на человека, а не на неудачный опыт некроманта. Священник с энтузиазмом уцепился за разрешение Хинима молиться за его душу, но, как Хёкджэ и обещал, он больше не наседает напористо и даже раздражающе в вопросах веры, как прежде. Понятно, что тот же Ёнун, к примеру, сталкивался с более навязчивыми представителями церкви, потому для него поведение мужчины казалось осторожным и вполне даже мягким, но самому Хиниму пришлось несладко, пока они с Хёкджэ пытались найти хоть какой-то компромисс в этом вопросе — священник долгое время отказывался принимать позицию падшего касаемо спасения его души, а сам Хиним лишь откровенно высмеивал не особо успешные потуги Хёкджэ обратить его в веру. Сейчас же, когда они через многое прошли вместе, поддерживая и направляя друг друга, падшему намного легче наблюдать за мужчиной и слушать, как тот молится от чистого сердца, даже за такую потерянную душу, как у самого Хинима, особенно если учесть при этом, что священник не ведёт никаких душещипательных бесед, которые были необходимы для покаяния всей команды «подопечных» Хинима.
Помимо самого священника и неизвестности насчёт того, как и когда падшие переродятся и вернутся к реальной жизни, Хинима беспокоит и тот самый загадочный Хичоль. Хёкджэ упоминает этого непростого человека в разговорах с такой всепоглощающей мягкостью и нежностью, с таким смущением опускает голову и отводит взгляд, что падшему хочется пойти против данных священнику обещаний, найти этого самого человека, и сделать так, чтобы тот узнал о чувствах Хёкджэ. — «Наверняка Йесон потому и спрятал его», — предполагает Хиним, но, увы, доказать или опровергнуть свою же теорию он неспособен, так как правильный ответ может дать лишь сам Хранитель Памяти, а тот, в свою очередь, после обретения новой жизни потеряет свой дар и свою особенную память. Как ни крути, падшему совершенно не с кем посоветоваться и в этом вопросе, а незадолго до своего ухода Хранитель Памяти и вовсе начал вести себя странно: говорил ещё большими загадками, уклонялся от необходимости отвечать на прямые вопросы, и, разумеется, полностью игнорировал вопросы о Хичоле, переводя тему на что-то другое.
— «Он явно что-то знал», — рассуждает падший, сидя на краю дивана и поправляя край одеяла, спадающего с плеча Хёкджэ. — «И, видимо, устроил всё это и за спиной самого Хёкджэ. Он был так растерян, когда я заговорил про этого Хичоля… Да кто же он такой, в конце концов?»
Также Хиним то и дело задумывается о том, каково было другим падшим, когда священник много дней и ночей вымаливал их души перед Богом, проводил исповеди и учил подопечных Хинима, как найти в самом себе свои грехи, даже если кажется, что их нет. В своих же грехах падший осведомлён, как ему кажется, оттого он и до сих пор не видит смысла в таких стараниях мужчины ради него. Но Хинима не покидает мысль, что наблюдать за привычными утренними и вечерними ритуалами Хёкджэ ему очень спокойно, как будто чужое умиротворённое состояние залечивает и часть его болезненных ран. — «Если у меня возникают такие ощущения, то что испытывает в такие моменты он сам?» — вопрошает падший, не получая ответа, что его несомненно злит. Хёкджэ кажется открытой книгой и весьма искренним человеком, но какие-то аспекты по прежнему недостижимы для Хинима, оттого падший с трудом сдерживает своё любопытство. Душа священника одновременно такая буквально кристальная и понятная для темноволосого падшего — и в то же время так загадочна и таинственна, что Хиним то и дело ловит себя на мысли, что если бы было можно, то он бы попросту разорвал все преграды в виде плоти, костей и крови, всё, что мешает ему добраться до неё, раскрыть все её секреты, овладеть ею в полной мере. Но при этом обязательно пострадает Хёкджэ, а этого Хиним допустить никак не может, потому эти дурманящие позывы остаются таковыми, не собираясь воплощаться в реальности.
В голове падшего регулярно происходит безжалостная схватка между тем, что правильно, и тем, чего он так отчаянно желает. Он был уверен, что усвоил урок, полученный от Шивона, ставшего впоследствии патриархом, но рядом с Хёкджэ Хиним постоянно думает о том, что он до сих пор не знает многого, до сих пор не научился понимать людей и их мотивы, ведь все заветы, которые падший установил для себя, наблюдая за другими, обжигаясь и теряя всякую надежду — все эти правила, которые Хиним установил, чтобы его ребята были в безопасности, оказались совершенно бесполезными рядом с Хёкджэ. Этот молодой священник, невзирая на свой чрезмерно мягкий характер, оказался достаточно упрямым и порывистым, чего падший никак не мог предугадать. Даже Хранитель Памяти, наблюдая за первыми попытками Хинима найти общий язык с этим мужчиной, то и дело удивлялся тому, как ведёт себя Хёкджэ. — «Он кажется предсказуемым, но каждый раз он снова и снова поражает меня своей внутренней силой…» — убеждается Хиним, не без улыбки вспоминая, как он прощупывал внутренний стержень священника, чтобы понять, как далеко ему можно зайти в своих выходках. И опасения его не подвели — падшему пришлось принять правила, на которых Хёкджэ согласился им помогать, что Хинима очень удивило.
С Шивоном в своё время было намного проще: юный священник взахлёб тараторил о Боге и его величии, и чуть ли не каждый свой шаг подкреплял молитвой и обращением к Всевышнему. Хиним, нисколько не разбирающийся ни в религии и вере, ни в священнослужителях, ошибочно принял это рвение за искренность — и жестоко поплатился за свою ошибку, когда пришло время расплаты. До сих пор падший испытывает благодарность к Богу, хотя бы за то, что по стечению обстоятельств он не успел привести к мужчине, с которым Хиним переспал, никого, кроме Гренки. — «Что бы было, если бы он кого-то ещё увидел….»
Вздрагивая, словно его окатили из ледяного душа, Хиним передёргивает плечами, после чего протягивает руку назад, через бок, чтобы потрогать пальцами свою спину. Он не может не признавать очевидного — после того, как все падшие получили прощение Господа и отправились в Чистилище, чтобы подготовиться для перерождения, его шрамы стали ныть ощутимо меньше, а часть и вовсе исчезли, как будто их и не было никогда.
— Хёкджэ прав, — невозмутимо произнёс Йесон в одну из их с падшим встреч наедине, после того, как осмотрел спину Хинима. — Их стало меньше, и это явно связано с нами. Он довольно умён для человека, который знает о нас совсем мало. Значит, и с остальными всё пройдёт хорошо. Можешь не переживать на этот счёт. Вот только, зная тебя, два шрама так и останутся.
— Ну, это уже не твоя забота, — пробурчал Хиним, надевая футболку и пиджак, когда Хранитель Памяти отступил от него. — Раз это подтверждение того, что вы сможете переродиться — то это то, что мне нужно.
— Может, он и в этом тоже дело говорит? — уточнил Йесон, обходя падшего, чтобы встать к нему лицом к лицу. — Ну было и было, чего на него зло держать. Все мы остались не безнадёжными, Хёкджэ так старается ради нас, да и тебя пытается переубедить. Может, он и правда сможет переубедить Шивона…
— Нет, — хмуро рыкнул падший, вскидывая голову и обнажая свои зубы, неосознанно начиная злиться от упоминания патриарха, который не просто разбил сердце Хиниму, но и задел его куда больнее, чем можно представить, ударил в самое уязвимое место, когда проклял остальных падших, за что Хиниму пришлось расплачиваться посредством ужасной пытки, от последствий которой он не сможет оправиться никогда. — Нет ему веры, и не смей больше вспоминать о нём. Я не дам Хёкджэ пойти тем же путём.
— Ты должен понять, что это не твоя вина, — вздохнул Хранитель Памяти, отступая назад и примирительно поднимая руки и разворачивая их ладонями к падшему, чтобы показать, что он признаёт своё поражение. — Ладно, я сдаюсь. Мне ты всё равно не веришь в этом вопросе. Посмотрим, что будет делать Хёкджэ дальше.
— «Это не твоя вина», — голос покинувшего их Йесона продолжает звучать в голове Хинима, перекликаясь с мягким и уверенным голосом Хёкджэ. — «Это не твоя вина, Хиним. Ты не виноват». Но падший не просто не верит в это, он убеждён, что именно из-за его симпатии к красивому священнику, впоследствии ставшему патриархом, всё и пошло неверным путём, ведь именно после его слишком смелых действий Шивон и изменился до неузнаваемости. — «Я не могу быть счастлив сам», — уже давно признал падший, практически не сожалея об этих выводах, которые он сделал. — «Разве что из-за ребят, когда они вернутся в эту жизнь, как положено. С Хёкджэ я не допущу такой ошибки, как с ним».
Но падший привязался к этому доброму мужчине, когда узнал его получше. Каждая его привычка, каждое его действие, которое падший на всякий случай начал считать проявлением гордыни и похвальбы, пропитано мягкостью и любовью: к людям, к падшим, к Богу, что Хиним сам не замечает, как начинает меняться, находясь рядом с Хёкджэ. Все те цепи и оковы, что он навесил на себя, на которые падший бросался разъярённым зверем, истязая себя всё больше и находя утешение в этой жертве, — они постепенно спадают с Хинима, одна за другой, как будто чья-то тёплая рука своим касанием снимает их, так бережно и мягко, что падший даже не замечает этого сразу, а когда начинает понимать, что происходит — то цепь уже лежит на земле, перед его лапами, и не мешает двигаться вперёд, не врезается в его плоть, разрывая её острыми, неотёсанными краями.
Конечно, в чём-то с этим священником было сложно: сперва падший не понимал, как с ним общаться, потом, после череды безумно знакомых ему ссор, Хиним действительно боялся довериться этому мужчине, боялся, что он сам, своими же действиями, снова всё испортит, снова настроит против себя и ребят ещё одного священнослужителя. Но, так или иначе, через каждую неприятность они проходили вместе, бок о бок, даже несмотря на то, что казалось, будто падший и священник в очередной раз разошлись по разные стороны одного испытания. В какие-то моменты Хёкджэ первый шёл на примирение, что для Хинима было удивительным, ведь из своего опыта он прекрасно помнил, какими могут быть священники, равняя всех по тем примерам, что падший видел лично. Через такие же «рамки» пришлось пройти и Ли Донхэ, когда Хёкджэ сумел найти нужные слова, чтобы убедить молодого учителя в своих искренних намерениях помочь ему.
Но в какие-то моменты и мужчине было безумно сложно с падшим, и Хиним это замечал. Падший то и дело находился рядом со священником, невидимым и неосязаемым, и колебался, наблюдая за тем, с каким отчаянием Хёкджэ вымаливал у Господа прощение за его порывистость, за его вспышку гнева, которую священник не смог удержать под контролем. Падший не уверен, что его сердце ещё при нём, но от вида того, как мужчина укоряет себя за малейшие промахи, как тот искренне переживает за подопечных Хинима, и как Хёкджэ любой ценой, переступая даже через неодобрение падшего, пытается позаботиться о нём, извиниться за него перед Богом, — от всего этого падшему становится безумно стыдно, что он причиняет мужчине такие страдания. Но, после того, как остальные падшие отправились в Чистилище, благодаря помощи Хёкджэ, падший принимает решение, которое определяет его будущее. После того, как священник предлагает ему остаться, Хиним решает, что он будет сопровождать эту добрую душу до конца его земной жизни, оберегая Хёкджэ от любых невзгод.
За повседневными занятиями и заботами Хиним постепенно забывает о том, что он не существует по-настоящему в этом мире: падший провожает Хёкджэ в собор и встречает, когда нужно возвращаться домой, он постоянно навещает их общих знакомых, подсказывая священнику, когда его визит будет наиболее желанным для людей, занятых и своими заботами. Хиним учится заниматься и домашними делами, так как ему очень приятна искренняя и светлая похвала от Хёкджэ, даже невзирая на то, что он совершает ошибки: падший то вымоет посуду чистящим средством для плиты, то развесит постиранные вещи на сушилке так, что потом Хёкджэ совершенно не может их прогладить, из-за чего всё приходится вывесить в ванной и включить горячую воду, чтобы от влажности и нагревающегося от кипятка воздуха складки хоть немного разгладились, — но священник совершенно не злится на Хинима и никогда на него не повышает голос из-за таких бытовых неурядиц. Мужчине как будто даже нравится участвовать в таких приключениях, так как он лишь беззлобно посмеивается над волнующимся падшим и всего лишь мягко улыбается, снова и снова повторяя:
— Это просто случайность. Ничего страшного, Хиним. Мы всё это исправим. Ты не виноват, всё хорошо.
Готовить же падшему нравится гораздо больше, так как мужчина почти не возражает против его кулинарных способностей и послушно ест всё, что Хиним готовит. Конечно, им пришлось оговорить некоторые моменты того, что во время важных постов они оба будут есть более скудную пищу, так как это правило Хёкджэ не может нарушить ни при каких условиях. На самом деле, священник пытался найти компромисс в том, что пост может соблюдать только он, но, раз падший тоже может изредка питаться, то Хиним яростно настоял на том, что и постные блюда он тоже сможет приготовить сам. В этом он согласен уступить, поскольку понимает, насколько для священника это важно. Да и кто он такой, чтобы что-то запрещать мужчине?
Но, благо, ближайший пост наступит нескоро, перед Рождеством, так что до выпавшего снега Хиним может не переживать и безболезненно для души священника познакомить его с некоторыми вкусностями, в частности, сладостями. Конечно, все те вредные продукты, которые особенно любят дети, падший старается проходить в супермаркетах, так как прекрасно понимает, что никакой пользы в них нет, но вот печенья различного рода, продаваемые в прозрачных пакетах, пришлись Хёкджэ по вкусу. Вместе с ними священник нашёл свою маленькую слабость в виде хрустящих вафель, так что, замечая, что дома в очередной раз становится пусто в ящике для вкусностей, падший то и дело берёт пачку-другую, чтобы вечером Хёкджэ мог радостно ими похрустеть, запивая сладость своим травяным чаем. На магазинные пакеты чая с отдушками священник так и не смотрит, так что и Хиним перестал заглядывать в эти отделы.
Разумеется, падший бы не простил себе, если бы все продукты пришлось покупать на деньги священника, потому он то и дело тайком уходит на различные подработки, стараясь делать это как можно незаметнее, чтобы Хёкджэ не задавал никаких вопросов. Но, кажется, мужчина смирился с желанием падшего зарабатывать самостоятельно, потому споров касаемо бюджета у них практически не возникает.
Вот и в этот вечер они вдвоём возвращаются из магазина, с пакетами, наполненными продуктами. Падшему не страшны ни холод, ни жара, но по настоянию священника ему пришлось приобрести на какой-то распродаже пальто, которое выглядит, как зимнее, по крою напоминающее шинель, но по факту не помогающее Хиниму никаким образом. Падший не возражал против такого приобретения исключительно потому, что он часто сопровождает мужчину как видимый в этой реальности человек, потому его вид, в одной лишь футболке и пиджаке поверх, особенно зимой, будет вызывать много вопросов. Да и понимать, что в шкафах Хёкджэ теперь есть и его личные вещи, всё-таки приятно, даже для Хинима.
— Знаешь, у меня хорошие предчувствия, — признаётся Хёкджэ, оборачиваясь к падшему и улыбаясь, поправляя свободной рукой на своей шее шарф, который отдал ему падший много дней назад. — Мне почему-то очень хочется навестить Донхэ. Как думаешь, будет ли уместно сходить к нему в ближайшие дни?
— К Донхэ? — падший задумывается на несколько мгновений, вспоминая, каким он видел молодого учителя в последний раз, после чего одобрительно кивает. — Да, вполне. Они с Хеён делают большие успехи. Как раз похвастаются тебе. Она молодец.
— Слава Богу, что они легко нашли общий язык, — улыбается священник, продолжая свой путь. — И с Ёнуном тоже. Надеюсь, что скоро падшие появятся в этой жизни и найдут их.
— Да, это верно, — соглашается Хиним и идёт следом за мужчиной, но внезапно перед ним словно вырастает стена, в которую падший практически врезается, из-за чего ему приходится резко остановиться и, насторожившись, шумно втянуть носом воздух, пытаясь понять, что происходит. — «Что-то не так».
— Хиним, ты чего? — священник быстро замечает, что падший не следует за ним, потому, обернувшись на Хинима, мужчина быстро подходит к нему, поставив пакет у своих ног, на землю. — Что-то случилось?
Падший застыл на месте, лихорадочно перебирая места, с которыми может быть связано его предчувствие. — «Что же, что же…» — его мысли мечутся, как у лиса, что услышал лай гончих собак, и знает, что его сейчас найдут. Время вокруг них не останавливается: случайные прохожие продолжают свой путь, машины всё также несутся по главной дороге неподалёку, и даже холодный ветер не стихает, тормоша волосы падшего, не скрытые шапкой, но сам Хиним неподвижен до тех пор, пока он не понимает, что на самом деле произошло.
— Я только что понял, что забыл купить печенье, — падший выкручивается молниеносно, заставляя себя состроить виноватую гримасу в надежде, что священник поверит ему. — Можешь вернуться и взять немного? А я пакеты домой отнесу.
— Ты правда так всполошился из-за печенья? — мужчина недоверчив, и Хиним прекрасно это понимает, но не сдаётся, продолжая убеждать Хёкджэ вернуться в магазин, ведь это — самый безопасный вариант для священника, если учесть, что сказать правду падший не может.
— Ты же знаешь, что я так люблю печенье. Пожалуйста, Хёкджэ, — Хиним вспоминает, каким тоном с ним обычно канючил Гренка, когда младшему что-то запрещали, и перенимает ту же тактику, начиная переступать с ноги на ногу и растягивать слова, как ребёнок. — Я не пойду туда один. Ждать меня тут ты замёрзнешь, а одного с продуктами я тебя не оставлю, тяжёлые ведь.
Священник колебается, и падший надеется, что Хёкджэ с ним согласится — не так часто Хиним что-то у него просил в бытовых вопросах, да и в чём-то падший не лукавил, ведь мужчина осведомлён о том, как Хиним любит сладкое. Хёкджэ задумчиво рассматривает Хинима, а тот вспоминает о различных жестах, обозначающих нетерпение и сильное желание получить то, что хочется, благодаря чему он достаточно естественно поджимает губы и немного наклоняет голову набок, отчаянно надеясь, что священник не предложит сходить в магазин на следующий день или вернуться обратно вместе. Предложение падшего в целом разумно и логично, и этим Хиним и подкупает Хёкджэ, так как тот попадается на эту уловку.
— Ну что мне с тобой делать... Хорошо, я схожу, — вздыхает мужчина, соглашаясь с просьбой падшего, и переставляет пакет к Хиниму, следя, чтобы продукты не выпали из него. — Тогда можешь пока разложить всё по полкам в холодильнике. Больше ничего не нужно?
Хиниму бы в самый раз предложить ещё какой-нибудь редкий продукт, который Хёкджэ проищет несколько минут в магазине, но в голову ему больше ничего не приходит, потому он яростно мотает головой и, улыбнувшись священнику, берёт его пакет в свободную руку, как можно спокойнее дожидаясь, пока Хёкджэ не скроется за поворотом, возвращаясь в магазин. После этого, не особо беспокоясь о том, что кто-то может его увидеть, Хиним вместе с пакетами переходит в пространство между мирами, чтобы как можно быстрее вернуться домой. — «Что им нужно, чёрт их побери?»
***
Через мгновение падший оказывается в квартире Хёкджэ, на самом пороге. Как можно тише поставив пакеты на пол, он вслушивается в происходящее в комнате и в два незнакомых голоса, которые шёпотом переругиваются между собой. — Может, ещё не поздно? Не нравится мне всё это. Давай уйдём, Хани… — тихо просит один голос, неуверенный и встревоженный. Его же перебивает голос второго мужчины, который явно раздражён поведением первого: — Я тебе предложил стоять на стрёме, ты не захотел. Дело плёвое, нам же сказали, что он одиночка. Никто не станет его искать, а мы будем уже далеко. Прекрати ныть, и лучше выгляни в окно, вдруг он возвращается. — Л-ладно, — нерешительно соглашается первый голос, после чего Хиним слышит тихие шаги по направлению к коридору. В темноте падший видит руку, что тянется к выключателю на стене, но первого мужчину тут же одёргивают: — Ми, ты совсем идиот?! Выдать нас хочешь? Иди к окну, кому говорю! Чем быстрее этот священник вернётся, тем быстрее всё закончится. — «Священник», — слово врезается в разум Хинима, отчего тот, тут же принимая человеческую форму, быстрыми шагами добирается до комнаты и резко включает свет, хмуро оглядывая двух ошарашенных мужчин перед собой. Один из «грабителей», коими падший ошибочно посчитал незваных гостей, белобрысый мужчина, коротко стриженый в области висков, в чёрной одежде и перчатках, тут же взводит курок пистолета, который он держит в руке, и направляет на Хинима, стараясь изображать из себя жестокого бандита, какими обычно те выглядят в боевиках и различных фильмах. — Стоять, — глухо командует мужчина, целясь в голову падшего и стараясь выглядеть как можно более грозно. — Так вы и есть тот самый отец Ли? Хиним не отвечает, переводя взгляд на второго мужчину, застывшего у окна. Им оказывается достаточно миловидный парень, изящно сложенный, довольно высокий и неловкий. Тот, замечая, что на него смотрят, тут же неуклюже топчется на месте, поднимая меховой ворот своей куртки и как будто желая спрятаться от испытывающего взгляда Хинима. — «Дилетанты», — насмешливо фыркает падший, возвращая своё внимание к мужчине с пистолетом, которого тот, нерешительный «взломщик» назвал Хани. Первая мысль, которая приходит Хиниму в голову, что пришедшие — грабители, отметается практически моментально: по Хёкджэ видно, что брать у него нечего. Пожалуй, даже бездомные в чём-то могут оказаться богаче, чем этот священник, готовый раздать на помощь другим все свои средства, и голодать, не искушая себя и мучая свой желудок. К тому же, Хинима насторожило то, что незваные гости знают о том, кто проживает в этой квартире, но совершенно не осведомлены тем, как Хёкджэ выглядит. Самым лучшим вариантом для падшего было бы милостиво прикончить этих нерешительных идиотов, что посмели вломиться в квартиру священника, но что-то его останавливает. Во-первых, он не успеет вынести тела до возвращения мужчины, так что придётся объясняться перед Хёкджэ. Во-вторых, если священник прознает о том, что Хиним убил двух человек, желая защитить его, то он придёт в такое отчаяние, что даже подумать страшно о том, что случится дальше. При этом падший понимает, что он не может просто выкинуть взломщиков из квартиры, так как те могут попробовать вернуться снова или даже подстеречь Хёкджэ у собора. Вдобавок Хиним знает наверняка, кто послал этих двоих, но заказчик просчитался в одной детали — мужчины, несмотря на то, что всё-таки оказались здесь, не до конца уверены в правильности своего решения, особенно первый, стройный парень у окна, которого второй взломщик назвал Ми. — «Был бы здесь Йесон, так мы бы просто стёрли им память, и дело с концом», — некстати задумывается падший, лихорадочно пытаясь придумать выход из ситуации. — «Как их вывести отсюда, чтобы они больше не вернулись и не навредили Хёкджэ?» С заказчиком Хиним намерен разобраться самостоятельно, но это можно будет сделать и потом. А как ему быть сейчас, с этими двумя людьми, которые не от хорошей жизни согласились убить священнослужителя, но при этом не уверены, что они правда готовы взять такой грех на свои души? — «Грех…. А что, если…» — Что вы здесь делаете, дети мои? — Хиним старается как можно точнее передать спокойный голос Хёкджэ, не забывая при этом смотреть то на одного мужчину, который наставляет на него пистолет, то на другого, который явно напуган таким внезапным появлением «хозяина квартиры» и может запаниковать в любую секунду. — Вам нужна помощь? — «Нужно уболтать их, как это делает Хёкджэ, и вывести из квартиры прежде, чем он вернётся», — решает падший, медленно делая шаг вперёд и протягивая руку к мужчине по имени Хани, ладонью вверх, прося таким жестом отдать ему пистолет. — «Может даже сам Хёкджэ сможет их направить, как и других. Вот только отдай пистолет, будь лапушкой…» — Стойте на месте, — Хани отшатывается назад и берёт пистолет обеими руками, наставляя его немного ниже, в грудь падшего. — Раз вы не удивлены, то прекрасно знаете, зачем мы здесь. — Раз вы здесь, то вам необходима помощь, — терпеливо повторяет падший, делая ещё один шаг вперёд и медленно поворачивая голову к некоему Ми, стараясь не совершать резких движений, чтобы Хани не среагировал случайным выстрелом. Пули не пугают Хинима, хоть и это будет неприятно, а вот адреналин, который тут же выработается у заказных убийц-новичков, может овладеть этими мужчинами, и тогда Хёкджэ будет попросту опасно с ними встречаться. Хиним решает действовать через второго мужчину, который изначально старался отговорить этого Хани от их задания, потому как можно спокойнее произносит: — Давайте вы отдадите мне оружие, и мы спокойно всё обсудим. Вы же понимаете, что совершите большой грех, верно? Высокий парень вздрагивает от слов, сказанных Хинимом, и в испуге смотрит на него, явно осмысляя услышанное. Падший сумел своими словами заложить зерно сомнения в душе Ми, и оно всё больше прорастало, с каждой секундой, Хиним видит это, потому и старается расположить этого мужчину к себе. Если он передумает и начнёт убеждать своего партнёра в неправильности этого поручения, то всё обойдётся. Падший изо всех сил сдерживается, чтобы не выдать, как он нервничает из-за того, что вот-вот может появиться Хёкджэ. Не умея молиться, не желая разговаривать с Богом и просить у него помощи для себя, Хиним не может сдержать единственную мольбу, которая практически срывается с его губ: — «Задержи его. Просто задержи. Я успею, только не дай ему…» — Хватит болтать, — Хани тоже сомневается в необходимости убивать священника, падший это видит, но мужчина оказывается более твёрд в своих намерениях, потому тот решительно сжимает рукоять пистолета своими руками, кивая своему партнёру в сторону коридора: — Выходи туда. Сейчас всё закончится. Желаете сказать что-нибудь перед смертью, святой отец? Хиним насмешливо улыбается, ровно до той секунды, пока не понимает, что Хёкджэ уже близко. Более того, тот уже подходит к подъезду, так что скоро он окажется в большой опасности. Единственное, что может сейчас предпринять падший — это дать бандитам-новичкам истратить на него все пули. — «Возможно, тогда их охватит суеверный ужас, и они сбегут, оставив Хёкджэ в покое». Принимая решение, падший широко улыбается и поднимает руки, не сопротивляясь мужчине с пистолетом. — «А что бы я сказал перед настоящей смертью?» — задумывается Хиним, после чего произносит ту же фразу, которую он сказал очень давно, при их знакомстве с Хёкджэ: — Я ни о чём не жалею. — Хани… — тихо возражает бандит, подошедший к проёму, ведущему в коридор, но мужчина, не слушая своего партнёра, дрожащим пальцем спускает курок, после чего в тишине комнаты раздаётся достаточно громкий выстрел, а затем падшего пронзает ощутимая боль в области груди. — «Чёрт, а ведь больно», — успевает подумать Хиним, бессильно падая на колени и почти не дрожащей рукой прикасаясь к белой футболке, которую выдал ему Хёкджэ, наблюдая, как по ткани расплывается тёмно-красное пятно. Удушливый, железный запах собственной крови тут же врезается в его нос, отчего Хиним морщится, вскидывая голову и недовольно оглядывая занервничавших бандитов. — «Ну вот, и как я это Хёкджэ объясню?» — Хани, что мы наделали! — вскрикивает парень, и хватает опешившего бандита за руку, потянув его в коридор. — Бежим отсюда, быстрее! — Никуда вы не… — пытается возразить Хиним, но закончить у него не получается. Падший пытается принять облик огромной собаки, раз притворяться уже бесполезно, но у него ничего не выходит. Бандит тянет своего напарника в коридор, что-то крича и практически со слезами умоляя того бежать и не добивать «священника», а Хиним мутным взглядом наблюдает за ними, не понимая, что с ним происходит. Падший не может принять даже бесплотный образ, чтобы излечить эту рану, а привычный холод, который он испытывал всё то время, сколько Хиним существовал в таком виде, становится не просто «холодным», а практически ледяным — тело падшего начинает дрожать и, пытаясь подняться, он под стихающие звуки в коридоре неуклюже валится на бок, пачкая руки и пол в своей крови. — «Я что, умираю?..»***
Хёкджэ, не совсем понимая, чего так Хиним всполошился из-за печенья, тем временем бредёт по улице, с небольшим пакетом, в котором лежат три пачки, что он приобрёл на всякий случай, зная, насколько падший привереда. Правда, на сердце священника всё равно очень неспокойно, но он полагает, что Хиним всё ему пояснит, когда Хёкджэ вернётся домой. — Может, он опять новый рецепт вычитал, и решил приготовить его без моего ведома? — вполне логично предполагает священник, и посмеивается, открывая дверь подъезда свободной рукой. Но зайти вовнутрь он не успевает: на лестнице слышен топот ног, после чего его отпихивает в сторону выбегающий наружу мужчина, с лицом, бледным, как мел. Белобрысый незнакомец, сжимающий в руке что-то чёрное, как будто задыхается от бега, настолько он спешит. Слыша, что за ним бежит кто-то ещё, Хёкджэ решает дождаться, пока незнакомцы выбегут на улицу, чтобы не мешать им. Но оказалось, что бегущих всего двое, и второй, довольно высокий парень, запинается на пороге подъезда, чуть было не растянувшись на ступеньках. — Ох, осторожнее! — Хёкджэ тут же реагирует и хватает незнакомца за локоть, помогая ему удержать равновесие и выпрямиться. — Вы не ушиблись? Незнакомец испуганно таращится на мужчину, быстро оглядывая его сверху вниз. Священник настороженно замолкает, тут же отпуская парня, на всякий случай. Ему очень хочется предложить этим напуганным мужчинам помощь, но что-то его останавливает, ровно как и этот неловкий парень определённо хочет что-то сказать, но того прерывает мужчина, что обернулся через плечо: — Уходим, живо! — Спасибо, — успевает пискнуть парень, после чего со всех ног этот высокий незнакомец кидается за вторым мужчиной, придерживая на голове спадающую шапку. Хёкджэ недоумённо провожает их взглядом и со вздохом заходит в подъезд. — «Кажется, у них что-то серьёзное… Господи, пусть у них всё наладится, по воле Твоей…» Но беспокойное чувство не покидает мужчину, потому, когда тот поднимается по лестнице и видит распахнутую дверь своей квартиры, с горящим внутри светом, он начинает беспокоиться всерьёз. — «Хиниму не нужны двери, чтобы зайти…» — Хиним? — громко зовёт он падшего, переступая порог квартиры и чуть было не падая, когда нога запинается за расставленные пакеты, из которых выпала часть продуктов. Хёкджэ включает свет в коридоре и оглядывает бардак, который падший развёл. Чувство тревоги всё нарастает, отчего сердце священника начинает биться чаще и быстрее. — «Что тут произошло, Отец Небесный?..» — Хиним? — Хёкджэ ещё раз зовёт падшего, доходя до комнаты, но, когда он видит Хинима, что лежит на полу, всего перепачканного кровью, рассудок и хладнокровие оставляют мужчину: он забывает обо всём, что видел даже секунду назад, и тут же кидается к Хиниму, падая на колени рядом с ним и пытаясь приподнять его за плечи дрожащими руками. — Хиним, что случилось? Ты поранился? Что… — Хёкджэ, — падший приоткрывает глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на мужчине, и с удивлённой улыбкой кашляет кровью, пачкая пальто священника. — А не получается, Хёкджэ, представляешь? Не получается… остановить… — Что?.. — мужчина дрожит от ужаса, не понимая, что происходит с падшим, пока не переводит взгляд на руки Хинима. Одной из них падший из последних сил пытается пережать какое-то место на своей груди, из которого и идёт кровь. В этот момент Хёкджэ теряется окончательно, так как всё, что до этого он знал о падших, идёт врознь с тем, что происходит сейчас. Он помнит, как Хиним дрался с тенью, которая желала захватить душу священника, и тогда мужчине казалось, что падшего поранить очень сложно, разве что если это сделает какое-то потустороннее существо. Но, когда он с трудом помогает Хиниму сесть, давая ему опереться спиной о диван, то Хёкджэ убирает его руку с раны и с ужасом видит в окровавленной футболке дыру от пули — в Хинима стреляли. — Кто это сделал? Что произошло? Хиним… — священник не знает, что предпринять, потому даже не может вспомнить, где у него в квартире лежит аптечка, и вообще, есть ли она. — Как помочь тебе? Господи, что же с тобой… — Так… холодно… — кашляет Хиним, после чего его глаза закрываются и падший валится на пол как безвольная кукла, не пытаясь ни принять облик чёрного пса, ни снова стать духом, чтобы исцелиться. — Хиним! Хиним! — Хёкджэ, не совсем понимая, что он делает, пытается встряхнуть падшего, но, благо, вовремя догадывается, что этим ему не помочь. — Я… я вызову скорую! Только не умирай, Хиним, я прошу тебя, только не умирай! Мужчина подскакивает на ноги и, чуть не падая от того, как трясётся от ужаса его тело, священник кидается в коридор, пытаясь найти свой мобильный телефон. Хёкджэ не знает, как он будет объяснять врачам обрубленные отростки на плечах падшего, его отсутствие в базе данных, ровно как и то, что вообще здесь произошло, но в одном он уверен — с Хинимом что-то случилось, и исцелиться самостоятельно он больше не может. — «Помилуй его, Господи, не дай погибнуть….»
